Текст книги "Инквизитор Красной Армии. Патронов на Руси хватит на всех!"

Автор книги: Игорь Подгурский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Колдун подошел к массивному комоду и достал из верхнего ящика небольшую коробочку черного дерева, отполированную до блеска. Внутри, завернутый в два слоя пергамента, лежал сам луч. Как только Пракс развернул листы, на них с мальчуганом повеяло холодом.

– Не испугаешься, тезка, ведь путешествие в будущее может сильно повлиять на все, что угодно, и в первую очередь на твою судьбу, – серьезно спросил будущего писателя-фантаста колдун.

– Нет, сэр, мне нечего бояться. Можете на меня положиться, сэр, – предательски дрогнувшим голосом ответил Уэллс.

В далекое будущее он попал сразу после данного им ответа…

В Москве, а это была именно Москва начала XXI века, Герберт оказался знойным летом 2014 года. Он появился на полдня и так же внезапно исчез.

Благодаря колдуну никто на него не обратил внимания. Мальчик шел по Москве будущего. Столько всего необычного и непонятного, а порой и страшного встречалось на пути. Казалось, все здесь происходит по волшебству. Быстро несущиеся диковинные машины, поезда, то ныряющие под землю, то опять вылетающие наружу, серая, плавящаяся от жары поверхность дороги, громадные светящиеся и движущиеся плакаты на огромных, высоченных домах, которые, чудилось мальчику, вот-вот должны рухнуть под своим весом. Низенькое крылечко со двора в многоэтажке неподалеку от стации метро «Филевский парк», напротив, ничего волшебного не предвещало.

Что говорить? Как меня поймут в этой чужой стране, почти через 150 лет после моего рождения? Вот какие вопросы терзали душу мальчишки. Однако дверь с солидной золоченой табличкой «Dr. Praksin» открылась, как он только ступил на первую ступеньку крыльца, и мягкий голос произнес:

– Здравствуй, малыш, – по-английски, но с заметным славянским акцентом сказал приятный круглолицый мужчина лет сорока в дорогом сером костюме и очках в золотой оправе, – проходи. Я жду тебя. В наших семейных преданиях оговорен день и час твоего появления. Сказано там и то, что я должен сообщить тебе.

Герберт крутил головой и никак не мог привыкнуть к тому, что в будущем он каждую секунду сталкивается с чем-то новым, непонятным. Плазменная панель в приемной колдуна потрясла мальчика до глубины души, а в его кабинете он с удивлением увидел маленький экран, на котором как на ладони был виден вход и приемную. И в приемной, и в кабинете было на удивление приятно прохладно. Каменная ступка, зловеще оскаленный череп, призванный напоминать всем входящим сюда о бренности бытия, черные свечи, хрустальный шар – и многое другое, виденное уже Гербертом в комнате сэра Пракса.

– Меня зовут Вадим Германович, как ты уже, конечно, знаешь. У русских ведь приняты отчества. А мои предки приехали в эту страну очень давно, в семнадцатом веке, – продолжил хозяин кабинета. – Да ты ведь и в куда более ранних временах побывал, – улыбнулся он.

Потом колдун рассказал мальчику, как изменилась их фамилия, Герберт превратился в Германа, а вот традиция называть детей в честь деда по отцу осталась.

– Ну да это тебе, наверное, не очень интересно, – предположил колдун, – а вот дальше слушай внимательно и запоминай в точности.

Маг подробно объяснил гостю из прошлого, что коридоры времени закрываются на неизвестный срок. И только он сможет вернуться в XIX век, вырасти, перейти, так сказать, естественным путем в век XX. А там в октябре 1920 года прийти в Москве к прадеду Вадима Германовича Герману Вадимовичу, предъявить тому луч звезды. Что будет дальше, Вадим Германович не знал. Он угостил паренька чаем. Потом проводил до дверей, тепло с ним попрощался и искренне пожелал удачи в непростой, но столь важной для всего человечества миссии.

