Текст книги "Инквизитор Красной Армии. Патронов на Руси хватит на всех!"

Автор книги: Игорь Подгурский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Повторный осмотр инквизитором места кровавого убийства ничего не дал. Вампир быстро «осушил» жертву и исчез, не оставив следов. Ни одной зацепки. Новые показания свидетеля под кайфом никакой ясности не внесли. Теперь он утверждал, что убийца скрылся в водосточной трубе. Белое пятно под носом стало больше. Кокаинист даром времени не терял, снимая стресс доступными средствами. Очередной висяк. Поплавков так и написал в отчете. Закончив с официальной писаниной, Аким получил документы, удостоверяющие его личность как топографа, и отправился в дальнюю губернию заниматься топосъемкой, а заодно продолжать выполнять задание Старшего брата Лазаря.

ГЛАВА 6

Сельсовет – дом под красным флагом, закрепленным на коньке крыши, Аким нашел быстро. Когда-то красный кусок материи, выцветший на солнце и отбеленный дождями, уныло хлопал на ветру. Тут ошибиться невозможно. На крыльце стоял высокий, тощий мужичонка в кепке и коротком пиджачке. Он щелкал семечки, сплевывая лузгу прямо себе под ноги на ступеньки.

Из соображений маскировки Поплавков упрятал форменную красную кожанку на дно походного баула, похожего на докторский саквояж, только в два раза больше и вместительнее. За плечами вещмешок, вот и весь багаж для отвода глаз.

– Добрый день! – поздоровался Аким.

– Добрый! – отозвался мужчина. – Откуда вы к нам на голову свалились.

– С обозом из города приехал. Топограф я, – пояснил инквизитор. – Съемку окрестностей проводить буду. Вот и решил у вас остановиться.

– Чем же я вам помочь могу?

– Мне бы крышу над головой.

– На одного!

– Ну, да, – Поплавков демонстративно огляделся. Никого рядом с ним больше не было. – Один как перст.

– Не проблема. Определим на постой.

Худой оказался представителем местной власти.

– Давайте знакомиться, – мужичок протянул узкую ладошку. – Я здешний председатель сельского совета товарищ Гертруда.

– Ась? Как-как зовут? – ошарашенно переспросил Аким. Ему показалось, что он ослышался. Иногда такое у него бывало. Периодически давали о себе знать последствия акустической атаки пещерного нетопыря. С перепончатой нечистью он столкнулся в Крыму на Степном фронте.

Видя замешательство приезжего, председатель с нескрываемой гордостью пояснил:

– Гертруда – это значит Герой труда. С обозом к нам приехал?

– С ним, – Аким не собирался вдаваться в подробности.

Гертруда, причмокивая толстыми губами, долго вертел в руках полученную от Поплавкова бумажку. Привыкший без лишних слов выполнять приказы начальства председатель сельсовета на этот раз не знал, как быть.

«Вам надлежит, – перечитывал вслух представитель сельской власти, – обеспечить уполномоченного товарища Акима Поплавкова всем необходимым для проведения топографической съемки сельхозугодий и ближайших лесных массивов. Выделить в его распоряжение помощников. Определить на постой. Людей, задействованных в топосъемке, желательно назначить из числа выразивших желание помогать добровольно…»

И, уже не глядя в листок, Гертруда закончил:

– Военный комендант города Захар Ковбасюк.

Аким не понимал, что же так смутило председателя. Кажется, все написано ясно: определить и обеспечить.

– А ты вникни, – поднял вверх указательный палец Гертруда. – Вишь, как пишет: «Желательно назначить из числа выразивших желание».

– Ну и что? Людей нет?

– То-то и оно! Какой же дурак сам в лес попросится? В лесу волки расплодились. Как ни верти, а в селе спокойнее.

– Наняли бы охотников.

– Охотников?!

– Да, это такие добрые дяди, которые за деньги убьют любую животину. А за хорошие бабки вообще кого угодно завалят. Любую дичь, хоть четырехлапую, хоть двуногую.

