Текст книги "Балтийская трагедия: Агония"

Автор книги: Игорь Бунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

13:40

В иллюминатор своей каюты старший лейтенант Ефимов смотрел на бушующие в Таллинне пожары. Ветер гнал над городом гарь и копоть. Тральщик «Патрон» только что пришёл на базу, ошвартовавшись в Минной гавани. Крепчающий северо-восточный ветер разогнал даже в бухте крупную волну. Моросил дождь. Настроение было отвратительным. Двое из экипажа тральщика были убиты, многие ранены. Осколками были иссечены борта и надстройки «Патрона», повреждены механизмы. Страшно болела разорванная осколком рука.

Ефимов хотел уж было свалиться на койку и поспать хотя бы часок, когда наверху ударил колокол громкого боя, вызывая его на палубу и он услышал крик вахтенного: «Смирно! Товарищ контр-адмирал...»

Придерживая раненую руку, Ефимов поднялся на палубу.

По сходням на «Патрон» поднимались контр-адмирал Ралль и командир дивизиона тральщиков Резванцев.

Ефимов отдал рапорт.

– Доставили бомбы? – поинтересовался адмирал, осматривая осколочные пробоины на надстройках тральщика.

– Так точно, – доложил Ефимов. – Тысячекилограммовые.

– Будем надеяться, что это принесет какую-то пользу, – вздохнул адмирал. – Потери и повреждения у тебя большие?

– Двое убитых, – сообщил Ефимов. – Есть раненые. 17 налётов пока дошли. Я сам ранен. Видите?

Втроем спустились в каюту Ефимова.

– Получен приказ, – сказал адмирал Ралль. – Завтра к вечеру будем уходить в Кронштадт. Таллинн оставляем.

Ефимов молча принял слова адмирала к сведению.

– Я пришлю рабочих с судостроительного завода, – продолжал Ралль. – Они тебя немного подлатают. К завтрашнему вечеру, Ефимов, все должно быть готово – корабль, механизмы, орудия. Погрузи боезапас, топливо, воду и продовольствие. Убитых похорони на берегу, раненых сдай на транспорты. Все ясно?

– Так точно, – ответил старший лейтенант, хотя ему было не совсем ясно, как он сможет выполнить всё, сказанное адмиралом.

– Организуй все работы,– дополнил адмирала командир дивизиона,– и приходи в штаб. Уточним твою задачу во время прорыва.

14:20

На те пять минут, что адмирал Трибуц попросил задержаться у себя адмирала Ралля, командующий флотом предложил командующему минной обороны «проверить» фарватер, выслав в море катерные тральщики. Только катерные. Базовыми не рисковать ни в коем случае.

Ралль не стал возражать и тут же отдал необходимые распоряжения. Но маломощным корабликам эту задачу выполнить не удалось. Даже без тралов они «не выгребали» против встречного ветра, захлёстываемые волной.

Адмирал Ралль доложил об этом командующему флотом.

– Придётся ждать погоды, – согласился Трибуц.

Ралль вспомнил, как в предвоенные годы срывались все программы строительства тральщиков, поскольку практически все деньги и фонды уходили на осуществление любимой программы товарища Сталина по созданию мощных эскадр линкоров и линейных крейсеров.

Линкоры так и не построили, а катастрофическая нехватка тральщиков поставила сейчас под удар главные силы флота. Те крохи, что ещё оставались в распоряжении командующего уже были, как известно, распределены «самым целесообразным образом». Пять самых лучших и надёжных тральщиков были выделены для проводки за тралами главных сил флота, которые возглавлял лично командующий КБФ.

Оставшуюся пятёрку базовых тральщиков специальной постройки придали отряду корабельного прикрытия во главе с начальником штаба флота. 17 тихоходных тральщиков пришлось распределить между четырьмя конвоями для защиты от мин транспортов с войсками, беженцами и ранеными. Получалось так, что арьергарду, которым должен был командовать сам адмирал Ралль, не досталось вообще ничего.