Не успел Уэллс зайти за угол громадного дома, где помещался кабинет московского колдуна Вадима Германовича, как тут же оказался в своем времени, в родном Лондоне…

«Сегодня готовимся, а завтра наносим визит вождю мирового пролетариата», – размышлял писатель. Визит был основным прикрытием истинной цели пребывания, но, кроме того, общение со столь неординарной личностью, как Владимир Ленин, для Уэллса представляло интерес само по себе.

На следующее утро за писателем зашли, чтобы проводить его в Кремль, некто Ротштейн, в прошлом работник Коммунистической партии в Лондоне, и сотрудник Наркоминдела с большим фотоаппаратом на треноге. По дороге они увидели множество открытых церквей, в том числе и собор Василия Блаженного, один из причудливых куполов был разбит артиллерийским снарядом еще в восемнадцатом и до сих пор не восстановлен. Толпы молящихся заходили в церковь, усердно прикладывались к иконам. Нищим все еще порой удавалось выпросить милостыню. Особенной популярностью пользовалась знаменитая часовня чудотворной Иверской Божьей Матери возле Спасских ворот. Многие крестьянки, не сумевшие пробраться внутрь, целовали ее каменные стены. А напротив нее на стене дома был выведен в черной траурной рамке лозунг: «Религия – опиум для народа».

– Значимость этой надписи, сделанной в начале революции, значительно снижается тем, что русский народ не умеет читать, – язвительно заметил писатель своим сопровождающим. – Я помню Кремль в 1914 году, когда в него можно было пройти так же беспрепятственно, как в Виндзорский замок; по нему бродили тогда небольшие группы богомольцев. А теперь свободный вход в Кремль отменен? – спросил Ротштейна Уэллс.

Ответить тот не успел. Надобность отпала. Маленькая делегация подошла к воротам Кремля, где их ждала долгая возня с пропусками и разрешениями.

Прежде чем они попали к Ленину, им пришлось пройти через пять или шесть комнат, в каждой из которых документы проверяли хмурые люди. Фантаст скромно заметил, что «такая система, видимо, затрудняет живую связь страны с Лениным и – что еще важнее с точки зрения эффективности руководства – затрудняет его живую связь с Россией. Если то, что доходит до него, пропускается через некий фильтр, то так же фильтруется и все, что исходит от него, и во время этого процесса могут произойти весьма значительные искажения». Сопровождающие отреагировали на эту тираду молча.

Наконец они попали в кабинет Ленина. Светлая комната с окнами на Кремлевскую площадь, сам Владимир Ильич сидел за огромным письменным столом, заваленным в беспорядке книгами и бумагами. Писатель сел справа от стола, и невысокий человек, сидевший в кресле так, что ноги его едва касались пола, повернулся к нему, облокотившись на кипу бумаг. Ленин сносно говорил по-английски, но Ротштейн все равно внимательно следил за беседой, вставляя свои замечания и пояснения.

Уэллс ожидал встретить марксистского начетчика, с которым придется вступить в схватку, но ничего подобного не произошло. Еще в Петрограде писателя предупредили, что Ленин любит поучать людей, но он совсем не занимался этим во время их беседы.

Через некоторое время они тепло распрощались, затем Уэллс пережил еще раз утомительную процедуру проверки пропусков.

Дорога в особняк шла вдоль старинного кремлевского рва, мимо деревьев с осенней листвой цвета червонного золота.

Когда вернулись в особняк, помимо охраны их встречал величавый старик слуга, несколько расстроенно заметивший, что, несмотря на присутствующих здесь лиц, «публика пошла не та», и пустился в долгие воспоминания о том, когда «здесь в зале на втором этаже пел сам Карузо, собирая весь московский свет». Уэллс вполуха слушал старика, сам лихорадочно размышляя, что вот, наверное, тот самый случай, когда можно без охраны прогуляться по Москве. Матроса нигде не было видно, и писатель попросил Ротштейна как приятного собеседника составить ему компанию в прогулке по центру столицы, так как погода благоприятствовала. Ротштейн отказался, сославшись на неотложные дела в Наркоминделе, но завтра обещал исправиться и составить Уэллсу компанию. Фантаст не сильно расстроился. В его распоряжении целая ночь, чтобы составить план, как избавиться на прогулке и от этого собеседника.