– Не-е-а, у нас на чекистов денег не хватит! Дорого берут за халтурку. А чоновцы со всех без разбора сначала три шкуры сдерут, а лишь потом начинают разбираться: кто прав, кто виноват.

– Ладно, сам справлюсь, – покладистость Акима объяснялась просто, лишние глаза ему были не нужны. Один так один, не привыкать.

Театрально повздыхав над листком мандата, Гертруда отдал его приезжему. Он тоже обрадовался, что топограф из города не стал качать права и лезть в бутылку, требуя положенного.

С мирной профессией уполномоченного не вязалось загорелое лицо, словно высеченное из камня. Бледно-розовый шрам от ожога на щеке не портил лица, напротив, придавал ему воинственность. Широкие плечи оттягивала защитная гимнастерка, выгоревшая от солнца. Выше среднего роста, жилистый, стройный. Заметив на себе изучающий взгляд, топограф растянул губы в подкупающей улыбке, его цепкие глаза ожили, весело заблестели.

– Как тут у вас? – Поплавков решил разговорить председателя, прощупать обстановку.

Тот откровенно обрадовался вопросу. Похоже, нечасто ему представлялась возможность излить душу. Накипело на сердце:

– Меня попрекают тем, что я жестокий, но я не жестокий – я цельный. А цельность – вещь хорошая. Сколько бы простые людишки ни рассуждали, что хорошо, а что плохо, все равно дальше своей околицы ничего не видят. Их крошечный мирок ограничен семьей и селом. Редким счастливчикам довелось побывать в городе. Это стадо, а мы пастухи. И нам решать, приласкать овцу и выпустить гулять на лужок щипать травку или порвать глотку. Я не заморачиваюсь внутренними терзаниями. У меня своя шкала ценностей. Теперь мы здесь правим бал… не они.

В Сосновке, похоже, полным ходом шла классовая борьба между «ставшими всем» и недобитым старым элементом. Тут даже классовое чутье не нужно, чтобы выявить вражину. Пожировали – и хватит. Кончилось ваше время. На дворе красный рассвет новой эры. В историю новой России вписываются новые страницы. Если надо будет, их впишут кровью, самыми лучшими чернилами, без которых не обходится ни одна революция.

– Есть мнение на самом верху… – председатель выдержал многозначительную паузу и поднял руку вверх. Палец с обгрызенным ногтем указывал на низкие облака. Было непонятно, председатель грозит небесам или ссылается на очередную директиву городского революционного комитета. – Новая гражданская обрядность пробьет себе дорогу. На селе мы уже сыграли две свадьбы «по-красному».

– Это как? – вкрадчиво поинтересовался Аким.

Председатель поправил кургузую кепку:

– Жениха и невесту расписываем в сельсовете, без церковного венчания. Вместо венчания бракосочетание. Новые «красные» обряды должны сломать церковно-религиозные обряды. Надо открыть глаза забитым крестьянам.

– А если кто-то не захочет? Новое всегда приживается с трудом!

– Через колено ломать будем! – Гертруда хищно прищурился. – Потом еще спасибо скажут… если смогут. За отказом от религиозной темноты стоит неизмеримо большее, чем отказ от условностей обряда. За этим стоит ломка всего старого. Революционное поколение найдет новые пути. Хватит бродить по извилистым тропкам, навязанным мракобесами. Наше мироощущение, обновленное Октябрем, не совпадает с новым миром.

– Кто был никем, тот станет всем! – пропел Поплавков. Надо было перебить председателя, но так, чтобы он не обиделся. Гертруда шпарил как по писаному. Словесный поток был неиссякаем. Речь, отточенная на многочасовых митингах, изобиловала мудреными словечками. Видать, нахватался в городе, идейно подковался. Заматерел.

– Именно! Тот станет всем, – председателя было трудно сбить с темы. – Скажу больше: вам несказанно повезло. Завтра будут звездины. Будете нашим почетным гостем. Так сказать, делегат из города. Смычка города и деревни крепнет и процветает.