Теоретически в этом, казалось бы, не было ничего страшного. Считалось, что замыкающие огромную армаду эсминцы и сторожевики будут следовать в полосе, уже расчищенной от мин. Но адмирал Ралль был слишком опытным минером, чтобы не понимать, что на дистанции 14-18 миль немыслимо сохранить безопасную полосу движения. Приходилось уповать только на счастье.

До начала перехода кораблям адмирала Ралля предстояло выполнить ещё одну задачу: выставить в порту и на подходах к Таллинну более сотни различных мин, затопить в воротах гавани минзаг «Амур», на котором ныне находился штаб минной обороны, и ряд других судов, чтобы противник долго ещё не мог бы сунуться к причалам. Адмиралу Раллю, как и всякому моряку, начавшему службу ещё в Императорском флоте, до слёз было жалко «Амур». Жалко старый минзаг было даже комиссарам, наслышанным о революционной истории корабля-ветерана. Но все понимали, что тащить «Амур» на буксире в Кронштадт было совершенно невозможно в создавшейся обстановке.

Предполагалось затопить и «Ленинградсовет», который был ещё старше «Амура» возрастом. В штабе справедливо считали, что уж кто-кто, а «Ленинградсовет» обречён на гибель. Но старший лейтенант Амелько решительно был с этим не согласен. Он так горячо отстаивал достоинства своего древнего корабля, а искренность его устремлений сомнений не вызывала, поскольку именно ему предстояло вести старое учебное судно в Кронштадт или в ад, что адмирал Ралль в конце концов дал себя убедить и разрешил «Ленинградсовету» участвовать в переходе.

Мины в порту и около должны были выставить сторожевики из дивизиона «плохой погоды»: «Снег», «Буря» и «Циклон». Адмирал вызвал к себе командира дивизиона сторожевиков капитан-лейтенанта Филиппова и командиров: старших лейтенантов Орлова и Маклецова и лейтенанта Россиева, чтобы вручить им кальки минных постановок и обсудить дальнейшие детали.

Командиры были по-деловому спокойны. Что-что, а ставить мины и конвоировать транспорты они умели. Ничем другим с начала войны просто не занимались.

15:20

На аэродроме Когул генерал Жаворонков и полковник Коккинаки наблюдали, как механики подвешивали тонную авиабомбу под бомбардировщиком капитана Гречишникова. Накануне инженер полка Баранов доложил командующему ВВС ВМФ и представителю Ставки, что только две машины, исходя из состояния их моторов, могут взять на внешнюю подвеску по тонной или две полутонных фугасных авиабомбы. И назвал два экипажа: капитана Гречишникова и старшего лейтенанта Богачёва. Самолёт последнего базировался на аэродроме Аста. Экипажам объяснили, что им оказана честь выполнения личного приказа товарища Сталина.

Первым в воздух поднялось звено «Чаек». Истребители-бипланы должны были прикрыть бомбардировщики при следовании в опасной зоне прифронтовой полосы. За ними вырулила на старт машина капитана Гречишникова. Бомбардировщик, которому предстоял долгий и опасный путь на Берлин с подвешенной тысячекилограммовой бомбой, долго ревел моторами на старте, прежде чем начать разбег.

Бомбардировщик медленно и тяжело побежал по полосе и с величайшей натугой оторвался от земли в самом конце взлетной полосы. Было очевидно, что моторам не под силу такая тяжесть.

Уже за пределами аэродрома бомбардировщик, силившийся набрать высоту, бросило вниз и ещё неубранные шасси ударились о землю, подломившись и отлетев в сторону. Самолёт упал на брюхо, к которому была подвешена тонная бомба. Бомба своим чудовищным весом вспахала грунт, сыграв роль огромного тормоза и остановив машину. Бомбардировщик вспыхнул как спичечный коробок. Экипаж успел выбраться из машины и отбежать на безопасное расстояние, когда чудовищный взрыв буквально разнес бомбардировщик на атомы...

