Текст книги "Балтийская трагедия: Агония"

Автор книги: Игорь Бунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

07:05

Командир катера МО-407 старший лейтенант Воробьёв, бормоча про себя ругательства, возвращался на Таллиннский рейд, ведя на буксире целую коллекцию шлюпок и мотобот. Глубокой ночью доставив с «Минска» на «Виронию» капитана 1-го ранга Пилиповского, Воробьёв, мечтавший где-нибудь отстояться до рассвета и немного отдохнуть, получил новое задание: идти к передовым позициям на западном участке обороны, «разузнать» обстановку и, по возможности, эвакуировать раненых.

– Где проходит передовая? – спросил Воробьёв, не имевший ни малейшего понятия об обстановке на сухопутном фронте.

Оказалось, что и в штабе об этом имеют весьма смутное понятие.

Где-то в районе полуострова Какумяэ.

В сердцах Воробьёв рванул с места так, что чуть не протаранил рейдовый катер, стоявший у борта «Виронии».

Первое, что увидел Воробьёв, подходя к указанному ему полуострову, это сидящую на мели эстонскую шхуну. На шхуне он обнаружил раненых как моряков, так и пехотинцев. Легкораненые, как выяснилось, вплавь добрались до берега и бесцельно бродили по пляжу. Костер разводить боялись из-за близости немцев.

Подойти к борту шхуны Воробьёв не мог, опасаясь повредить винты. Было слишком мелко. Пришлось переправлять раненых на шлюпках. Раненые быстро забили все микроскопические кубрики и каюты «малого охотника», заняли верхнюю палубу. Что делать с остальными?

У берега обнаружили водолазный бот. На него погрузили находившихся на пляже. Загрузили до отказа три шлюпки. Все это хозяйство взяли на буксир и пошли обратно на рейд.

Снова стали искать «Минск». Сначала казалось, что его обнаружили, но затем выяснили, что это «Ленинград». Лидер вёл огонь по берегу и подойти к нему было нельзя. «Минск» обнаружили ближе к берегу. Корабль стоял, вздрагивая от поворачиваемых турбин, готовый в любой момент дать ход.

Импровизированная флотилия Воробьёва появилась на рейде в тот момент, когда в артиллерийском обстреле рейда возникла какая-то непонятная пауза. Немцы то ли пили кофе, то ли разгружали боеприпасы. «Минск» также не принял раненых, приказав Воробьёву сдать их на тральщик и эсминец «Скорый», стоявший на катере чуть мористее. Не успел Воробьёв отойти от лидера, как на рейд снова посыпались немецкие снаряды.

07:25

Глядя на поднимающиеся то тут, то там столбы воды от немецких снарядов, старший лейтенант Воробьёв повёл свою санитарную флотилию к указанному тральщику. Но прежде чем МО дошел до него, тральщик неожиданно дал ход и ушёл куда-то в сторону острова Найссаар. Второй тральщик под сочный мат какого-то старшины принял раненых со шлюпок и бота, но тут же дал ход, чуть не опрокинув «охотник», и тоже ушёл к Найссаару.

– На «Скором»! – завопил в рупор Воробьёв. – Примите раненых!

Эсминец уже снялся с якоря, начав маневрирование под обстрелом, но видимо в призыве Воробьёва было столько горечи, что капитан 3-го ранга Баландин, невзирая на обстрел, приказал застопорить ход и закричал Воробьёву в мегафон:

– Подходи к борту, быстрее перебрасывай!

Подскочив к борту «Скорого» и перебросив на эсминец швартовые концы, Воробьёв начал передавать раненых, которыми был буквально набит его маленький катер.

– Шевелитесь, шевелитесь! – торопил в мегафон Баландин, с тревогой поглядывая на встающие по рейду водяные столбы.

Матросы Воробьёва делали все, что в их силах, перебрасывая тяжелораненых на эсминец. Корабли мотало на волне, било друг о друга, «малый охотник» то проваливался вниз, то его палуба поднималась выше палубы эсминца.

Порой раненых просто кидали на палубу «Скорого». Они кричали и ревели от боли, а находившиеся без сознания шлёпались на настил молча и страшно, как манекены.

Упавший вблизи снаряд накрыл водяным столбом и катер и эсминец. Стоявших с кранцами матросов сбило с ног. Тут же вблизи грохнул ещё один снаряд.

– Отваливай! – заревел в мегафон командир «Скорого». – В вилку берут! Видишь?