При слове «звездины» у Акима в душе всколыхнулись тягостные воспоминания. Те, кто пережил кровавую рубку Гражданской войны, прекрасно помнили, что делали с пленными не отошедшие от схватки бойцы. Схватят белый разъезд, вырежут погоны на плечах. Золотопогонники в долгу не оставались: вырезали звезды на спине у пленных красноармейцев. В белой контрразведке это называлось «озвездить краснопузого». Жалость и сострадание были выброшены за ненадобностью с обеих сторон. Дошедшие до крайней степени озверения бойцы в бесконечной череде боев уже плохо отличали своих от чужих, правых от виноватых. Все потом. Вот когда наступит всепобеждающее царство пролетариата, тогда и разберемся.

Кровавый туман застилал глаза и ожесточал сердца. На войне нет места сомнениям. Задумался – считай погиб. Если враг не срубит, свои же схарчат. Пожалел идейно чуждого, значит, не веришь в светлые идеалы революции. Классово чужой ты нам. Прощай, бывший товарищ! Жаль, мы тебя сразу не разглядели, затаившуюся контру. Кровью старались повязать друг друга с обеих сторон. Сплотить ряды. Ни шагу назад. Чем больше крови на руках, тем лучше. А если по локоть в крови, так всеобщий почет и уважение. Между заградотрядовцами и контрразведчиками существовало негласное соревнование: кто кого переплюнет в кровожадности. Коллеги по цеху не жалели ни своих, ни чужих…

– Сам товарищ Котовский стал одним из зачинателей звездин. Герои Гражданской войны плохого не придумают. Сам всероссийский староста Калинин поддержал идею. У Михаила Ивановича звериный нюх на все нужное нашему общему делу. – Гертруда голосом выделил слово «нашему».

– Что это за звездины такие? – тихо поинтересовался Аким. С легендарным командармом ему приходилось лично сталкиваться. Котовский был горазд на всякие выдумки. От некоторых его придумок у белогвардейцев мороз по коже шел.

Председатель недоверчиво хмыкнул. Из города приехал, а таких вещей не знает. Он еще раз развернул мандат. Вроде все правильно. Синяя печать на месте. Подпись товарища Ковбасюка на месте.

– Так что это за мероприятие? – повторил вопрос Поплавков, забирая бумажный листок из рук председателя. Ему не понравился повторный осмотр документов. Только на зуб не попробовал всесильную бумагу. – А если кто-то не захочет звездиться? Несознательных элементов хватает. Да и не все еще приняли душой новую власть?

– Кто не захочет – заставим, – глаза председателя нехорошо блеснули. – Не вызвездил детей – не получишь справку из сельсовета. А без справки в город не попадешь. На ярмарке ничего не продашь. Ни колоска. – Гертруда показал мозолистую фигу в сторону двухэтажного дома за крепким забором без щелей. Доска к доске. Первый этаж каменный, второй деревянный. Крыша крыта листовым железом. Похоже, там жил несознательный элемент.

– Фиг тебе с маслом, а не торговля, купчина толстопузая. – Похоже, в доме под железной крышей жил идеологический оппонент, и он в одностороннем порядке продолжал неоконченный спор. – Мы тут пашем. Горбатимся. Ворочаем… Так вот звездины начнутся с утра пораньше в сельсовете. Милости просим на торжество нового духа. Пиршество революционного разума. А звездины – революционная инициация младенца. Конечно, этот обряд имеет революционный смысл. Мы противопоставляем его крещению. Не во всех деревнях и селах нашей губернии… области у председателей хватает решимости. Слабаки. Надо размыть и исковеркать старые традиции. Тысячелетиями дурили народу головы.

– Размыть и исковеркать, – эхом повторил Аким. Где-то это уже слышал? Ах да, на съезде в зимнем Петрограде.