Ещё более страшное ЧП произошло на аэродроме Аста, где взлетная полоса была ещё короче. Старший лейтенант Богачёв, пытавшийся поднять в воздух свой бомбардировщик с подвешенной тонной бомбой, вообще не смог оторвать машину от земли. Проскочив полосу, бомбардировщик не смог остановиться. Бомба задела за какие-то неровности земли и взорвалась. Весь экипаж погиб...

Опомнившись от шока, потрясённый Жаворонков запретил взлёт остальных самолётов с подвешенными тонными бомбами. Коккинаки, потрясенный не меньше, согласился с приказом генерала.

Но это было ещё полдела. Нужно было как-то сообщить о случившемся в Москву и, как говорится, ждать дальнейших указаний. В адрес наркома ВМФ адмирала Кузнецова была послана шифровка о том, что попытка поднять в воздух бомбардировщики с тысячекилограммовыми бомбами не удалась. При этом погибли два самолёта, причем один – вместе с экипажем.

Было ясно, что Кузнецов немедленно доложит о происшедшем Сталину. Ожидание ответа из Москвы вконец подкосило генерал-лейтенанта Жаворонкова. В комнате отдыха командного пункта он лег на топчан, расстегнув воротник гимнастерки и ослабив ремень. Местные офицеры смотрели на него с печальным сочувствием. Генерал попытался заснуть, что ему, разумеется, не удалось.

Наконец, его адъютант майор Боков вошел в помещение и доложил, что из Москвы получен ответ.

Жаворонков рывком поднялся с топчана, поправил ремень, застегнул воротник гимнастерки и, решительно откинув плащ-палатку, которой был завешен дверной проём, шагнул за перегородку с таким видом, будто уже шёл на расстрел.

Первым, кого увидел командующий ВВС ВМФ, был командующий обороной Моонзундских островов генерал-майор Елисеев. Глядя на Жаворонкова печальными глазами, Елисеев протянул ему телеграфный бланк. Текст расшифрованной радиограммы оказался менее страшным, чем ожидал генерал. Радиограмма была от адмирала Кузнецова. В ней говорилось, что генерала Жаворонкова и полковника Коккинаки вызывают в Москву для личного доклада Сталину о случившемся.

Ловя на себе сочувственные взгляды местных офицеров, командующий ВВС стал готовиться к отлёту с островов.[9]9
  Можно легко себе представить, что переживал генерал Жаворонков, если учесть, что все командующие ВВС от Алксниса до Рычагова были расстреляны по приказу Сталина. Однако на этот раз всё обошлось. Гнев вождя удалось направить на наркома авиационной промышленности Шахурина.


[Закрыть]

15:45

Адъютант второй эскадрильи 71-го истребительного авиаполка КБФ Дармограй, задрав голову, следил за развернувшимся в небе воздушным боем. Хотя адмирал Пантелеев ещё утром отметил в своем дневнике, что вся авиация флота улетела на восток, он ошибался. На последнем импровизированном «пятачке» ещё находилось звено «ишачков», которым командовал полковник Романенко.

«Юнкерсы», появившиеся со стороны Вышгорода, как обычно, направлялись к рейду для удара по кораблям. С причалов Русской гавани ударили зенитки. С земляной насыпи за «пятачком» застрочили пулемёты. Корабли в гавани стали закрываться дымзавесой.

