Текст книги "Балтийская трагедия: Агония"

Автор книги: Игорь Бунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

03:00

Поток радиограмм, хлынувших на его имя из разных вышестоящих инстанций – от наркома ВМФ, Главного Морского штаба, штаба Северо-западного направления, Ленинградского обкома ВКП(б) – встревожил адмирала Трибуца. Главным образом потому, что командующий КБФ был совершенно сбит с толку, не понимая чего от него хотят? Первым, что бросалось в глаза, это присутствие во всех депешах в том или ином контексте упоминания о крейсере «Киров». Но и тут не было абсолютно никакой ясности. Из одних радиограмм можно было сделать вывод, что от благополучной проводки крейсера в Кронштадт чуть ли не зависит исход всей войны. Из других – можно было понять, что «Киров» лучше всего затопить где-нибудь в достаточно глубоком месте, поскольку обстановка складывается так, что его все равно придется взорвать по прибытии в Кронштадт. В третьих – выражалось сомнение, что крейсер удастся довести до Кронштадта. Немцы сконцентрируют на нём все усилия своей бомбардировочной авиации, и «Киров», не имея возможности маневрировать на узком протраленном фарватере среди мин, так или иначе будет потоплен.

Но все они недвусмысленно указывали на то, что судьба самого командующего флотом неразрывно связана с судьбой крейсера.

От всего этого уже веяло каким-то мистицизмом при полном отсутствии здравого смысла.

Надо сказать, что сам адмирал Трибуц вовсе и не собирался при прорыве в Кронштадт поднимать свой флаг на крейсере «Киров», считая, что наличие сразу двух адмиралов на борту – много даже для «Кирова», где пусть номинально, но находится адмирал Дрозд.

Командующий флотом уже твердо для себя решил, что будет руководить прорывом с борта своего любимого эскадренного миноносца «Яков Свердлов», куда уже заблаговременно распорядился доставить свой личный багаж в количестве трёх чемоданов и сам предупредил об этом командира эсминца капитана 2-го ранга Спиридонова.

И дело заключалось не только в воспоминаниях о тех прекрасных годах, когда Трибуц командовал этим кораблём. Он считал, во-первых, что у старого, но ещё быстроходного «Новика» больше шансов благополучно добраться до Кронштадта, чем у такой громадины, как «Киров», напоминающего в ордере слона, идущего в сопровождении антилоп. А, во-вторых, в предвоенные годы «Яков Свердлов» был переоборудован в корабль управления и связи, и командующий искренне считал, что с такого неприметного эсминца будет много легче управлять переходом, чем с «Кирова» под ливнем немецких авиабомб. Его присутствие на «Кирове», считал он, может привести к тому, что 190 кораблей и транспортов останутся без управления, а это значительно облегчит противнику задачу их уничтожения.

Теперь адмирал понял, что у него нет альтернативы, кроме как следовать на «Кирове», а объяснять командованию нецелесообразность подобного решения стало уже очевидно невозможным. Кто-то, наверное, на самом верху достаточно подогрел всю эту истерию...

Война – есть война, а приказ – есть приказ. И получи Трибуц ясный приказ поднять свой флаг на «Кирове», и, обеспечив крейсер необходимым охранением, уходить из Таллинна, бросив всех остальных на произвол судьбы и на милость победителей, он бы так и поступил, хотя вовсе этого и не хотел. Но никто подобного приказа не отдавал, как никто и не требовал открытым текстом его личного присутствия на крейсере в ходе прорыва. Но формулировки типа «под вашу строжайшую персональную ответственность» говорили сами за себя. Все, что это означало в переводе с канцелярской новоречи на обычный человеческий язык адмирал Трибуц, только в силу своего положения и лежащей на нём ответственности, должен был понимать лучше других.

Пойди он, как и предполагалось, на «Якове Свердлове», он вполне мог попасть в положение, в которое четверть века назад попал адмирал Рожественский после Цусимского боя. Снятый с погибающего «Суворова» на эсминец, командующий 2-ой Тихоокеанской эскадрой мог бы без больших проблем достичь Владивостока. Но и он, и офицеры его штаба отлично понимали всю неуместность своего появления во Владивостоке, когда половина вверенных ему боевых кораблей оказалась потопленной, а вторая половина – захвачена противником. Когда более 5000 моряков ушли в пучину вместе с кораблями и столько же угодило в плен. Конечно, по тем временам никто бы не расстрелял командующего и его штаб прямо на причале и даже не арестовал бы. Но Рожественский и его штабные всё-таки предпочли тоже попасть в плен, нежели при таких обстоятельствах появляться на родине.