Инквизитор вспомнил, что на Сормовском заводе постановили встречать Новый год 1 мая. Также стоило ждать «комсомольское Рождество» и «комсомольскую Пасху». На память пришел календарь, виденный им в Наркомате путей сообщения. Крупными буквами сообщалось: «Четвертый год Октябрьской революции». Ниже и мельче указывался год христианской эры. Сверху спустили указание: подлинная история человечества ведет отсчет от 7 ноября 1917 года.

Председатель продолжил, не обратив внимания на слова уполномоченного:

– Необходима серьезная и планомерная идеологическая борьба. Обряды крещения, венчания и отпевания признаны контрреволюционными. Мы их заменили на звездины и на красные свадьбы и красные похороны. Мы положили конец обряду, который веками ставил на людях клеймо «раба божьего». Надо сдвинуть беспартийные массы в сторону нового быта советской деревни. Хотя зачем я это все вам рассказываю? Придете, сами все увидите собственными глазами. Недолго осталось. Пойдемте, я покажу вам дом, где жить будете. Отдохнете с дороги, то да се. – Председатель жестом фокусника выудил из внутреннего кармана ключ, будто знал, что он сегодня пригодится. – На постой вас надо определить. Дом пустует с весны.

– А хозяева куда делись, раскулачили?

– Да нет, в нем вдова жила с тремя детишками-погодками. Муж сгинул еще на Первой мировой. Она к сестре в соседнюю деревню подалась. Вместе легче хозяйство вести, да и детвору с родней легче растить. Ей тут все равно житья не будет.

– А что так?

– Поговаривают, что она ведьма. Как у нас люди пропадать стали, так вообще проходу не давали. Раньше просто косились и за спиной шептались, а потом ворота дегтем измазали. Могли и хату ночью подпалить. У нас тут волчья стая объявилась. Совсем людей не боятся. После дождя следы лап обнаружили в самом селе. Ничего и никого не боятся. Волчары по улицам расхаживают как у себя дома. В народе слух пошел, что это она их приваживает. Вот и убралась подобру-поздорову, от греха подальше.

– И волки сразу перестали появляться?

– Не-а, шурудят по-прежнему. Надо будет попробовать мужиков на облаву собрать.

Кровожадные серые монстры, облюбовавшие окрестные леса рядом с Сосновкой, обжились, осмотрелись и деловито принялись включать в рацион местных жителей.

– Так чего мешкать. В каждом доме по винторезу еще с Первой мировой припрятано. Деревенские – народ запасливый.

– Комсорг сказал обождать. Может, волки на бандитов переключатся. У нас тут по лесам шайка промышляет. Может, оно и верно, – почесал затылок председатель. – Только я вот в толк не возьму. Зачем им на людей охотиться? В наших лесах всегда полно дичи. Как будто медом им тут намазано. Кружат и кружат вокруг села, далеко не уходят. Скоро совсем житья не станет. Хотя что это мы на зверье зациклились. Завтра же такое знаменательное событие намечается. Может, мне стоит написать в районную газету о завтрашних звездинах? А? – Гертруда искательно заглянул в глаза Акиму. – Донесу до потомков дух революционного романтизма.

– Почему бы и нет, – легко согласился Поплавков. – Закончу дела у вас и, когда буду возвращаться в город, передам редактору заметку… твою статью. Только пиши разборчиво и без всяких ятей.

– Все будет в лучшем виде! – клятвенно пообещал председатель, прижав руки к груди. – Никаких старорежимных букв. А вы знаете редактора? Это такие люди, к ним на кривой козе не подъедешь.

– Познакомлюсь!

– У нас в селе создана специальная комиссия. Я и комсорг. Матерый человечище. Почти глыба. Ходим, проверяем свадьбы, чтобы старики не сбивали молодежь с выбранной дорожки. Не дай бог попа пригласят.

– Тяжело приходится?