Дармограй видел, как на звено «юнкерсов» ринулись в дерзкую атаку два флотских «ишачка» (И-16), стрекоча пулемётами. Один из «юнкерсов» стал терять высоту, оставляя за собой шлейф дыма. Вскоре в воздухе раскрылись купола парашютов. Остальные «юнкерсы», потеряв строй, сбросили бомбы над рейдом не заходя в пикирование и ушли на север. Пилота и стрелка со сбитого «юнкерса», которые опустились на парашютах вблизи «пятачка» взяли в плен и под взглядами десятков любопытных глаз отвели в штабную палатку. Поскольку немецкого языка в штабе никто не знал, то удалось только выяснить, что бомбардировщики вылетели из Раплы и, отбомбившись, должны были совершить посадку на одном из финских аэродромов в районе Хельсинки. Затем пленных отправили в штаб флота.[10]10
  В конце августа 1941 года в Таллинне находились примерно 250 немецких военнопленных. Главным образом лётчики и моряки. Об их дальнейшей судьбе решительно ничего не известно.


[Закрыть]

В полку все уже знали о предстоящей эвакуации, и лейтенант Дармограй снова засел за документы. Главное было успеть перебазировать оставшиеся самолёты. Через пару часов два звена «Чаек» должны были улететь на остров Сааремаа. В полку оставалось всего три «Чайки» и восемь «ишачков».

15:50

С мостика лидера «Минск» капитан 2-го ранга Петунин внимательно следил за развернувшимся в небе воздушным боем. Подобное событие было большой редкостью. Во всяком случае на кораблях успели уже отвыкнуть даже от мысли, что собственная авиация является каким-то фактором в этой войне, хотя Совинформбюро ежедневно сообщало астрономические цифры сбитых в воздушных боях самолётов противника. Но тут сказать было нечего: прямо на его глазах «ишачки» подожгли «юнкерс», который, оставляя шлейф дыма, стал резко терять высоту и упал где-то в море. А в сером небе повисли купола двух парашютов.

«Ю-87» шли на большой высоте. Атака истребителей сломала их строй и Петунин ожидал, что они сейчас перестроятся и начнут пикирование на корабли. Но к его удивлению, бомбардировщики противника, так и не перестроившись, с большой высоты сбросили над рейдом целую серию бомб. Главным образом мелких: от 10 до 50 килограмм. Одна из них, видимо, десятикилограммовая, угодила в кормовую часть лидера. Когда самолёты пикируют, то уклониться от их атаки достаточно легко. Надо только внимательно следить когда бомба оторвется от самолёта и дать соответствующую команду на руль. Пикировщик уже не сможет сойти с боевого курса. Если даже пикируют с двух сторон, то своим поворотом ты собьёшь прицел и второму.

Но когда бомбят с большой высоты, тут уж трудно что-либо предугадать, а только уповать на то, что бомбежка кораблей с горизонтального полета и большой высоты – дело совершенно безнадёжное. Только чистая случайность позволит бомбе попасть в корабль.

Такая случайная бомба и угодила в корму лидера, с каким-то шипящим треском разорвавшись на палубе. Она даже не пробила палубу, повредив только настил. Осколками был ранен один матрос и разбит прицел сорокапятимиллиметрового зенитного орудия. Вспыхнувший было пожар на палубе тут же потушили. Похоже, это была «зажигалка», которыми немцы любят засыпать города. Но никто ещё не слышал, что они сбрасывают «зажигалки» на боевые корабли.

Самолёты ушли, а лидер продолжал маневрировать у входа в Минную гавань. Противник продолжал интенсивно обстреливать рейд. То там, то здесь поднимались столбы от падающих снарядов. Получить шальной снаряд такая же вероятность, как и бомбу с большой высоты. Но уж слишком долго корабли искушают судьбу на Таллиннском рейде, предоставляя противнику с каждым днём все большую возможность вытащить счастливый лотерейный билет.

С боевых постов доложили о готовности и отсутствии повреждений. Короткая заминка, вызванная очередным налетом авиации, кончилась. Боевые корректировщики передали на лидер целеуказания, и «Минск» снова загрохотал своими пятью стотридцатками.