Что произойдет, если он, Трибуц, прибудет на «Якове Свердлове» в Кронштадт, а «Киров» – нет? Сейчас не либеральные времена Николая II. Адмирал смирился с мыслью, что ему придется разделить судьбу крейсера «Киров». Но как бы ему не намекали на желательность вывода из Таллинна ТОЛЬКО крупных боевых кораблей, адмирал не собирался поступать подобным образом. Он твердо решил вывести из Таллинна всё, что может идти и всё, что можно погрузить на корабли и суда.

Подобная гигантская по масштабам операция по проведению крупных конвоев и соединений боевых кораблей через узость заминированного залива, оба берега которого уже захвачены противником, чья авиация безраздельно господствовала в воздухе, требовала длительного и тщательного планирования, солидной подготовки и мастерского исполнения. На всё это, помимо времени, которого не было, необходима была целая плеяда опытнейших специалистов по управлению конвоями и соединениями боевых кораблей, которых не было тоже. Сам Трибуц, хотя и занимал должность командующего флотом с апреля 1939 года, не имел опыта командования крупными соединениями в море, тем более в тех условиях, что сложились в настоящее время. Что касается его подчинённых на всех уровнях командования, требующего управления отрядами, флотилиями и дивизионами кораблей, то им вынес свой приговор сам нарком ВМФ адмирал Кузнецов, отметивший при подведении итогов боевой учёбы за 1940 год «полнейший провал по оперативно-тактической и боевой подготовке» всех звеньев управления КБФ. Эти обидные слова наркома Трибуц не забывал никогда; и сейчас, когда приходилось импровизировать на ходу, чтобы под огнём противника скоординировать действия десятков боевых кораблей и сотен транспортных плавсредств, обеспечить их безопасную погрузку и вывод из блокированного Таллинна, командующий создал группу из шести лично отобранных офицеров, которые носились по рейдам и бухтам, инструктировали капитанов транспортов, объясняя им чуть ли не на пальцах где и когда им нужно появиться у причалов (или на рейдах), погрузиться по последнюю марку и быстро отойти в водное пространство между островами Найссаар и Аэгна.

Это была небывалая в военно-морской практике импровизация.

Но другого выхода не существовало.

Сам Трибуц на «Пиккере» обошел бухты Найссаара, проинструктировав капитанов нескольких транспортов и убедив, кстати, капитана «Ивана Папанина» Александра Смирнова по возможности обходиться без буксира.

03:40

Капитан теплохода «Иван Папанин» Александр Смирнов прослужил в торговом флоте более пятидесяти лет. Диплом капитана он получил ещё задолго до революции. В 1921 году, после семи лет блокады Балтики для русского мореплавания, вызванной войнами, хаосом, политическими катаклизмами и кровавыми междоусобицами, первым провел пароход «Амгунь» по портам Западной Европы. В середине 30-х годов старый капитан ушёл на пенсию, некоторое время работал капитаном– наставником в морской инспекции, а затем – в Научно– исследовательском институте морского флота.

С началом войны находящийся на пенсии старый капитан пришел к одному из своих бывших учеников – начальнику БГМП Безрукову – и попросил направить его на любое судно хотя бы третьим помощником.

Многие старые капитаны мечтают умереть на море. Сухопутному человеку этого не понять.

Никто лучше начальника БГМП Безрукова не знал о способностях капитана-ветерана Смирнова и о хронической нехватке капитанов дальнего плавания, пожираемых неуемными аппетитами военного флота.

Смирнову немедленно предложили должность капитана парохода «Иван Папанин», который в тот момент срочно переоборудовался в военный транспорт у стенки Ленинградского торгового порта.

Теплоход «Иван Папанин» был построен в 1933 году на Северной Судостроительной верфи в Ленинграде. Судно имело водоизмещение 3500 тонн, дизельную машинную установку и парадную скорость 9,5 узлов.

Строился теплоход в качестве лесовоза для Черноморского пароходства с припиской к Одессе. В ходе постройки судно сначала нарекли «Ураллес», а затем «Мурмансклес». Однако после спуска на воду оно было переименовано в «Карл Лепин» и носило это имя до 1938 года, когда Лепин был разоблачен как троцкист и враг народа. После этого по коллективной и единодушной просьбе экипажа, поддержанной парторганизацией пароходства, теплоходу была оказана высокая честь нести на своем борту имя железного наркома Николая Ежова. После расстрела последнего в 1939 году судно стало называться «Иван Папанин» в честь знаменитого полярника, который даже на плавучей льдине не расставался с именным чекистским маузером.[12]12
  Ныне хранится в музее Арктики и Антарктики в Санкт– Петербурге.