* * *

Маня пришла вечером с работы усталая, но довольная. И причина ее хорошего настроения была в том, что она смогла разузнать то, о чем ее попросил «Егор». Одна из ее товарок вдруг, разрыдавшись в обед на Манином плече, рассказала, что муж гуляет от нее напропалую и что делать с этим, она не знает. Правда, соседка вроде советовала сходить к известному на всю Москву еще со старых времен колдуну Герману Вадимовичу. Говорила, тот, мол, все может. А уж какого-то там мужа вернуть – раз плюнуть. И адресочек шепнула. Маня подругу как могла успокоила, придумала историю про свою несчастную любовь, адресок колдуна записала химическим карандашом корявыми буквами на обрывке бумаги. Несла его домой с законной гордостью.

«А тот или не тот, Егор разберется. Может, ошиблись где? Перепутали. Вадим Германович, Герман Вадимович… Ну какая разница?» – думала девушка, радостно представляя, как обрадуется ее постоялец…

Утром инквизитор поднялся раньше девушки. Оделся, стараясь не шуметь.

«Может, больше и не свидимся», – подумал он, подходя к двери. Вскоре мысли его приобрели совсем иное направление.

Если еще вечером он собирался вести наблюдение за помпезным особняком на Софийской, то сегодня с учетом полученных от девушки сведений направился на Варварку, прямо к дому колдуна. Шел пешком, чтобы на заключительном этапе важной операции не привлекать к себе ничье внимание. Газеты не покупал, в разговоры со случайными прохожими вступать не собирался. Да их почти и не было. Погода в тот день резко испортилась, как по взмаху волшебной палочки злой колдуньи. Поднялся северный колючий ветер, закружил в хороводе съежившиеся, потерявшие враз яркость листья, завертел вместе с белыми мухами – первыми в этом году снежинками.

Напротив дома Праксина весьма удачно для Поплавкова стоял небольшой особнячок явно под снос. Окна без рам, входная дверь висит на одной петле. Странно, как ее еще не утащили на дрова.

Инквизитор занял свой наблюдательный пост за этой дверью, присев на рюкзак и рассматривая вход в парадную Праксина сквозь рассохшиеся доски. Вот зашла какая-то женщина. Стоптанные, явно с чужой ноги, боты, коричневый плащ-балахон, головной серый платок повязан так, что лица совсем не разглядеть.

– Наверное, за волшебным приворотом пришла, мужа возвращать, – решил Аким, – а может, как в том бородатом анекдоте про прием у мага: «Помогите мужа вернуть. Его жене. Мне он, дескать, надоел».

Через час женщина вышла. Внешность ее не изменилась. А вот походка стала совсем другой. Если туда она еле передвигала ноги, казалось налитые свинцом, обратно она будто летела на крыльях.

– Видать, хороший колдун-то. Уже помог! – справедливо рассудил инквизитор. Холод пробрался под телогрейку, но Поплавков на это не обращал внимания. Только вспомнилось вдруг, что позавтракать он забыл. У Мани не хотелось, боялся разбудить, а вступать с ней в объяснения было не с руки. А по пути было негде.

* * *

В особняке на Софийской набережной сытно завтракали в овальной зале англичане – писатель с сыном, скульптор, до сих пор ждущий встречи с Лениным, и американский финансист Вандерлип. Для Уэллса с сыном это был последний завтрак в Москве. Вечером они планировали сесть на поезд в Петроград, а через двое суток их уже ждал в городе на Неве пароход на Стокгольм.

– Для вас, господа писатели, везде зеленый свет, – обращаясь к писателю с сыном, ерничал Вандерлип, – скульптор вон до сих пор ждет, да и мне с господином Ульяновым все никак не договориться.

Завтрак подходил к концу. Гости наслаждались ароматным кофе, сваренным стариком лакеем.

