Текст книги "Листья лофиры"

Автор книги: Игорь Забелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Обычно спокойный, уравновешенный, Диаре Мусса говорит сейчас быстро, взволнованно, и в словах его – тревога. Лишь четыре процента территории Гвинеи заняты ныне девственным лесом, – человек одолел лес с помощью огня, но в самой этой победе таится губительное начало. Всегда и везде лес предохраняет почву от размыва, всегда и везде лес задерживает воду, не позволяя ей скатываться мутными потоками в реки. Но особенно велика роль леса в горных странах, таких, как Фута-Джаллон: почвы его маломощны, а тропические ливни могучи и упорны. На Фута-Джаллоне смыв почвы принял угрожающие размеры, а бурные дождевые паводки приводят к уменьшению запасов воды.

– Фута-Джаллон в переводе с фульбе означает «отец рек», – говорит Диаре Мусса и поправляет очки в роговой оправе. – Но отец может остаться без детей, если мы не восстановим лес.

Лес быстро восстанавливается сам – надо только не выжигать его. Брошенное поле за два года зарастает непролазными зарослями кустарников. За полтора-два десятилетия на месте пожарища поднимается непроходимый, опутанный лианами лес. Стало быть, если прекратятся пожары, быстро прекратится и смыв почвы.

Да, французы первыми поняли, что лес нельзя выжигать, и по-своему – приказами – боролись с поджогами. Но они не разработали никакой новой системы ведения хозяйства взамен подсечно-огневой: на сельскохозяйственных станциях специалисты занимались лишь разработкой методов повышения урожайности экспортируемых культур – ананасов, бананов… А сила традиции– страшная сила, тем более, что при почти сплошной безграмотности, племенной замкнутости новые веяния не проникали в деревню, и знания детей основывались на знаниях отцов, ничем по сути не отличаясь от них. Из века в век в конце сухого сезона гвинейцы поджигали леса и травы, из века в век после первого дождя они мотыгами-дабами или кольями вырывали в твердой, смешанной с золой земле лунки и бросали в них семена горного риса, фоньо, маиса, арахиса… Из века в век они собирали на удобренном золой поле два-три урожая, а потом земля истощалась, поле забрасывалось, и опять пылали пожары в конце сухого сезона.

Диаре Мусса рассказывает, что уже сейчас они пытаются иначе удобрять землю – выносят на поля срубленные Ветки, срезанную траву, которые быстро перегнивают. Потом он говорит о необходимости севооборотов, о запрещении распахивать склоны, о контурной вспашке… И вот, казалось бы, неожиданная деталь: даже навоз фульбе никогда раньше не использовали на удобрение, а в стране около миллиона голов крупного рогатого скота, и почти весь он – на Фута-Джаллоне… В ближайшие годы в стране будут организованы молочные фермы, фульбе-скотоводы постепенно перейдут на оседлый образ жизни, и тогда навоз начнут вывозить на поля…

В Пита, в здании комендатуры, нам преподносят подарок – меч кузнечной ковки; он вложен в красные кожаные ножны, вышитые белой рисовой соломкой и украшенные длинными кистями. Край славится умелыми кузнецами, оружейниками, вышивальщиками (это мужская профессия), корзинщиками… Интересно, что раньше гвинейцы использовали в качестве плавильных печей крупные термитники, которые то и дело попадаются в саванне. Одну из таких печей мы видели в районе Далабы.

А разговор в комендатуре идет, разумеется, о кооперировании сельского хозяйства в Советском Союзе. На этот раз в нашем распоряжении больше времени, чем в Маму, и мы тоже расспрашиваем руководителей района о сельском хозяйстве, о коллективных полях, о формах взаимопомощи.