[Закрыть]

Когда капитан Смирнов прибыл на борт «Ивана Папанина», переоборудование теплохода уже практически закончилось: корпус и надстройки были выкрашены в шаровый цвет, вокруг радиорубки и мостика установили броневые щитки, а на носу нарисовали номер 505 (ВТ-505).

Первой крупной транспортной операцией военного времени на линии Ленинград-Таллинн явилась эвакуация огромных таллиннских продовольственных складов в Ленинград. Вместе с другими крупнотоннажными транспортами: «Луначарский», «Тобол», «Аурания», «Выборг», «Лиина» и «Мария» – «Иван Папанин» включился в перевозку продовольствия в Ленинград.

Через минные поля, которые с каждым днём становились все обширнее и плотнее, транспорты везли в Ленинград продовольствие и раненых, отбиваясь от участившихся налетов немецкой авиации.

7 августа, когда немцы вышли к побережью Финского залива, «Иван Папанин» находился в море, держа курс на Таллинн.

Там он и был задержан командованием КБФ на случай сбора на главной базе флота гарнизонов Ханко и Моонзундского архипелага...

На мостике «Ивана Папанина», тщательно вглядываясь в темноту, находился весь комсостав теплохода: капитан Смирнов, его старший помощник Масловский и второй помощник Аргановский.

Величественно-громоздкий, как и подобает идущему порожняком лесовозу, с массивными грузовыми стрелами в носовой и кормовой части, с надстройкой на миделе, увенчанной прямой широкой дымовой трубой, «Иван Папанин» малым ходом шел к назначенному месту в Купеческой гавани. Несмотря на наличие на мостике всего комсостава теплохода, команду на руль отдавал молодой старший лейтенант, назначенный на «Иван Папанин» приказом адмирала Трибуца на должность «военного команданта» транспорта. От этих молодых офицеров почти целиком зависело выполнение первого этапа плана адмирала Трибуца – быстрой погрузки на суда.

04:20

Небо на востоке начало сереть, когда старший лейтенант Ефимов повел свой тральщик «Патрон» к темнеющему вдали острову Аэгна, где было намечено место сбора двух дивизионов базовых тральщиков.

Над морем и над городом поднимался рассвет, снимая покров темноты с Таллиннской бухты, буквально забитой кораблями и судами всех типов и классов. Сновали буксиры, дымили огромные транспорты, медленно продвигаясь в отведенные для них места по диспозиции дня.

По рейду пронесся гром: крейсер «Киров», дождавшись первых заявок от своих корректировщиков, ахнул по немцам из всех девяти орудий главного калибра. Эскадренные миноносцы на полных ходах проскакивали через всю эту круговерть пароходов и пароходиков, с задранными вверх орудиями, готовясь к открытию огня. И всё это находилось в постоянном движении. Город горел. Дым пожаров тянулся вверх, полз над домами, над древними башнями, над стенами Вышгорода. Из-за горящих городских кварталов возобновила огонь немецкая артиллерия и первые столбы от падающих снарядов начали подниматься на рейде.

С рукой на перевязи Ефимов стоял на мостике. Рядом с ним, раненные и перебинтованные, находились: рулевой старшина Бойцов и сигнальщик Большаков.

Задувал сильный ветер с норд-веста, моросил дождь, по рейду гуляла крупная волна. Ефимову стало ясно, что план командующего флотом, о котором командир «Патрона» узнал на совещании у адмирала Ралля, вряд ли удастся осуществить из-за разыгравшейся погоды. Тральщики с выставленными тралами просто не выгребут против такой волны.

И не похоже, что погода вскоре изменится к лучшему.

05:15

Сержант Васильев – командир роты 3-го батальона 186-го стрелкового полка – пересчитал своих людей. Их было 16, как и накануне. Никого даже не поцарапало. Орудия старшего сержанта Кузьмина тоже оставались в полном порядке. Правда, боезапас был на исходе. А вот моряков фактически не осталось.

Ночью, когда немцы насели на их позиции в монастыре, что господствовала над Нарвским шоссе, моряков бросили в контратаку. Немцы после этого надолго успокоились, но из моряков ближе к рассвету вернулось только трое. Они были хмурыми и неразговорчивыми, но принесли с собой несколько пачек трофейных немецких сигарет. Сигареты были страшное дерьмо, но махорка у всех давно кончилась. А тут какое-никакое, а курево.