Воробьёв не успел дать команды «Отдать швартовы», как на полубаке «Скорого» сверкнула яркая вспышка, эсминец тряхнуло, катер подбросило, над головой Воробьёва засвистели осколки.

Он не успел ещё сообразить, что в «Скорый» попал снаряд, как эсминец дал ход, волоча МО за собой.

С треском лопнули швартовы, катер развернуло и бросило под форштевень «Скорого». Раздался страшный треск проламываемого корпуса, «охотник» отшвырнуло в сторону и отбросило в кильватерную струю эсминца. На какой-то момент Воробьёву показалось, что катер сейчас опрокинется.

Наконец удалось запустить двигатель и осмотреть повреждения. Борт «охотника» был проломлен как раз напротив восьмиместного кубрика, заполненного ранеными, которых так и не успели передать на эсминец. Раненых залило водой. Хорошо еще, что МО был деревянным и плавал как пробка, а то бы и утонули. Необходимо было срочно подвести под пробоину пластырь и куда-то сдать раненых, двое из которых уже умерли, раздавленные форштевнем «Скорого».

Направляясь к берегу, Воробьёв заметил, как с кормы лидера «Минск» клубами поднимается чёрно-желтый дым. Лидер, видимо, также получил попадание.

07:40

С мостика «Виронии» адмирал Пантелеев ясно видел, как стена воды от разрывов падающих снарядов поднялась вокруг лидера «Минск» и эскадренного миноносца «Скорый». Оба корабля прекратили огонь и, отчаянно маневрируя, начали уходить из-под обстрела.

Стоявший рядом с адмиралом сигнальщик, не отводя бинокля от глаз, отрывисто докладывал: «Минск» – накрытие. «Скорый» – попадание. «Минск» – попадание. «Скорый» – ещё одно попадание».

Сердце у Пантелеева сжалось. По плану перехода он должен был поднять свой флаг именно на «Минске», командуя силами прикрытия. Неужели на кораблях случилось что-нибудь серьёзное и их придется оставить в Таллинне, предварительно взорвав?

Ещё до рассвета Пантелееву поступило донесение, что транспорт «Тобол» так и не встал под погрузку к назначенному месту в Купеческой гавани.

Купеческая гавань находилась не только под артиллерийским, но уже и под миномётным огнем. Телефонной связи не было, и адмирал решил сам отправиться на поиск пропавшего транспорта. На причале начальника штаба флота ждал «газик». Вскочив в машину вместе с ординарцем, адмирал приказал ехать в Купеческую гавань.

Всё вокруг было окутано дымом и пылало. Местами машина проскакивала прямо через стену огня. Мостовые, некогда удивлявшие всех прибывших из России своей изумительной чистотой, были засыпаны грудами щебня, обломков и битого стекла. Повсюду чернели остовы сгоревших автомашин и трамвайных вагонов. Оборванные трамвайные провода свисали с накренившихся столбов...

В Купеческой гавани на причалах рвались мины. Пантелеева удивило, что над головами свистели пули. Он не мог сообразить кто стреляет. Впечатление было такое, что вся Купеческая гавань охвачена пламенем. Резервуары с горючим были разбиты, кругом разливалось огненное море. Из воды торчал хобот затонувшего плавкрана. В воздухе было горячо и душно. Но самое удивительное: в гавани не было ни одного судна. На пирсе стояло несколько сгоревших санитарных фургонов.

К счастью, в этот момент из-за какой-то разбитой постройки выскочила «эмка» доктора Смольникова, который доложил адмиралу, что грузившие раненых транспорта «Луга» и «Элла» были вынуждены по причине сильного обстрела отойти от причалов и встать на рейде, где и продолжают принимать раненых с плавсредств. Из-за сильного волнения работа проходит очень медленно. Не хватает плавсредств и средств погрузки на рейде. Но другого выхода на было.

На «Луге» от близкого попадания снаряда посыпались стекла на ходовом мостике, легко ранив капитана и ещё несколько человек. На транспорте «Элла» попаданием снаряда повреждена уключина одного из трюмов. Кроме того, взрывами мин на пирсе уничтожено несколько санитарных фургонов и фур. Убиты санитары и раненые. Комендант порта приказал всем транспортам встать на рейде или переходить в Минную гавань.

Только врождённая интеллигентность помешала адмиралу Пантелееву громко, по-боцмански, выругаться. От досады он ударил кулаком по капоту машины.