Есть у гвинейцев, как и у многих других африканских народов, хорошая традиция: в дни сева или уборки урожая молодежь деревни приходит на поля стариков и под частую веселую дробь тамтамов безвозмездно помогает немощным, сеет или убирает урожай… В Гвинее никогда не было частной собственности на землю – она принадлежала деревне, и староста распределял ее между семьями. И ныне земля в республике не продается и не сдается в аренду. Но была раньше в Гвинее особая форма землевладения, были поля, на которых их хозяева сами не работали: я имею в виду поля, принадлежавшие кантональным вождям. Институт вождей получил особое распространение именно на Фута-Джаллоне. Этих самых «вождей» придумали и насадили французские колонизаторы после захвата Фута-Джаллона. Разделив Фута-Джаллон на кантоны, французы поставили во главе их представителей местной знати, а то и просто приглянувшихся им проходимцев. «Вожди» получали жалованье от французской администрации и следили за порядком в своих владениях… Вот эти самые «вожди» и заставляли подвластное им население бесплатно работать на своих полях… Ненависть народа к «вождям» была столь велика, что их прогнали еще до провозглашения независимости. Под нажимом прогрессивных гвинейцев французская администрация в 1957 году была вынуждена согласиться с отменой столь удобного для нее института «вождей», и эта победа явилась прелюдией независимости: феодальная знать не смогла повлиять на исход референдума, изгнавшего колонизаторов.

Земли изгнанных «вождей» и всяческих окружных старост называются в Гвинее коллективными полями: они принадлежат теперь государству, и молодежь, продолжая старую традицию коллективно обрабатывать поля, с песнями и музыкой возделывает их, и старая традиция постепенно видоизменяется в новые формы коллективного труда на благо своей страны.

Раньше было так: в конце сезона дождей, когда крестьяне собирали урожай, в деревнях появлялись скупщики и, ловко сбивая цены, по дешевке скупали сельскохозяйственные продукты. В канун следующего сезона дождей, в марте – апреле, когда запасы продуктов в деревнях истощались, скупщики вновь появлялись, но уже в роли продавцов: по ценам, завышенным раза в три, они сбывали крестьянам у них же купленные продукты…

Я спрашиваю о выжигании лесов и получаю ответ: да, трудно бороться с этой традицией, но разъяснительная работа ведется постоянно, а поскольку в деревенских советах теперь заседают не только старики, как было до независимости, но и молодежь, руководство района не сомневается в успехе: молодежь легче усваивает новое…

Я долго ждал встречи с Диаре Мусса, думал о нем еще в Москве, собираясь в Гвинею. Внешне все получилось так, как хотелось. Но мы уже прощаемся: нашу группу ждут в Лабе, и нельзя задерживаться в Пита. Спешка несколько скомкала встречу, были сказаны лишь общие, взятые с поверхности слова, и не получилось того, что называется дружеской беседой.

Я уезжаю с чувством вины перед Диаре Мусса, но успокаиваю себя мыслью, что встреча наша – не последняя: и Диаре Мусса открыт путь в Москву, и мне все определеннее кажется, что как ученый, физико-географ, я не пройду мимо проблем, волнующих моего друга из Пита, что Африка займет в моей жизни еще большее место, чем занимала до сих пор… Диаре Мусса протягивает мне на прощание два ореха кола – белый и розовый, а кола – символ дружбы, братства у гвинейцев…

Значит, до новой встречи, Диаре Мусса!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В Варшаве, в старой части города, неподалеку от популярного среди молодежи кабачка «У крокодила», есть дом, имеющий один примечательный штрих. В годы войны варшавское «Старо Място» было почти нацело разрушено, и когда после войны разобрали развалины, то нашли под ними уцелевший портик от средневекового дома. Его не снесли, наоборот, бережно сохранили и вмонтировали в новый жилой дом – портик образует один из его подъездов… Там же, в старом городе, развалившиеся дома обнажили крепостную стену-барбакан, к которой позднее пристроились жилые дома, совершенно скрыв ее. О существовании этой стены не подозревали даже специалисты историки и архитекторы… Варшавяне превратили барбакан в исторический памятник: расчистили вокруг него пространство, надстроили, использовав кирпичи старого замеса из стен разрушенных средневековых костелов…

Было бы наивно усмотреть в подобных действиях лишь заботу о памятниках старины, и не случайно Варшава вспомнилась мне на Фута-Джаллоне.