Когда немного рассвело, близко от берега сержант Васильев увидел две баржи. По крайней мере, он их считал баржами, пока те не открыли огонь из орудий по скоплению немецких войск и танков, готовящихся к очередной атаке. Моряки объяснили, что это две наши канонерские лодки «Амгунь» и «Москва». И что теперь немцам точно здесь не пройти. Однако сделав несколько залпов, канонерки неожиданно густо задымили своими расположенными в корме короткими трубами, которых Васильев раньше даже не заметил, и стали отходить от берега, закрываясь дымовой завесой.

Причина вскоре стала понятна, когда низко над водой прошла по направлению к Таллинну первая шестёрка «юнкерсов», постепенно набирая высоту для пикирования.

А на шоссе стояла напряженная тишина.

Неожиданно со стороны города раздался шум моторов и появились три полуторки, набитые моряками. Командовавший ими молоденький лейтенант сказал старшему сержанту Кузьмину:

– Снимайтесь и следуйте в город. Начинается эвакуация. Разыщите свои части. В штабах знают кому куда грузиться. А мы вас здесь сменим, чтобы задержать немцев.

Васильев с тоской смотрел на «войско», приведенное лейтенантом. Это оказались даже не матросы, а курсанты училища – совсем пацаны. В новых форменках с голубыми гюйсами-воротниками и до блеска надраенными бляхами на ремнях. Сколько эти необстрелянные ребята смогут продержаться против вышколенной немецкой пехоты?

05:50

Капитан 3-го ранга Осадчий перебросил ручки машинных телеграфов на «Полный назад». Три бомбардировщика «Ю-88» и два истребителя «Ме-109», вынырнув из рассветной дымки, смешанной с дымом пожаров, где-то на высоте около 2000 метров ринулись в крутом пике на «Славный». Эсминец задрожал от изменения режима работы машин и осадил назад, как поднятый на дыбы конь. Первая серия бомб легла в пятидесяти метрах по носу.

Примерно до 3-х часов ночи «Славный», стоя на якоре, ремонтировал полученные накануне повреждения. В 03:33 пришла заявка на артиллерийский огонь по берегу. Стрельба велась без корректировки. Цель была задана координатами по квадрату на дистанции 59 кабельтовых. В течение 5 минут «Славный» выпустил по указанному квадрату 20 фугасных снарядов главного калибра.

С первыми проблесками рассвета, в 04:20, противник возобновил обстрел рейда тяжёлой артиллерией. «Славный» немедленно снялся с якоря, набирая ход для маневрирования...

Осадчий резко поставил ручки телеграфов на «Малый », а затем «Полный вперед», одновременно дав команду на руль «Право на борт». Кренясь на борт, «Славный» заложил крутую циркуляцию, когда оба истребителя противника пронеслись почти над самыми мачтами эсминца, вспарывая воду вокруг него пушечно-пулемётными очередями. «Руль прямо!» – скомандовал Осадчий одновременно с новым криком сигнальщиков: «Воздух!»

Осадчий вскинул бинокль.

На этот раз шестёрка «юнкерсов», идя на высоте около полутора тысяч метров, появилась над рейдом, выбирая цель для атаки. Уже над рейдом самолёты рассредоточились. Одна тройка пошла к находящемуся мористее «Кирову», вторая – выбрала на этот раз эсминец «Гордый», маневрировавший примерно в трёх кабельтовых от «Славного».

06:10

Капитан 3-го ранга Ефет стоял на мостике «Гордого», задрав голову и держа руки на ручках машинных телеграфов. По отработанной ещё в начале войны методике, сразу же после выхода бомбардировщиков противника на боевой курс, давался задний ход. Немцы шли в пике с упреждением на ход корабля вперед и поэтому почти всегда промахивались, когда эсминец неожиданно начинал пятиться кормой вперед.

Так произошло и на этот раз. Бомбы легли на том месте, где эсминец находился несколько минут назад.

«Юнкерсы» вышли из пикирования, чётко всем звеном совершили боевой разворот и вновь, завывая сиренами, ринулись на «Гордый».

Следя за ними, капитан 3-го ранга Ефет давал отрывистые команды рулевому, играя, как на сложном музыкальном инструменте, ручками машинных телеграфов. «Гордый» то устремлялся вперёд, то, задрожав всем корпусом, резко отскакивал назад, уклоняясь от бомб.

Среди водяных столбов, поднятых бомбами, поднимались несколько меньшие по размеру, но более частые столбы воды от падения артиллерийских снарядов.

Дым стелился по берегу. Снаряды рвались в гаванях и на рейде. Над палубой эсминца свистели осколки. На мостике ясно слышали пулемётную дробь и ружейные выстрелы.