– Не скажите, господин Вандерлип, у меня задача была простой – поговорить с Лениным для очередной своей книги, надеюсь, особенно интересной, все-таки правду про Россию никто еще не писал. Скульптору нужно не один час рядом с вождем провести и не один день. Вы же решаете сложные финансовые задачи взаимодействия капитала с новой для всех нас экономико-политической моделью устройства общества. Это быстро не бывает. Не гневите бога, господин Вандерлип!

В соседней комнате послышались голоса слуги и Ротштейна.

– Вынужден прервать нашу дискуссию, до вечера, господа. Это за нами, – проговорил Уэллс и поднялся из-за стола.

– Здравствуйте, господа, приятного аппетита, – поприветствовал присутствующих Ротштейн, – должен украсть у вас господина Уэллса. Погода сегодня не в пример вчерашней. С ног сдувает, снег пошел.

– Ничего-ничего, господин Ротштейн, нам, лондонцам, к капризам погоды не привыкать. До свидания, господа, до вечера.

О чудо, у ворот особняка англичан ожидал специально для них выделенный лично Лениным автомобиль «Роллс-ройс». Этот экземпляр советская власть экспроприировала у миллионера-промышленника Пал Палыча Рябушинского, вторым в России, после императора Николая II, севшего в легендарную уже тогда машину. Ленин стал третьим.

В закрытом авто холод и ветер не чувствовались, но и столицу рассмотреть как-то не удавалось. Сын Уэллса вызвался побывать на проходящем как раз в этот день в Лефортове строевом смотре, по-старому говоря, придворных частей Красной Армии. Смотр проводил сам Лев Давидович Троцкий.

– Вот и поезжайте, вас на ленинском автомобиле всюду пропустят, встретят с почетом. А я по-стариковски прогуляюсь по старым переулочкам вашей столицы. Люблю я дух старых городов. Силу он мне дает и вдохновение. А мне еще писать о России, – выступил со встречным предложением Уэллс-старший.

Ротштейн нехотя согласился. Видимо, были у него на этот счет инструкции, нарушать которые не хотелось, но не выполнить желание творческого гостя показалось еще хуже.

– Не съедят же его, в самом деле, – решил он, – с откровенным криминалом мы практически справились, на каждом шагу чоновские и красноармейские патрули. – И приказал водителю остановиться на Солянке.

Писатель ловко выпрыгнул из машины, перескочив через осеннюю лужу, чуть подернувшуюся дымкой ледка, и бодро зашагал в сторону Варварки, не взглянув вслед заурчавшему за спиной авто.

К кому бы ни обращался Уэллс по-английски с просьбой показать ему путь в сторону неведомой, но столь труднопроизносимой для англичанина Варварки, он терпел крах. Какая-то толстая баба в мужском поношенном пальто в ужасе шарахнулась от него, услышав иностранную речь. От красноармейского патруля спас только чудом сохранившийся в кармане пропуск в Кремль с личным автографом Ульянова-Ленина. Только один приличного вида прохожий, по виду недавно разменявший полвека, улыбнулся в ответ на слова фантаста.

– Would you tell me, how to get to Varvarka Street, 12? [1]1
  – Вы не подскажете, как пройти на улицу Варварка, 12?


[Закрыть]

– So glad to hear native speech in crumbled Moscow… I lived long enough in England. You know it’s quite easy to find a place here in Moscow especially as it’s less than a mile to reach that house from here. [2]2
  – Приятно слышать родную речь в разрушенной Москве. Я достаточно долго прожил в Лондоне. Знаете, весьма просто найти нужное место в Москве, тем более что до того дома тут меньше мили.


[Закрыть]

Мужчина показал путь взмахом правой руки. Они тепло распрощались, и Герберт двинулся в указанном направлении.

* * *

Аким чуть отвлекся от мыслей, когда краем глаза заметил знакомую фигуру, уверенно шагнувшую в парадную.

«Не успел перехватить на входе, – с сожалением подумал он, – придется лично посетить колдуна. Пойду, пообщаюсь с волшебником».

Поплавков не спеша пересек Варварку, через несколько минут вошел в здание следом за посетителем. Крутанул язычок дверного звонка на двери, огражденной чугунной литой решеткой с изображением оскалившихся львов.