Завоеватели всегда стремились отнять у покоренного народа его историю, объявить его «внеисторическим», несамостоятельным, нуждающимся в особой опеке… И неизменно политика всяческих угнетателей вызывала резкую ответную реакцию: задетая гордость пробуждала самосознание народа, желание утвердить свою историю в общей истории человечества, вызывала повышенный интерес к памятникам, в которых запечатлено прошлое, способствовала бережному отношению к ним…

Представление об африканцах как о народах, лишенных собственной истории, стало общим местом в пухлых сочинениях буржуазных историков. Кайзеровские и нацистские борзописцы, между прочим, с одинаковой легкостью лишали исторической роли в общем прогрессе и славян, и африканцев. Для этих и им подобных «историков» прошлое Африки сводилось к деятельности всяческих европейских конкистадоров, типа тех, чьи монументы свалены в Конакри возле стен Национального института исследований и документации.

Европейские народы, как бы ни была трудна, подчас трагична, их историческая судьба, все-таки издавна располагали своей интеллигенцией, своими учеными, способными восстановить истину о прошлом народа… Положение африканцев в этом смысле хуже. Первые ученые-африканцы, занявшиеся изучением истории своего континента, уже работают в странах, расположенных южнее Сахары. Но они пока малочисленны, разрозненны, и далеко не сразу удастся им развернуть широкие исследования….

Древнейшие останки человекоподобных существ найдены в Африке в Танганьике… Сорок тысяч лет тому назад в бассейне Конго сложилась своеобразная местная культура… Интересна африканская культура Зимбабве в бассейне Замбези и Лимпопо в Южной Африке, – неизвестно даже, когда она возникла и когда погибла, что за народ строил печи для выплавки металла, храмы, создавал рудники, каналы, пользовался денежными знаками; культура Зимбабве до сих пор «изучалась» преимущественно авантюристами, искавшими – и находившими– там золотые украшения… Любопытно бронзовое искусство Бенина, страны, некогда существовавшей в Западной Африке…

Это не только удивительно интересно – прочитать историю целого континента… События последних столетий, право же, заставляют нас, современных европейских ученых, почитать своим прямым моральным долгом способствовать восстановлению правды о прошлом африканских народов, участвовать в изучении его.

Одним из первых изучением доколониальной истории Африки занялся прогрессивный французский историк, ставший после освобождения страны директором Национального института Гвинейской Республики.

Мы познакомились с ним в Конакри.

Раньше он не раз приезжал в Африку, этот средних лет, лысеющий человек со шрамом у левого виска и подергивающимся веком левого глаза, – приезжал и уезжал. После провозглашения независимости, когда началось массовое бегство его соотечественников во Францию, он перевез семью в Гвинею и решил навсегда поселиться в Конакри.

Директор водил нас по залам института, пока не имеющего научных работников, показывал собранные в лесных районах ритуальные маски идолопоклонников герзе, загадочные каменные статуэтки, найденные в Гвинее (местные племена не режут по камню), рассказывал об истории народа фульбе.