Ожило УКВ. Береговой корректировочный пост, связи с которым не было всю ночь, дал координаты для стрельбы.

Зашевелились стотридцатки «Гордого», плавно двигаясь вдоль правого борта. Корабль рвануло от бортового залпа, оглушающий грохот ударил по барабанным перепонкам. Через 15 секунд ещё один залп.

«Отбой! – сообщил корректировщик. – Откатились, сволочи!»

а берегу творилось что-то невообразимое. В порту горели склады и административные постройки. Над городом поднимались клубы дыма, расцветали султаны взрывов, поднимая в дождливое небо тучи обломков и кирпичной пыли. Такого интенсивного обстрела ещё не было. А из нижней кромки облачности тройками продолжали выскакивать самолёты. Более десятка их кружилось над рейдом по часовой стрелке, выбирая цели для координированной атаки.

Военком «Гордого» Носиков, спустившись в каюту, открыл свой дневник и быстро записал нервным и стремительным почерком:

«27 августа 1941 года. Таллиннский рейд. Четвертый день в городе и вокруг него сплошной ад. Артиллерийская канонада не смолкает ни на минуту. Рейд буквально засыпается снарядами. Мы прикрываем огнём отходящие войска. Вчера пять раз налетали бомбардировщики, причем три раза по семь самолётов. Четыре бомбы легли в 8-15 метрах от корабля. На палубе масса осколков от снарядов и бомб, но, к счастью, потерь нет, только легко ранен вестовой Вилков. Сейчас ещё нет 7 часов утра, а на корабле уже было три боевых тревоги. Сейчас пишу эти строки, а в воздухе свистят осколки, над кораблём рвутся снаряды. Один осколок я оставил на память... Канонада усиливается. Маневрируем под сплошными разрывами. Обстреливаем немецкие позиции. Писать некогда. Идёт бой.»

Захлопывая дневник и поднимаясь обратно на мостик, военком Носиков ещё не знал, что сделанная только что запись в его дневнике станет последней...

06:45

Капитан Демидов с мостика своего сухогруза «Балхаш» наблюдал за погрузкой на борт раненых и персонала Палдиского военно-морского госпиталя, а также бойцов и командиров гарнизона Палдиски.

Пароход «Балхаш» водоизмещением в 2150 тонн был построен в Нью-Йорке в 1918 году и назывался «Страум». Пароход был куплен СССР в 1934 году и передан в БГМП. Война застала «Балхаш» на Канонерском заводе в Ленинграде, где «старый американец» проходил капитальный ремонт.

Поскольку в начале войны главной опасностью на Балтике было велено считать немецкие подводные лодки, «Балхаш» раскрасили в противолодочный камуфляж, нанеся на борта чёрной и белой краской полосы под разными углами. Считалось, что подобная окраска не позволит немецким подводникам быстро и точно рассчитать данные, необходимые для торпедной атаки. А на носу парохода нарисовали цифру 501. Военный транспорт №501 – «Балхаш».

В Таллинне «Балхаш» был осмотрен доктором Смольниковым и по его требованию передан в распоряжение медицинской службы, став санитарным транспортом. Демидову было приказано подойти к причалу отрезанной от Таллинна бухты Палдиски, где на борт парохода поднялся начальник медицинской службы береговой обороны Заборский. На мостике его встретил сам Демидов, его второй штурман Клименов, раненный в первый день войны на «Луге» и ещё не совсем оправившийся, и замполит Пономарёв. Вместе составили план погрузки. Заборскому помогала его жена – молодой врач Галина Польская. Генерал Кустов – комендант береговой обороны Палдиски – предложил Галине Польской следовать в Кронштадт на штабном судне «Вирония», почему-то считая, что на нём будет безопаснее. Но Галина отказалась. Её госпиталь со всеми ранеными предполагалось эвакуировать на «Балхаш». И на этом транспорте должен был находиться её муж. Молодая женщина считала, что у неё нет выбора...

Штормовой ветер наваливал «Балхаш» на стенку. Трещал привальный брус. Где-то недалеко что-то взрывалось, горело, едкий дым стелился по бухте. Саперы минировали причал. По двум сходням, перекинутым на стенку, на «Балхаш» непрерывным потоком поднимались люди. Солдаты и матросы белели окровавленными повязками. Некоторых вели под руки, других несли на самодельных носилках. Из санитарных фургонов выгружали тяжелораненых.

Капитан Демидов имел инструкцию: закончить приём на борт людей к рассвету завтрашнего дня, чтобы ещё успеть прийти на Таллиннский рейд и занять отведенное ему место в конвое.