– А то! – председатель облизнул губы. – Печень не железная. Это ж тяжелое испытание для всего организма. Люди ведь не понимают, как это не налить. Что праздник, что поминки, все едино – пьют. И как пьют, – Гертруда мечтательно закатил глаза. – Главное – попа к людям не допускать. Недоглядишь, запоздаешь, а он тут как тут. О-о-о! Легок на помине. Принесла нечистая.

Вдоль забора шел местный приходской священник. Подобрав рясу, он осторожно перешел широкую лужу, которая перегородила улицу. Не обойти, не перепрыгнуть. Окладистая борода закрывала полгруди, из-под рясы выглядывали добротные яловые сапоги. На груди сверкал крест, пуская веселые солнечные зайчики. Священник, саженного роста мужчина, где-то лет за сорок, вежливо кивнул Акиму, будто встретил старого знакомого. С председателем он здороваться не стал, посчитав это ниже собственного достоинства. Лишь размашисто перекрестил. Гертруду перекосило, словно ему за шиворот сунули холодную бородавчатую жабу.

Видимо, священник услышал слово «звездины». Он громко, словно разговаривая сам с собой, произнес сочным басом:

– Радуйтесь, что имена ваши не писаны на небесах.

– Евангелие от Луки, глава десятая, – ровным тоном почтительно прокомментировал Аким.

– Истинно, сын мой, – священник улыбнулся. – Отрадно слышать, что кто-то еще разбирается в Священном писании. Интересуетесь? Читаете на досуге?

– По долгу службы, – с нажимом ответил уполномоченный.

– Ну-ну… – священник повернулся к ним спиной. К чему метать бисер перед… этими.

Председатель сплюнул и зло прошипел:

– Все никак руки не доходят разобраться с попом. Решительно и бесповоротно поставить точку. Жирную такую точку. Вот приедут товарищи из города в кожаных тужурках. Разберутся с мракобесом, – председатель выразительно несколько раз согнул указательный палец, будто нажимал на спусковой крючок.

Приходской священник сказал себе под нос, но так, чтобы было слышно:

– Смотри, Гришка, прокляну. Предам анафеме, и будешь жариться на сковородке целую вечность. А товарищи тебе уголька будут подбрасывать. У тех товарищей куртки шиты из кожи грешников. Только сапоги и фуражки они не носят.

Сказал и зашагал дальше, улыбаясь уголками губ. Наверное, представил, как председатель сидит на сковородке, плачет и думает думу горькую.

Председатель испуганно замолк, словно воды в рот набрал, лишь злобно буравил взглядом удаляющуюся широкую спину, обтянутую поношенной рясой.

Когда священник отошел на расстояние, что не мог их услышать, неожиданно спросил шепотом:

– А почему это они не носят фуражек и сапог?

– Наверное, рога и копыта мешают, – серьезно ответил Аким, хотя с трудом сдерживался, чтобы не засмеяться. – Так тебя, значит, Гришкой кличут?

– Григорием я был до звездин. А когда я крес… взял себе революционное имя Гертруда. Все гришки остались в прошлой жизни. – Председатель зло погрозил кулаком вслед священнику, скрывшемуся с глаз. – У, злыдень! И на тебя найдется управа. Надо бумагу в город отправить. Просигнализировать, так сказать.

«Как легко из человека получается зверь. Вчерашний парикмахер с удовольствием полютовал бы, но чего-то боится. Осторожничает. Хитрый зверь».

Гришка Кондратьев до революции успел пожить в городе и выучиться на парикмахера. Там его озвездили, и уже Гертрудой вернулся в родное село с мандатом председателя сельсовета укреплять и сплачивать отсталые массы, а заодно бороться и искоренять инакомыслие. Забитые людишки сплачиваться не желали, а зажиточное кулачье искореняться не хотело. Мироеды оказались народом упрямым и сволочным. Они еще не знали, что проиграли в классовой борьбе. Но Гертруда надежды не терял. Тем более к ним в село приехал комсорг с героической фамилией Подвиг из самого Петрограда, где успел послужить на флоте, а с ним два матроса из Кронштадта. Они вместе служили в одном флотском экипаже. Ядро комсомольской организации Сосновки налицо. Трое есть, а к ним и остальная молодежь подтянется. Подвиг пообещал, кто заслужит чести вступить в комсомол, тот вместе с заветной красной книжечкой получит новые сапоги.