Город Лабе, к которому мы сейчас подъезжаем, – это древнейшее поселение фульбе на Фута-Джаллоне: они появились здесь еще в XVI веке и пришли как будто бы с севера… Но откуда – с севера?.. Женщины фульбе долгое время носили традиционную прическу в виде высокого гребня, чем подчеркивали свое особое положение: в отличие от других гвинеек они не носили тяжестей на голове. Ныне эта прическа уже не в моде, и дамы фульбе носят на головах ведра и тазы точно так же, как и дамы сусу… Сохранились только рисунки женщин с традиционным гребнем, да скульпторы, вырезая статуэтки из дерева, заостряют им макушки… А совсем недавно в западной Сахаре были открыты многочисленные наскальные фрески, среди которых оказались изображения женщин с характерной для фульбе прической-гребнем… Уж не предки ли нынешних фульбе оставили там портреты своих красавиц?.. Что предки фульбе принадлежали к средиземноморской расе, предполагалось и раньше, но всякие выводы, основанные лишь на совпадении изображений, чреваты ошибками. Мужские головы, вырезанные гвинейскими мастерами из черного эбенового дерева, в профиль похожи на знаменитые каменные статуи острова Пасхи. А несколько лет назад советским этнографам пришлось пережить легкий шок: в дебрях Амазонки их иностранные коллеги открыли маленькое индейское племя, изготовляющее игрушки, чрезвычайно сходные с теми, которыми прославилась наша Вятка…

К какой бы расе ни принадлежали некогда предки фульбе, откуда бы ни пришли они, – влияние местных племен оказалось решающим: ныне по своему типу фульбе не отличаются от других гвинейцев, и лишь изредка мелькают в толпе относительно светлые тонкие, арабского типа лица…

Лабе – городок, насчитывающий ныне двенадцать тысяч жителей. Если считать от Конакри, то мы не только удалились на несколько сот километров от побережья, но и поднялись на один километр вверх: Лабе находится на высоте 1050 метров над уровнем моря… Мы остановились в Туристском отеле – это довольно большое, крытое черепицей здание, перед окнами которого растут мексиканские агавы и австралийские эвкалипты… Отель – в западной, новой, части города, где расположены и все административные учреждения… Чтобы попасть в старую, восточную, часть города – с рынком, мечетью, хижинами, – нужно переехать небольшую речку Сассе…

«Спутник», – это наше слово, обретшее характерное для французского языка ударение на последнем слоге, вновь звучит в Лабе, в здании комендатуры… Уже вечер, а день был нелегкий. После Пита и водопада Кинкон мы сразу же попали в Лабе на огромное празднество с гирляндами национальных флагов, с речами, танцами, музыкой, солнцем, пылью, красочными одеждами, яркими плакатами, лозунгами, написанными и по-французски и по-русски (в Лабе, оказывается, живет рязанец, семидесятилетний старик эмигрант Кузьмин)… потом мы смотрели футбольный матч между двумя местными командами, потом наспех поужинали, и, уставшие, оглушенные, приползли на встречу…

Народу собралось множество. Здесь и взрослые, и юные лицеисты, и еще более юные ученики колледжа… На почетном месте На Куяте – пятидесятилетняя женщина с тугими черными косичками, в белой широкой одежде. На груди у На Куяте орден «Крест борца за независимость», висящий на трехцветной ленте… Вместе с комендантом Лабе и его женой – удивительно красивой гвинейкой – На Куяте встретила нас на дороге в Лабе и пересела в наш автобус… Журналисты, воспитанные на отечественной революционной литературе, расспрашивали о ее участии в борьбе с колонизаторами, и ответ На Куяте поначалу прозвучал для нас неожиданно: она получила орден за то, что открыто выражала свое недовольство французской администрацией, которая мстила ей, не разрешая торговать на рынке… Но, честно говоря, нужно иметь немалое мужество, чтобы вслух высказывать правду власть предержащим…

Жена коменданта, Нэнэ, – очаровательная молодая женщина в пышной нейлоновой накидке, в светлом платье с яркими пятнами национальных флагов, – принимает нас в комендатуре.

Среди женщин – наших и гвинеек – заходит разговор о новом брачном законодательстве: теперь девушку нельзя выдать замуж раньше семнадцати лет, и она имеет право отказаться от брака с нелюбимым. Невест по-прежнему выкупают, но размер выкупа по закону не может превышать пяти тысяч гвинейских франков, и вручается выкуп не родителям, а невесте – на обзаведение хозяйством.