16:20

С кормового мостика крейсера «Киров» старший помощник командира капитан 3-го ранга Дёгтев видел, как из туч вывалилась новая шестерка немецких пикирующих бомбардировщиков. Ещё три «юнкерса» появились со стороны левого борта. Загрохотали зенитки. На этот раз пикировщиков никто не пытался перехватить на подходе к цели. Ведущая машина с воем упала на крыло и ринулась на корабль, увлекая за собой остальных. Чёрные разрывы завесой встали перед самолётами. Навстречу им ринулись красные и зеленые трассы крупнокалиберных очередей.

Это был уже тринадцатый налет за сегодняшний день!

Вздымаясь на разгулявшейся волне, «Киров» шел на крутом зигзаге, грузно кренясь с борта на борт в зависимости от перекладки руля. По бортам крейсера встали сплошные столбы воды. Казалось, что когда эта водяная стена обрушится, от крейсера останутся одни обломки. Зенитки вели непрерывный огонь. На стволах орудий горела краска. Стволы чернели как головки использованных спичек. Тонны обрушившейся воды сбивали с ног людей у зенитных орудий и автоматов. Над головами свистели осколки, с характерным звоном ударяя по орудийным щитам и надстройкам.

Самолёты на этот раз пикировали сразу по три с разных курсовых углов. Выйдя из атаки, они перестроились и снова ринулись на крейсер. Пулей слетев по трапу на палубу, старпом побежал на ходовой мостик. Ему показалось, что по переговорной трубе сообщили о ранении командира. Взлетев на мостик, он к великому своему облегчению обнаружил, что капитан 2-го ранга Сухоруков цел и невредим.

Очередная тройка пикировщиков в этот момент шла на корабль через завесу зенитного огня. Не отрывая взгляда от падающих на корабль «юнкерсов», Сухоруков скомандовал «Лево на борт!», переводя ручки машинного телеграфа с «Малого» на «Самый полный вперёд». Заскрежетав и нырнув носом в волну, «Киров», скидывая с себя тонны воды, покатился влево. Все бомбы упали по правому борту примерно в 10—12 метрах от корабля. Старпом с восхищением взглянул на командира. Его искусство, доведенное до немыслимого совершенства, уже который раз спасало крейсер от прямых попаданий авиабомб.

В непрекращающемся грохоте зениток потонули крики сигнальщиков. Визжа моторами и воя включенными сиренами на «Киров» заходила ещё одна тройка немецких пикировщиков.

Новая команда на руль и звонок машинных телеграфов. Новые столбы воды, поднимающиеся у самых бортов и рушащиеся на палубу.

16:40

Инженер капитан-лейтенант Шатилло, не доверяя эту важную работу никому из своих подчинённых, сам стоял на маневровых клапанах центрального поста управления машинами «Кирова». Пот градом струился по его широкому лицу, светлые волосы прилипли ко лбу. Он понимал, что идёт смертельная игра, и если он промешкает хоть мгновение, он может погубить корабль и жизни многих своих товарищей. Но «смертельная игра» шла в небывало быстром темпе. Инженер едва успевал выполнять приказы с мостика и переводить штурвал реверса из одного положения в другое...

Взвыла сирена, извещая центральный пост управления, что крейсер находится под воздушной атакой. Стрелка машинного телеграфа заметалась как бешеная. Со «Среднего хода» стрелка переметнулась на «Стоп», а затем – на «Задний ход». И тут же – на «Малый вперед».

Гидравлические удары от близких разрывов авиабомб глушили машинную команду, несущую почти бессменную вахту у главных машин, вспомогательных механизмов, насосов и моторов. Никто лучше механиков не знал в каком ужасном состоянии уже находится всё машинно-энергетическое хозяйство крейсера, давно нуждаясь в капитальном ремонте. Каждую минуту механики и мотористы ждали, что какая-нибудь авария выведет машины крейсера, а следовательно и сам «Киров», из строя навсегда. От близких разрывов выбивало предохранители турбин, лопались трубопроводы, ломались насосы. Расходились швы обшивки, пропуская воду. Механики делали всё возможное, чтобы сохранить корабль в боеспособном состоянии, поскольку боевая обстановка не давала им времени даже на проведение самого необходимого ремонта.