Это ничуть не смущало бывшего брадобрея, взявшего себе новое революционное имя Гертруда и принявшего всем сердцем идеи Октября. Смущало одно: обещанное светлое будущее откладывалось на неопределенное время и никак не желало наступать. Кулаки не спешили заключать в объятия бывших батраков, а план по продразверстке еще не был выполнен ни на один мешок зерна. Места глухие, хотя до города всего сорок верст с гаком. Хотя как считать. Ничего, с Подвигом дело пойдет быстрее и веселее. Сегодня одного на собственных воротах повесили, а завтра, глядишь, и у других глаза откроются. А кто не захочет, поможем…

К ним на крыльцо поднялся молодой парень. Подошел незаметно. Аким обратил на него внимание, когда под ним заскрипели деревянные ступени.

– А это наш комсомольский вожак, – представил подошедшего председатель. – Знакомьтесь, уполномоченный из города, товарищ Поплавков.

– Подвиг! – представился комсорг, стиснув руку Акима, словно хотел раздавить.

– О-о! Тоже революционное имя взяли? – Аким резко тряхнул рукой, освобождаясь от рукопожатия, словно ладонь из тисков вытащил. – Давно озвездились? – инквизитор спрашивал без тени улыбки. Нельзя, чтобы первый день в селе начинался с конфликта или недопонимания.

– Нет, фамилия, доставшаяся от родителей. Меня так все зовут. И вы меня называйте. Привык, – ощерился главный сельский комсомолец. – Ношу свою фамилию с гордостью как память о предках и как оберег. Она не дает мне падать духом, когда тяжело на сердце.

Напоминание об обереге царапнуло слух инквизитора. Комсомолец, а не боится говорить о таких вещах вслух? Тем более первому встречному. Кто он для них, городская штучка, приехавший на время? Решит свои дела и укатит восвояси.

Без всякого перехода он вызверился на Поплавкова:

– Зачем к нам приехали? Что, в ревкоме не знают, что у нас неспокойно? В лесах бандиты. Люди исчезают без следа. В селе пятая колонна окопалась. Кулачья хватает. Контра на контре. С вами что случится – нам отвечать. – Он бросал слова грубо, почти угрожающе, словно уполномоченный его лично чем-то обидел и его присутствие в селе нежелательно.

– Не кипятись, Подвиг, авось и я пригожусь.

Председатель дипломатично отмалчивался. Было видно, что он робеет в присутствии комсорга, хотя и значительно старше его по возрасту. Время перемен стерло различие между классами и социальным положением, убрало почтение к возрасту, возведя новые барьеры, например как высота политически значимой должности. Начальник сельской комсомольской ячейки, похоже, был выше председателя по своему статусу. А может, просто подмял под себя? Сразу видно, волевой товарищ, которому плевать на чужое мнение.

Резкий, угловатый комсорг, с заостренными носом и квадратным подбородком, напомнил Акиму виденный им плакат на Путиловском заводе. Наспех отпечатанный на плохой бумаге плакат призывал к борьбе на полное уничтожение. Поджарый красноармеец насаживал на штык толстопузого буржуя в смокинге и цилиндре с длинной сигарой в руке. Рядом с ними возвышался над схваткой кузнец с занесенным в руках молотом, будто раздумывая, кого первым отоварить по башке. Неизвестный художник смог передать экспрессию и брызжущую ненависть к старому миру.

Подвиг непрерывно зыркал по сторонам, будто опасаясь подвоха, постоянно бросая на уполномоченного подозрительные взгляды. Светло-голубые, почти белесые глаза находились в непрерывном движении.