Почти все воинские части уже получили пакеты, где им предписывалось идти на погрузку в Купеческую гавань. Теперь можно легко предположить, что произойдет. Придя в Купеческую гавань и не застав там никого, все бросятся в Минную, создавая хаос и неразбериху, в которой невозможно будет найти нужные транспорты. И как их найти, если они будут стоять на рейде?!

Близким взрывом снаряда адмирала и Смольникова засыпало комьями земли. Надо было возвращаться на «Виронию», чтобы успеть отдать необходимые распоряжения...

С мостика «Виронии» в Минной гавани было хорошо видно горящий арсенал и слышен жуткий гул беснующегося пламени. И в довершение всего ещё и прямые попадания в лидер и эсминец.

Вскоре, однако, оба корабля семафором доложили о полученных повреждениях. Адмирал с трудом подавил вздох облегчения. К счастью, всё обошлось более-менее благополучно. На «Минске» были повреждены кормовые орудия главного калибра. Четверо ранены. Ремонт займет несколько часов. На «Скором» также незначительные повреждения от попадания двух 75-мм снарядов. Один человек ранен. Но всё же, куда пропал транспорт «Тобол»?

08:05

Капитан транспорта «Тобол» Борис Виноградов понял, что ему не только не удастся подойти к причалам Купеческой гавани, но и не войти в саму гавань, засыпаемую немецкими снарядами. Взрывы разрушали береговые постройки. Было непонятно: работают ли это наши подрывники, или свирепствует немецкая артиллерия. Рушились здания, взлетали вверх обломки. Снаряды падали в опасной близости от бортов транспорта. Виноградов решил вернуться на рейд и встать там на якорь. После чего доложить о невозможности подхода к причалам. Развернувшись, «Тобол» встал чуть мористее «Луги» и «Эллы», покинувших Купеческую гавань из-за артобстрела.

Капитану Виноградову было всего 30 лет. Уроженец сибирского города Кургана он в семнадцатилетнем возрасте уже участвовал в гидрографической экспедиции, проводящей научные исследования в Тихом океане. Позднее он плавал штурманом на знаменитом пароходе «Челюскин», чья попытка в 1933 году пройти в одну навигацию трассу Северного морского пути закончилась катастрофой, ловко превращённой пропагандой в триумф. Вместе с остальным экипажем «Челюскина» в составе 105 человек Борис Виноградов провёл два месяца на плавающей льдине, за что впоследствии был награжден орденом Красной Звезды. В последующие годы Виноградов много плавал на разных судах и перед самой войной был назначен капитаном грузового парохода «Тобол», имевшего 2758 тонн водоизмещения и скорость 10 узлов.

Пароход был построен в Германии в 1911 году и, плавая под немецким флагом, назывался «Росток». В 1934 году был куплен СССР для БГМП. С началом войны «Тобол» перекрасили в шаровый цвет и присвоили бортовой номер 512. ВТ-512 «Тобол».

Встав на якорь, Виноградов приказал поднять на мачте свой опознавательный флаг и пытался связаться по радио с береговыми службами, ведающими распределением войск и грузов по транспортным судам.

Большой океанский пароход величественно раскачивался, стоя на якоре. Транспорт «Тобол» был одним из немногих торговых судов, на которых с началом войны помимо перекраски в шаровый цвет и присвоения бортового номера были установлены и крупнокалиберные пулемёты, чтобы отбиваться от авиации противника. Участвуя в эвакуации продовольствия из Таллинна в Ленинград в июле, зенитчики «Тобола» уже имели немало случаев ими воспользоваться. Хотя ни одного самолёта при этом сбить не удалось, но и немцам пока не удавалось повредить транспорт атаками с воздуха...

Вскоре с подлетевшего катера МО в мегафон передали приказ идти к острову Аэгна и принять на борт грузы и личный состав береговых и зенитных батарей.

Капитан Виноградов удивился. Всю предыдущую ночь он простоял у острова Аэгна, а потом получил приказ встать под погрузку в Купеческую гавань. Теперь нужно было возвращаться к Аэгне.

Снявшись с якоря, «Тобол», грузно вздымаясь и опускаясь в килевой качке, дал ход, держа курс к острову Аэгна.

08:40

Маршал Шапошников, прочтя проект телеграммы об уничтожении кораблей и инфраструктуры Балтийского флота в Ленинграде и Кронштадте, недоуменно развёл руками и с удивлением взглянул на адмирала Кузнецова.

– Что вы, голубчик, – в своей мягкой манере сказал начальник Генерального штаба. – Это дело чисто флотское. И я своей подписи под этим документом ставить не буду.

Мудрый маршал не первый день работал с вождём всех народов.