– Здравствуйте, – приветствовал его, открывая дверь и отодвигая решетку, молодой человек с русыми длинными волосами и «козлиной» бородкой, – вы к Герману Вадимовичу? Я его помощник Андрей.

– Добрый день, – ответил инквизитор. – Есть проблемы. Хотел с опытным колдуном посоветоваться. Слава-то о нем по всей Златоглавой. Может, поможет чем?

– Поможет, обязательно поможет. Мало кому помочь не удается, если только человек сильно сам себе зла желает. Проходите, присаживайтесь, придется немного подождать. У Германа Вадимовича гость. – Андрей уткнулся в какую-то толстую книгу, от которой его оторвал приход очередного посетителя.

Инквизитор задумался, как грамотно построить беседу сразу с двумя влиятельными и неглупыми людьми, чтобы достичь своей цели.

Так они сидели, один ушедший с головой в книгу, другой в свои мысли, когда в дверь постучали. Точнее, ее, по-видимому, пытались сломать и сломали бы, судя по натиску, если бы не решетка.

Андрей всполошился, отбросил книгу, но что делать, придумать не мог. Поплавков же быстро сориентировался в ситуации, махнул юноше рукой – открывай, мол.

В правой руке инквизитор уже сжимал наган, в левой – клинок с рунами на лезвии.

Дверь распахнулась, как от удара, прижав помощника колдуна к стене. В приемную ураганом ворвались трое. Первым вломился высокий мужчина гвардейского роста в форменной чекистской кожанке. В его руке холодно блеснул вороненой сталью наган. За командиром в дверь одновременно попытались протиснуться сразу двое его подчиненных. Это их и подвело. Секундной возни в дверях хватило Акиму, чтобы дважды выстрелить и оставить старого знакомца оборотня без подручных.

Бывший поручик не обратил внимания на потери в группе захвата. Это всего лишь люди, расходный материал. Он успел выстрелить в ответ. Приемная наполнилась грохотом. Кисло запахло сгоревшим порохом. Одна чекистская пуля оставила колдуна без помощника, пробив навылет грудную клетку Андрея, другая – кресло, где только что сидел инквизитор. Сам Поплавков неуловимо переместился, оказавшись за спиной оборотня, и прижал лезвие кинжала к его шее.

– Убить я тебя всегда успею, поручик. А пока поговорим. Во-первых, какого рожна тебе здесь надо? – что «во-вторых», инквизитор не успел продолжить.

– Ы-ы-ыр, – вместо ответа рыкнул бывший поручик, а ныне старший оперуполномоченный, и неожиданно рванул вперед, глубоко разрезав шею о лезвие, но все же вырвался из рук инквизитора в сторону двери, открывшейся в кабинет колдуна. Праксин, стоящий в дверном проеме, просто чуть-чуть сдвинулся в сторону, одновременно выбросив руку вперед. Мгновение – и чекист, дернувшийся, как дикий зверь в капкане, застыл замертво. Из его шеи торчал острый кончик посоха мага, подставленный Германом Вадимовичем. Тело оборотня с грохотом повалилось на пол. Облаченный в черную мантию, опоясанную золотыми кистями, колдун вошел в приемную.

– Приберись, Андрюша, грязи много у нас, – громко произнес Герман Вадимович.

– Увы, Герман Вадимович, Андрюшу придется самого прибрать. Не волнуйтесь, я помогу, – ответил Аким.

– Жаль мальчика, ну да это после. Ему, говорите, уже не помочь? А вы, собственно, уважаемый, кем будете? Э-э, товарищ… – с улыбкой произнес колдун.

– Во-первых, можно просто инквизитор третьего ранга. Товарищи у вас в приемной лежат. Во-вторых, специфика службы обязывает. Уж не обессудьте, – серьезно сказал Аким без тени улыбки. Он не принял полушутливого тона колдуна. – Аким Поплавков. По делу к вам, по-важному. Ожидал. Думаю, вы как раз встречаетесь с одним англичанином, владельцем интересного для меня предмета. Мог бы быть вам обоим полезным.