Разговор продолжается, но я уже не могу прислушиваться к нему: передо мной возникают две маленькие девчонки с забавными прическами – на коротковолосых курчавых головах прострижены продольные бороздки, – девчонки с пионерскими галстуками, которых я как будто бы видел днем среди плясуний, и спрашивают меня, называя межпланетную станцию «спутник», что удалось разглядеть русским на невидимой стороне Луны… К нам присоединяется несколько мальчишек – черные глаза их пылают тем же восторженным огнем, что и у всех прочих ребят, мечтающих о космических странствиях…

Удивительная судьба у слова «спутник»! Или, вернее, удивительна реакция, вызванная запуском спутников. Я читал разные высказывания, я знаю, какой переполох вызвали они в определенных западных кругах, но вот мы приехали в Гвинею, и первые же наши знакомые, шоферы у отеля в Конакри, приветствуют нас словом «спутник», и звучит это естественно и просто, как «доброго утра» или «счастливого пути»… В самом этом факте можно было бы усмотреть еще одно подтверждение всемирной славы советской науки, но я подумал тогда и думаю сейчас, что если бы молодые гвинейцы не обнаружили в событии, связанном со словом «спутник», нечто дорогое, близкое для себя, они не вернули бы нам, русским, наше слово в форме доброго пожелания…

А сейчас в комендатуре Лабе черноглазые пионеры в разноцветных галстуках стоят возле меня и требовательно ждут рассказа о Луне… Право же, в истории человечества не было ни одного научно-технического открытия или достижения, весть о котором разнеслась бы по свету с такой же быстротой, как о запуске советских искусственных спутников Земли и межпланетных станций… Но скорость меня не удивляет – гораздо удивительнее, на первый взгляд, что начавшийся в нашей стране штурм космоса был воспринят людьми в самых отдаленных уголках земного шара, как нечто отнюдь не чуждое им, наоборот, – понятное, близкое… Я бы даже сказал определеннее – многими простыми людьми на Земле, не помышляющими о политических экспансиях, шпионаже из космоса, строительстве военных баз на Луне, этими людьми штурм вселенной был воспринят как дело всего человечества, к которому причастен каждый, независимо от того, где он живет и на каком языке говорит, причастны даже вот эти юные лицеисты из племени фульбе, внимательно слушающие меня.

Луна еще не взошла, и звезды не притушены ее сиянием – их много, и они крупные, эти звезды, к которым все настойчивее приковывается мысль человечества… Мы возвращаемся в отель пешком. Прохладно. Городок спит– в Гвинее рано ложатся и рано встают. Мы не торопимся, и можно полюбоваться ночным небом… Прямо над головой, в зените, созвездие Орион; оно откочевало сюда из наших широт и возвратится лишь осенью; в экспедициях появление на небе Ориона всегда заставляло нас торопиться – близка зима!.. А Большая Медведица – она чувствует себя здесь неважно: по каким-то космическим причинам она перевернута кверху ногами, и если провести традиционную прямую через две крайние звезды, черта упрется в землю, в ту точку горизонта, за которой уже исчезла Полярная звезда… Южный Крест ни в Конакри, ни в Лабе не виден. Может быть, в Нзерекоре нам повезет?

Утро звонкое, ясное, легкое. Звонко и чисто звучит горн, и все гвинейцы, чем бы они ни были заняты, бросают дела, останавливаются и замирают– только белые широкие одежды их слегка колышутся под порывами свежего ветра… Мы тоже стоим неподвижно, тихо, понимая, что происходит нечто торжественное, и нам разъясняют, что именно: на площади перед зданием комендатуры поднимают национальный флаг независимой Гвинеи, и жители города отдают таким образом честь трехцветному государственному стягу… Мы присоединяемся к ним, мы тоже прекращаем разговоры и стоим неподвижно, повернувшись в сторону невидимой отсюда комендатуры, и одновременно мы прощаемся с Лабе, с его жителями: для большинства из нас сегодня начнется путь обратно, в Москву… Мы еще стремительно прокатим по дороге на Маму, но уже нигде не будем задерживаться. В Маму наша группа разделится: шесть человек останутся на вокзале и будут ждать поезд на Канкан, а остальные вернутся в Конакри…