– Но это указание товарища Сталина, – попытался возразить нарком ВМФ. – Он мне прямо так и приказал идти к вам, чтобы вы подписали эту телеграмму.

– Вы, видимо, просто не поняли слов Верховного, – ответил Шапошников. – Я просто не имею права подписывать подобных документов, поскольку не являюсь Верховным главнокомандующим. Извольте убедиться: флот оперативно подчинен Главкому Северо-западного направления. А Главкому, фактически командующему флотом, директивы может направлять только Верховный главнокомандующий.

– Но товарищ Сталин явно дал понять, что он не желает подписывать подобной директивы, – продолжал настаивать адмирал. – Он приказал, чтобы под документом стояла ваша подпись, товарищ маршал.

– Надо попытаться убедить его в том, – продолжал терпеливо учить Кузнецова придворным манерам начальник генштаба, – что необходим именно его авторитет для подготовки к выполнению и выполнения подобных директив. Так что отправляйтесь к Верховному и доложите ему мое мнение.

– Я думаю, – твердо ответил адмирал, – что нам следует отправиться к товарищу Сталину вдвоём. Мне одному его не убедить.

Всем, кто работал в близком контакте со Сталиным, было известно, что светлое время суток из-за постоянных воздушных тревог, Верховный главнокомандующий проводит на одной из станций метрополитена, имевшей выход в небольшой особняк. Когда же немцы сменили время налётов на Москву, распорядок жизни и местонахождения вождя также соответственно изменился. Утренние часы примерно до полудня Сталин проводил в своем кремлёвском кабинете, а потом исчезал неизвестно куда, будоража наркомов и главкомов неожиданными звонками из своей таинственной Ставки.

На этот раз Сталин ещё находился в своем кабинете, и Шапошников, созвонившись с Поскрёбышевым, попросил приема по срочному делу. Маршалу и самому хотелось сбросить с себя новую обузу.

С первых же слов начальника Генерального штаба Сталин понял, что никто не хочет брать на себя ответственность за авторство подобных документов. Но и Сталину в равной степени не хотелось брать авторство на себя. Прочитав текст подготовленной телеграммы, вождь приказал оставить документ у него.

– Мы подумаем, – заявил он, а затем поинтересовался у адмирала Кузнецова на чье имя эту телеграмму дать.

– На имя адмирала Трибуца, конечно, – подсказал нарком ВМФ.

– Думаю, нецелесообразно, – засопел в усы Верховный. – Дадим на имя адмирала Исакова, а тот уже спустит директиву адмиралу Трибуцу.

И адмирал Трибуц не должен был знать, что подобная инициатива исходит из Кремля. Пусть думает, что это приказ адмирала Исакова, назначенного заместителем главкома Северо-западного направления. То есть инициатива высшего командования ВМФ.

Но для адмирала Кузнецова все эти тонкости уже не имели значения. Впоследствии он не раз поздравлял себя с тем, что не подписал этой телеграммы один. Его подпись ниже подписи Сталина не играла никакой роли и не была заметна решительно никому. Подпись ниже сталинской вообще можно было считать просто распиской об ознакомлении с приказом, а не фактором равного разделения ответственности.

Через год уже стало ясно, что инстинктивно правильное поведение наркома ВМФ спасло жизнь адмиралу Трибуцу, а, возможно, и самому Кузнецову.

09:00

Со своего командно-дальномерного пункта управления зенитным огнем правого борта крейсера «Киров» лейтенант Александровский с волнением смотрел на клубы дыма и всполохи огня, поднимающиеся над остроконечными кирхами Таллинна. Город застилала чёрная пелена. Во всей этой картине было что-то жуткое и неестественное.

Александровский был заядлым фотографом, являясь фактически единственным офицером на крейсере, имевшим разрешение держать фотоаппарат в каюте, а не в секретной части. Через каюту, которую занимал лейтенант, проходила стальная труба – одна из четырёх ног знаменитой мачты «Кирова», где были смонтированы все командно-наблюдательные посты крейсера. В пространстве между этой трубой и переборкой Александровский поместил свой огромный фотопортрет по пояс. По крейсеру ходила легенда, что один из подчинённых Александровскому матросов, пойманный в городе без увольнительной, клялся, что получил на то разрешение лейтенанта, испрошенное через полуоткрытую дверь каюты. Лейтенант, правда, ничего не ответил, а молчание, по мнению хитрого матроса, было знаком согласия...