– Ну что ж, пройдемте в кабинет. Только помогите, будьте добры, освободить входную дверь от мусора, извините за неуместный каламбур. У колдунов тоже, понимаете, нервы.

Инквизитор и колдун затащили тела чекистов внутрь и плотно закрыли дверь изнутри на замок.

В кабинете в глубоком кресле под полочкой с настоящим человеческим желтовато-серым черепом сидел Герберт Уэллс, демонстрируя хваленую английскую выдержку.

Прокопченная комната полностью соответствовала ожидаемому антуражу. Казалось, колдун только-только завершил обряд воскуривания благовоний. Пахло миртом, ладаном, лавандой. На полу был начерчен мелом белый магический круг. Мерцающим светом сиял большой хрустальный шар на серебряной подставке, изображающей трех низших демонов ада, каждый из которых держит свой хрустальный шарик – точную, но уменьшенную копию большого шара. На секретере блестела серебряная палочка с шаром на конце – концентратор энергии. Рядом лежал массивный ритуальный кинжал.

«Сегодня кинжал не пригодился», – мелькнула мысль у инквизитора.

На полках вдоль стен стояли медные и каменные ступки, черные свечи – символы власти и россыпь оникса, аметиста, топаза, бирюзы и яшмы. Присутствовали также янтарь, «кошачий глаз» и опал. На стенах кабинета висели вязанки трав и кореньев, которые, как знал Аким, надо срезать обязательно в полнолуние.

– Здравствуйте, господин Поплавков, я все слышал, – произнес писатель, – слава Господу не видел, но догадываюсь, картинка там не из приятных. Вам, мистер Праксин, мое соболезнование по поводу утраты помощника. Светлая ему память, так, кажется, говорят у вас в России.

– Здравствуйте, мистер Уэллс, возьму сразу быка за рога, как говорят у нас в России. У вас есть луч Костяной звезды. Сам по себе, без остальных лучей, абсолютно бесполезный предмет. Остальные же в разное время найдены мной и находятся сейчас в надежном месте. У вас, господин Праксин, есть знание, как соединить части и какой результат это даст. Мы нужны друг другу, это оспорить невозможно.

– Я согласен обсудить вопрос, – произнес Уэллс.

Разговор в кабинете шел на языке Шекспира.

Переговоры умных людей не бывают долгими, если не меняются условия, заставляющие собеседников искать все новые и новые компромиссы. В этом случае ничего уже не менялось. Уэллс заявил, что выполнил свою миссию и передает луч Праксину:

– Не моя это вещь, я, даже когда с голоду умирал, чужого не брал!

– Мне велено передать знание и луч, что принесет англичанин, тому, кто остальными лучами владеет. Вы, Аким, в деле это доказали. Да и чувствовать людей предки научили. Вон какого оборотня мы с вами завалили! Хорошо еще, в зверя перекинуться не успел.

– Спасибо, Герман Вадимович, за доверие. Принимаю луч с благодарностью. Осознаю ответственность, на меня возложенную.

– Заберите, Аким, луч и вот этот свиток, где все подробно написано. По-английски, правда. Но вы, как вижу, с этим языком знакомы неплохо.

Праксин вручил Поплавкову луч, переданный Уэллсом, и свиток, хранимый в семье колдуна с незапамятных времен. Луч был в небольшой коробочке черного дерева, отполированной до блеска.

Собеседники быстро попрощались и разошлись по одному, как участники подпольной сходки. Медлить было нельзя. Выстрелы могли привлечь внимание патрулей, которыми кишела Москва, как уличный бобик блохами.

На улице их встречало вновь по-летнему ласковое солнышко. От недавней непогоды не осталось и следа, лужи быстро подсыхали под его лучами.

* * *

Автомобиль притормозил у ворот особняка на Софийской набережной. Помимо обычной охраны сына в дверях встречал и сам Герберт Уэллс.

– Как прогулялись, мистер Уэллс, – поинтересовался Ротштейн, – погодка-то только недавно исправилась. Вот чудеса, сам не знаю, что с природой стряслось.