До отъезда – считанные минуты. Суровый и величественный Селябабука уже сидит на своем месте, и черные сильные руки его лежат на кремовом руле… К отелю подходят гвинейцы, и я невольно вздрагиваю: эту молодую женщину в нейлоновой кофточке, темной узкой юбке и светлых туфлях лодочках на коричневых ногах, и этого мужчину в белой рубашке и узких черных брюках я уже видел. Я видел их в первый же день, на набережной Конакри, у кокосовых пальм, – они шли мне навстречу, радуясь долгожданному свиданию с родной землей, с океаном и пальмами, склонившимися над ним, и я неслышно удалился, чтобы не мешать…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

«Кан» – это название одного из видов слоновой травы на языке малинке, – ею покрывают крыши саманных хижин. Канкан – это город, причем город крупный, в нем двадцать пять тысяч жителей, и около трехсот лет он играл роль своеобразной столицы племени малинке… Канкан выстроен посреди саванны, заросшей слоновой травой кан, и стоит на реке Мило, что впадает в Нигер, или Джолиба, как называют его в верхнем течении… Нигер мы пересекли ночью у города Карусса, я специально ждал встречи с ним, но прославленный Нигер показался мне в темноте заштатной подмосковной! речкой с курчавыми зарослями тальника по берегам.

По расписанию мы должны были приехать в Канкан часов в семь вечера, а приехали в пять утра. Сейчас восемь, и мсье Анис торопит нас – нужно идти на прием к коменданту. Поначалу мсье Анис терялся, когда нам устраивали встречи, – его прежние клиенты не имели контактов с местным населением (так он выразился), – но теперь он как будто вошел в роль: вот, стучит и просит поторопиться.

У меня в номере испорчен душ, а без него как-то не по себе в Африке, да еще после жаркой бессонной ночи. Я бегу в соседний номер к Птичкину, а Птичкин уже во всеоружии – выбрит, умыт, одет, при полевой сумке и фотоаппарате. Он больше не кособочится и вообще выглядит молодцом.

– Кажется, приехали, – говорит он мне, но ему уже не до меня. Для Птичкина в Канкане кончается вынужденное безделье, начинается работа, и он живет сейчас совсем другими интересами.

Все спустились завтракать, и я вприпрыжку скачу вниз. Навстречу поднимается незнакомый человек в легкой рубашке и шортах.

– Здравствуйте, – говорит он по-русски.

– Здравствуйте, – говорю я и бегу дальше.

Действительно, только мое место за столом пустует, и меня ждут.

Я глотаю горячий кофе и краем уха слушаю Владыкина: он рассказывает, что среди постояльцев отеля есть человек, знающий русский язык, – некто мсье Симон, представитель бельгийской алмазной фирмы.

Но развить эту тему у нас не хватает времени. Мсье Анис пригоняет крошечные легковые такси и всех нас запихивает в них. В машине не повернуться, тесно, фотографировать невозможно и вообще почти ничего не видно: по пути в комендатуру я не успеваю составить себе никакого представления о городе.

Встреча с комендантом Канкана не похожа на все предыдущие встречи. Он один принимает нас в своем кабинете. Это пожилой гвинеец с умным сухим желтым лицом, продолговатыми поблескивающими глазами; он в защитного цвета френче и красной феске с кисточкой.

Мы представляемся коменданту, и он сразу выделяет среди нас Птичкина.

– Ваши товарищи геологи уехали в Масенту, – говорит комендант, не дожидаясь, пока ему представят остальных.

На физиономии Птичкина – откровенное разочарование: он уже засучил рукава, и вдруг – опять жди, опять догоняй!