Сейчас Александровскому захотелось запечатлеть на память страшную панораму горящего Таллинна. Но аппарат остался в каюте, а уйти со своего боевого поста лейтенант не мог. Из низко плывущих туч в любой момент могли вывалиться на крейсер бомбардировщики противника.

С рассвета крейсер бил по пригородам Таллинна орудиями главного калибра, прижимая к земле немецкую пехоту, местами вышедшую уже к городской черте. Под огнем тяжёлых орудий «Кирова» уже рушились дома таллиннских окраин.

09:15

Лейтенант Дармограй с тоской в глазах проводил взглядом последние три «чайки» и несколько «ишачков», взлетевших с «пятачка». Это всё, что оставалось от двух полков морской истребительной авиации полковников Романенко и Коронца. Сделав круг над горящим городом, истребители взяли курс на Ленинград.

Из штаба флота поступил приказ отправить в Русскую гавань на транспорт «Иван Папанин» все штабные документы и младших авиационных специалистов. Всех быстро погрузили на машину и направили в гавань. На импровизированном аэродроме оставалось около 20 человек. Два катера дежурили у пирса, ожидая дальнейших приказаний. Всё оставшееся имущество: два поврежденных истребителя, несколько дощатых построек и много чего по мелочам – Дармограй приказал сжечь. Постройки и самолёты облили бензином и подожгли. Глядя на гудящее пламя, пожирающее остатки имущества двух истребительных полков, слушая грохот канонады и видя дым и обломки зданий, поднимаемые взрывами над городом, лейтенант Дармограй может быть впервые за все эти дни подумал, удастся ли ему вырваться из этого ада.

09:20

Об этом же думал и военный корреспондент Михайловский, возвращаясь в порт с позиций морских пехотинцев полковника Парафило, где корреспондент провёл большую часть ночи и всё утро.

Михайловский не был в городе менее суток, но его поразили произошедшие перемены. Подходы к городу были забиты людьми, машинами и повозками. Небритые, промокшие до нитки солдаты и моряки шли по направлению к гаваням. На подходе к гаваням улицы были перегорожены баррикадами из толстых брёвен, связанных колючей проволокой. Баррикады охраняли солдаты НКВД, пропуская через узкие проходы отходящие с фронта части.

Минная гавань встретила Михайловского разрывами снарядов, гулом канонады, тучами кирпичной пыли, горящими складами и пакгаузами. Трещат сходни под натиском людей, хриплые команды, матерная ругань, прерываемая истошным криком: «Воздух!»

Взглянув в небо, Михайловский увидел приближающиеся с разных направлений чёрные точки. Загрохотали зенитки. Шапок разрывов почти не было видно на фоне низких свинцовых туч. И снова, как и накануне, главной целью бомбардировщиков становится крейсер «Киров», отчаянно маневрирующий на рейде.

Михайловский оцепенел: столбы воды закрыли крейсер со всех сторон, а он, окутанный дымовой завесой, отбивался от «юнкерсов» огнём зенитных автоматов.

На какое-то мгновение всё в порту остановилось. Солдаты, поднимающиеся по сходням, подъёмный кран, подхвативший с пирса противотанковое орудие – крановщик высунул голову из окна кабины – все смотрели на исход очередного боя «Кирова» с авиацией противника.

Казалось, что прошла вечность, прежде чем самолёты скрылись в облаках, а огромные столбы воды от упавших бомб осели, открыв взорам знакомые башни и надстройки красавца-крейсера. На нём не было заметно никаких повреждений.

Михайловский хотел уже следовать дальше, к «Виронии», когда увидел, что около причалов остановилась серая трофейная малолитражка и из неё вышел Всеволод Вишневский. Прищурившись, он долго смотрел на пожары, на окутанный дымом рейд, а затем повернулся к своему шоферу и приказал подорвать машину. Шофёр пытался протестовать, но Вишневский с торжественным видом изрек:

– Вы приказ знаете: ничего врагу не оставлять. Выполняйте приказ.

Через гул канонады Михайловский ясно слышал очереди из автоматов и пулемётов, звучащие на соседних улицах. Там уже шли уличные бои, но не с немцами, а с бойцами эстонского сопротивления, по-русски именуемых «кайтселийтовцами». Засев на крышах и чердаках, они огнём провожали уходящие войска, готовясь сменить одну оккупацию на другую.

Михайловскому, как и большинству других журналистов, как военных, так и гражданских, было определено идти в Кронштадт на штабном судне «Вирония». Исключение было сделано только для Вишневского. Он должен был прорываться в Ленинград на одноименном лидере. На лидере «Ленинград».