– Кто ж его знает. Но хорошо же, до чего хорошо. Так бы и не уезжал никогда из Москвы на берега Туманного Альбиона! Но родину не выбирают.

– Кстати, про отъезд, машина за вами подойдет сюда же через три часа. Я вас провожаю, так что пока не прощаюсь, – добавил Ротштейн и сел на переднее пассажирское место. Лимузин с сизыми клубами дыма стартовал в сторону Кремля. Качество автомобильного топлива, безбожно разбавляемого механиками в гараже, оставляло желать лучшего.

Сын с порога взахлеб рассказывал отцу про смотр красноармейских частей, про Троцкого, с которым познакомился лично. Уэллс-старший сослался на усталость от пешей прогулки, отправился в предоставленную ему комнату и не выходил оттуда до самого отъезда. Тело требовало отдыха. Слишком сильны были впечатления и переживания последних часов.

Через три часа они с сыном сказали «до свидания» скульптору, финансисту и слуге, погрузились в машину и отправились к поезду на вокзал.

«Если бы уже не стемнело, сияло бы солнце, – подумал писатель, – русская столица с улыбкой встретила, с улыбкой и провожает нас».

Такой же, как и в прошлый раз, спальный вагон без излишеств, такие же разговорчивые интеллигентные попутчики. И чувство выполненного долга, и исписанный мелким убористым почерком после встречи с Лениным блокнот. Напутствие в добрую дорогу от Ротштейна, а впереди уже замаячили призраки Петрограда, Стокгольма и Лондона.

Засыпая под стук вагонных колес, писатель вспомнил, как на привокзальной площади в толпе мелькнуло знакомое лицо с пятном ожога на скуле, виденное им сегодня у колдуна. Уэллс мысленно пожелал инквизитору удачи. Как он распорядится лучом и свитком, полученными на Варварке, от писателя уже не зависело. Он и так сделал все, что мог, и еще немножечко больше…

Поплавков ехал этим же поездом, договорившись с проводницей бальзаковского возраста. Свою просьбу он подкрепил двумя золотыми царскими червонцами. Войдя в вагон, сразу же завалился спать на койку. Суматошный выдался денек…

Поезд прибыл в Петроград через двое суток. На перроне, почти у самого выхода на привокзальную площадь Северной столицы, до слуха инквизитора донесся звонкий мальчишеский голос – пацан-газетчик с энтузиазмом рекламировал свой товар.

– Неизвестные аэропланы полностью разгромили штаб-квартиру инквизиции! Не страшась разрывов бомб, начальник спецшколы Старший брат Лазарь спасал товарищей, но сам погиб в адском пламени! Нет больше инквизиции в советской России! Ликуйте, господа-товарищи! – громко и радостно выкрикивал мальчишка.

Умевший всегда держать удар, Поплавков словно наткнулся на невидимую стену. Тем более что тут же связал последние события под Петроградом и свои приключения в Москве. Месть чекистов была масштабной и адресной. А придать аэроплану вид неопознанного – эка невидаль!

– А ну-ка, дай-ка мне, паренек, газетку. Что тут у вас в Питере новенького? Нам, москвичам, понимаешь, интересно, – Аким протянул газетчику гривенник.

– Берите, дяденька, читайте, не пожалеете. Интересно! Невесть кто инквизиции шею свернул!

Свернуть шею в одночасье Корпусу, конечно, невозможно, но удар нанесен сильный, понимал Поплавков. И его, по-видимому, ищут в двух столицах. Поэтому в штаб-квартиру Корпуса или туда, где от нее что-то осталось, а также на известные ему и его братьям-инквизиторам явки не поехал. А поймав извозчика и тщательно проверив, нет ли «хвоста», отправился на Васильевский остров, где на Третьей линии была квартира одной его старой знакомой. Женщина уже как год жила в Париже, но квартирку еще не национализировали. Ретивых домкомовцев отпугивала грозная сургучная печать на дверях. Аким лично опломбировал дверь, прежде чем отвезти хозяйку на вокзал. Выправленные инквизитором документы помогли бывшей домовладелице без помех пройти таможенный досмотр и пограничный контроль. Новая власть с неохотой отпускала за границу своих граждан. Ключ от квартиры висел на проволочной петле за чугунной батареей лестничного пролета. Жилье ему было нужно всего на одну ночь. Отдохнуть и подумать. Крепко подумать, что делать дальше. На принятие важного решения времени оставалось в обрез…