– Завтра будет самолет на Нзерекоре, – говорит комендант. – Летите в Кисидугу. Оттуда машиной вас доставят в Масенту.

Теперь комендант снова к нашим услугам. Он протягивает сухую желтую руку Латыниной и мне и возвращается на свое место, садится в кресло за огромным письменным столом.

Владыкин – руководитель нашей маленькой группы– просит разрешения задать несколько вопросов, и комендант кивает в знак согласия… На вопросы об округе, об отраслях сельского хозяйства, о школах комендант отвечает коротко и четко, не вдаваясь в подробности…

Владыкин сожалеет, что у нас очень мало времени на знакомство с городом, и просит коменданта посоветовать, что нам следует посмотреть в первую очередь.

– Могилу марабу Альфа Кабина, основателя Канкана, – не задумываясь, отвечает комендант. – И новую мечеть. Мы – мусульмане и гордимся, что в Канкане строится новая большая мечеть. – Потом комендант долго изучает свои ручные часы. – Каждый день, в одиннадцать часов, у моста через реку Мило женщины Канкана собираются стирать белье, – говорит комендант. – Это красивое зрелище. Если успеете, посмотрите.

Мы благодарим коменданта за внимание и прощаемся.

…Что мы не французы – это гвинейцы определяли с первого взгляда по каким-то им одним известным признакам, и нас сие устраивало: к французам пока что гвинейцы добрых чувств не питают.

В Канкане на улице, заросшей огромными сейбами, нас остановили трое мужчин в широченных, сверкающих белизной бубу.

– Вы англичане? – спросил один из них, средних лет мужчина с суровым замкнутым лицом.

– Нет.

– Испанцы?.. Немцы?

– Нет.

На лицах – недоумение.

– Но кто же вы?

– Русские.

– А! Товарищи!

Ради одного этого возгласа, ради вспыхнувших улыбок, засиявших глаз и вскинутых, как для объятий, рук, – ради всего этого стоило бы проделать путь и втрое длиннее Нашего!

Можно высчитать скорость света и расстояние до туманности Андромеды, но невозможно подсчитать, сколько было за всю человеческую историю переселений и расселений, смешений и ассимиляций. Целый африканский народ, неведомо откуда перекочевавший в Гвинею, дал себе самоназвание «фула», а фула означает «рассеянный по земле», и фульбе Фута-Джаллона – западная ветвь этого народа…

И вот таких, «рассеянных по свету», постоянно встречаешь в странствиях.

Последний участник боев на баррикадах Парижской коммуны Лежен умер в Новосибирске в годы второй мировой войны, а первая мировая война и революция навсегда отделили от родной Рязанщины Кузьмина, безобидного и в общем обездоленного старика, доживающего свои последние годы в Лабе… В канун первой мировой войны он отправился в Лондон служить каким-то мелким чиновником в русском посольстве и совершил в Лондоне, по его собственным словам, величайшую из возможных глупостей: женился на англичанке… Во время нашей короткой встречи в Лабе Кузьмин всячески предупреждал нас от подобных поступков, рассказывал о своей неудачной семейной жизни, но, – пожалуй, он это чувствовал и сам, – старый рязанец все-таки преувеличивал роковую роль женитьбы в своей судьбе… Он так и остался потерянным человеком, бесцельно слонялся по свету, и в глубине Африки, в городке Лабе, уже на склоне лет, он вдруг прижился и вдруг нашел дело по душе – он учит гвинейских ребятишек английскому языку и даже уговаривает местных руководителей ввести в школьную программу русский.

Кузьмин рассказывал нам, что до провозглашения независимости в Гвинее жило человек пятнадцать выходцев из России, но все они бежали вместе с французами. А он остался, и как только в Конакри приехали советские дипломаты, он поехал к ним просить русскую литературу – и для себя, и для преподавания… Он вернулся бы на родину, но ему семьдесят лет, и у него тяжелая форма астмы: когда на Фута-Джаллоне чуточку холодает (в тропической-то Африке!), ему становится совсем плохо, и он понимает, что не выживет в России… Поэтому он по-прежнему живет в Лабе и по-прежнему учит гвинейских ребят английскому языку.