17:00

Флагманский артиллерист ОЛС (Отряд Легких Сил) капитан 2-го ранга Сагоян, стоя на мостике эсминца «Скорый» рядом с его командиром капитаном 3-го ранга Баландиным, со смесью ужаса и восхищения наблюдал, как волна за волной немецкие бомбардировщики с разных сторон пикируют на крейсер «Киров». Вода кипела и вздымалась огромными гейзерами, полностью закрывая «Киров». Столбы воды, поднятые авиабомбами, ещё не успевали обрушиться, как вздымались новые. Выставив вокруг себя зенитную полосу и разноцветную паутину трассирующих очередей, «Киров» метался на волнах как разъяренное доисторическое чудовище, отбивающееся от роя гигантских ос.

С мостика «Скорого» было ясно видно, как один из пикировщиков неожиданно ярко вспыхнул и, не выходя из пике, рухнул в воду метрах в 50 от крейсера, подняв огромный фонтан из воды, огня и чёрного дыма.

Все находящиеся на мостике «Скорого» закричали: «Ура!»

Эта атака продолжалась мучительно долго. Наконец, самолёты ушли, и «Киров», внешне совсем невредимый, который маневрируя и уклоняясь от бомб ушёл чуть ли не к самому Найссаару, развернулся и возвращался на рейд, подняв по носу огромный, заливающий башни главного калибра, бурун. Крейсер развернулся, стряхивая с себя воду, девять 180-миллиметровых орудий плавно развернулись по борту, задираясь вверх. «Скорый» качнуло от бортового залпа крейсера.

Сам «Скорый» также с интервалами бил по берегу из своих четырёх 130-миллиметровых орудий. Авиация почти не замечала эсминцев, постоянно атакуя «Киров». Это было и понятно. Во время атаки самолётов крейсер прекращал обстрел немецких позиций, давая возможность немецким танкам и пехоте совершить очередной бросок вперёд. Поэтому атаки на него следовали практически одна за другой. И хотя прямых попаданий в корабль немцам достичь так и не удалось, они эффективно отвлекали крейсер от решения главной боевой задачи.

До 13:30 «Скорый» вёл огонь, стоя на якоре на внешнем рейде. Когда немцы возобновили обстрел рейда, корабль снялся с якоря и перешел на самостоятельное маневрирование, продолжая вести огонь. Снаряды противника падали как-то хаотично. То близко от эсминца, то совсем далеко – ближе к гавани. Было не совсем понятно, что же немцы обстреливали – рейд или гавани. Сагояну казалось, что снаряды, падающие на рейде, это перелёты. Немцы пытаются поразить внутренние бассейны гаваней, но не имея хорошей корректировки, пускают снаряды с большим разбросом.

В 17:40 один из таких снарядов калибром 150-мм угодил в палубу «Скорого» в районе 219 шпангоута по левому борту. К счастью, он разорвался прямо на верхней палубе, засыпав надстройки осколками и ранив двух красноармейцев. Эсминец тряхнуло, накренило и захлестнуло волной. Опасаясь дальнейших попаданий, капитан 3-го ранга Баландин приказал совершить широкий коордонант вправо и сделал это вовремя. Это не было шальным попаданием. Не успел «Скорый», набирая ход, уйти в сторону, как на том месте, где он только что находился, упал залп из трёх или четырёх снарядов.

Проверили полученные повреждения. На верхней палубе образовалась пробоина размером 150x250 мм. Было несколько более мелких пробоин, в ряде мест осколки перебили силовые кабели, была перебита противоминная обмотка. Однако никаких повреждений, влияющих на ход, управляемость и боевой потенциал корабля, обнаружено не было.

Все облегчённо вздохнули, понимая, что дешево отделались. Все знали, сколько бед наделал такой же снаряд, попавший накануне в крейсер «Киров».