* * *

В полдень следующего дня от причала Петроградского порта отходили два парохода. Один, пассажирский, на Стокгольм, на нем покидал Россию английский писатель-фантаст Герберт Уэллс. И другой, грузовой, привезший для молодой Советской республики сою и кукурузу из далекой Аргентины.

Серое свинцовое небо осеннего Петрограда в мареве дождя соединялось где-то на горизонте с такой же темно-мутной питерской водой Финского залива. Листва уже почти вся облетела с деревьев. Город и порт ждали снега и прихода зимы.

Несколько мужчин из петроградской интеллигенции, в числе которых был писатель Максим Горький, провожали своего друга и коллегу Герберта Уэллса в Лондон. На причале было людно, суетились журналисты. Проводы снимал унылого вида фотокорреспондент городской газеты.

На грузовом причале небольшой группкой стояли одетые в серые робы грузчики и что-то шумно обсуждали. Скоро перебранка перешла в потасовку, та – в драку. Мимо них быстрым шагом прошел неприметный мужчина в телогрейке и с потертым солдатским вещмешком за спиной. Он направился к сухогрузу с испанским названием Cabo de los Estados.

«Испания – это хорошо. Там тепло, и это далеко», – размышлял Поплавков, так и не принявший окончательного решения за бессонную ночь на Васильевском острове. Отдавать последний луч и свиток с информацией Корпусу или обождать? Пока попридержим! Выждем время. Теперь ни оставшиеся в живых после бомбежки, ни братья-инквизиторы, ни враги не узнают, где он. Только он один. Надо думать, не день и не месяц. Слишком велика ответственность, лежащая на одном человеке!

Аким понимал, что спокойно жить и обладать лучом в России ему не позволят. Он решил уплыть куда подальше. Незаметно скрыться. Там видно будет.

– Hola amigo! Son Ustedes de España? Me gustaría llegar a ser su huésped? – спросил он офицера, стоявшего у трапа, переброшенного с корабля на причал.

– No, somos de Argentina, eso queda muy lejos, – ответил тот.

– Muy bien! Me convendría irme a vivir a cualquier país hispanohablante.

– Nosotros siempre damos la bienvenida a los huéspedes que tienen algo para comer у compartir… – офицер подчеркнуто внимательно разглядывал видавшую виды поношенную телогрейку Поплавкова.

– No se preocúpen por esto, – заверил инквизитор. [3]3
  – Привет, друг! Вы из Испании? Мне бы хотелось стать вашим гостем.
  – Нет, мы из Аргентины, это отсюда далеко.
  – Очень хорошо! Мне бы подошла любая испаноговорящая страна, куда бы можно было поехать и жить.
  – Мы всегда приветствуем гостей, у которых есть на что жить и чем поделиться.
  – Вот уж за это не беспокойтесь.


[Закрыть]

Из рук в руки перешел увесистый мешочек, стянутый ремешком у горловины. В нем глухо звякнули золотые червонцы. Офицер развязал тесемки и, заглянув внутрь, удивленно присвистнул. Через десять минут Аким был представлен капитану Cabo de los Estados и радушно принят в команду аргентинского сухогруза. Почему бы не принять хорошего человека в экипаж? Такие нынче на вес золота.

Оба парохода друг за другом вышли на рейд и покинули Россию почти одновременно.

Инквизитор стоял на шаткой палубе, вглядываясь в серую хмарь. Впереди Аргентина, но до нее еще много миль. В вышине тонко свистел ветер, донося крики чаек. Говорят, что чайки – это души утонувших моряков. Не понять, что они кричат в вышине. Инквизитор улыбнулся. В этой улыбке не было злорадства, – только радость человека, уверившегося, что все сделал правильно.