Кузьмин сознался нам, что «по-англицки» ему легче говорить, чем по-русски, а по-русски он говорит на том певучем мягком и нежном языке, который я впервые услышал в Болгарии, у храма-памятника на Шипке, где до сих пор существует колония русских монахов, оказавшихся после революции в эмиграции. Мы – по крайней мере в городах – так уже не говорим: наш сегодняшний язык жестче, отрывистей, быстрее, суше…

В коротком перерыве между встречами с гвинейцами мы побывали в доме Кузьмина – он собственными руками сложил его из саманных кирпичей. В доме есть маленькая кухонька и маленькая комната, обклеенная яркими обложками с изображением полуголых кинодив, и в комнате пять-шесть книжек… Бывший рязанец – ныне полновластный хозяин одного дынного дерева, и он угостил нас недавно созревшим, оранжевым изнутри, плодом: по вкусу папайя похожа на обычную нашу несладкую и несочную дыню…

Я старательно жевал дыню, рассматривал кинодив, и мне было тошно и грустно, и думалось, что можно по-разному понимать счастье, но все-таки невозможно представить его вне своей родины…

А сейчас в Канкане, в отеле «Конакри-Нигер», мы сидим в конторе мсье Симона, представителя бельгийской алмазной фирмы. Он тоже выходец из России, но человек совершенно иной судьбы. Его родители, ювелиры, в двадцать втором году выехали за границу и обосновались в Бельгии. Мсье Симону тогда едва исполнилось пять лет. Он признается нам, что чувствует себя бельгийцем, но ему приятно поговорить на языке, принятом в их семье, и он не прочь встретиться с нами, русскими.

Нам тоже небезынтересно познакомиться с мсье Симоном. В его профессии скупщика алмазов, или диамантов, как говорит он, есть нечто от достославной деятельности первых купцов, обменивавших в факториях безделушки на золото и слоновую кость…

Мсье Симон – рыжеватый человек с тонкими усиками; он немножко рыхловат, и у него мягкая сутулая спина. Это внешние признаки, а по существу мсье Симон преуспевающий делец. Правда, он объясняет нам, что будь у него получше положение в Бельгии, он не сидел бы здесь, в богом забытом Канкане, но ему, конечно, грех и жаловаться.

– Вы можете посчитать вывески, – предлагает нам мсье Симон. – На диамантной бирже сегодня представлены двенадцать фирм, а недавно их было двадцать. Восемь не выдержали конкуренции, и в отеле «Конакри-Нигер» стало посвободнее.

Свои собственные перспективы мсье Симон расценивает как весьма и весьма положительные: он не боится конкуренции, потому что умеет вести дела, и продержится в Гвинее столько, сколько будет нужно.

Добычу алмазов в Гвинее, в округах Бейла и Масента, ведут несколько компаний. Кроме того, там работает до сорока тысяч старателей – одиночек или объединенных в небольшие группы во главе с бригадиром – маета… Вот они-то, старатели, и добывают те алмазы, которые поступают на биржу в Канкан и достаются мсье Симону или конкурирующим фирмам.

Мсье Симон показывает нам алмазы – они довольно небрежно упакованы в бумажные пакеты или просто завернуты в бумагу. Сначала мсье Симон предлагает нашему вниманию низкосортные технические алмазы и лишь под конец ювелирные.

У мсье Симона служит всего один человек – гвинеец: он сидит спиной к нам и сортирует алмазы. В сущности, деятельность мсье Симона бесконтрольна, и при желании он мог бы злоупотреблять своим положением… Мсье Симон не отрицает этого.

Конечно, он может утаить то или иное количество алмазов для себя, он может неправильно информировать фирму о стоимости их…