– А это что за буржуйская цацка? – Подвиг впился взглядом в запястье Акима.

На левой руке уполномоченного из города зеленел изящный браслет, плотно прилегавший к коже. Он был вырезан из одного куска малахита. Изящные ящерицы, державшие друг дружку за хвост, образовывали неразрывный круг. Непонятно, как он его надел на руку. Ни защелки, ни замочка не видно. Браслет выглядел как единое целое, намертво окольцевав руку. Не трофей, подарок, напоминание о старой случайной встрече в лесу на Урале с девушкой в районе Медных гор.

– Так… сувенир на память, – туманно объяснил Аким, не вдаваясь в подробности. Он поправил так не вовремя завернувшийся рукав гимнастерки. – Пуговица оторвалась. Надо будет пришить.

– Понимаю, – заговорщицки подмигнул комсорг. – Экспроприация экспроприаторов. Помню, в восемнадцатом в Петрограде мы с братишками с Балтфлота одну симпатичную бабенку зацепили. Вся в мехах с ног до головы. А всяких цацек на ней, как игрушек на новогодней елке. В возрасте, но еще ничего себе. Справная буржуйка, фигуристая. Короче, на любителя. Мы ее потом…

Что он потом с революционными матросиками делал с буржуйкой, Аким так и не узнал. Подвиг не успел дорассказать. Его позвала женщина в красной косынке, повязанной на голову: «В какой комнате будем проводить звездины? В горнице?» Но Поплавкову нетрудно было представить полет фантазии революционных буревестников в брюках клеш и тельняшках под распахнутыми бушлатами. Даже холодный ветер с Финского залива не мог остудить горячие головы, раздувая из искры пламя до небес. Тогда много человеческой шелухи, летящей на запах революционных лозунгов и крови, славно порезвилось в городе.

На стихийных митингах бурлившего Петрограда стали появляться ораторы без роду и племени. С кумачовыми бантами на груди и одинаковыми мертвыми глазами они смущали голодранцев призывами к самосудам над кровопийцами трудового народа, их родственниками до седьмого колена и ближним окружением из прикормленных холуев. Одновременные массовые казни должны были способствовать ритуалу вызова Зверя из Финского залива на берег. Еще немного, и заварилась бы такая кровавая каша, которую долго пришлось бы расхлебывать, опоздай инквизиторы на пару дней. Волна погромов и расстрелов накрыла город, но без того размаха, на который рассчитывали посланцы Туманного Альбиона. Зверь из моря не насытился бы населением одного города, а пополз бы дальше по России. Верста за верстой. Изничтожая все живое на своем пути.

Аким прекрасно помнил стылый декабрь восемнадцатого. Их оперативная группа моталась по Петрограду как пожарная команда. От дома к дому, вскрывая сплетенную двумя английскими магами сеть, законспирированную под разведывательное подполье. Одного взяли, второй ушел в последний момент. Бесплотной тенью просочился через кордоны, оставляя за собой кровавый след из остывающих на грязном снегу тел чекистов и патрульных.

Браслет – это отдельный разговор. Он достался ему в подарок от девушки, встреченной в лесу. Аким подумал, что она заблудилась, и предложил вывести ее к людям. Недолго шли по тайге. Тропинка быстро вывела их на опушку. Прощаясь, она достала из лукошка с грибами браслет и надела ему на руку. На прощание вертлявая, подвижная, как ртуть, девушка коротко обронила: «Спасибо, добрый человек. Возьми на память. Будет тебе оберегом. У каждого ловца должен быть такой. Браслет сам решает, когда прийти на помощь хозяину». Сказала и исчезла в лесной чаще предгорья. Будто ее и не было. Аким как ни силился, а браслет снять не смог. Может, это была награда за то, что он нашел и извел термитными гранатами гнезда каменных змей? Яйца в кладке уже почти созрели. Еще немного, и проклюнувшиеся из них каменные полозы вырвались бы на свободу. Очень скоро Медные горы стали бы похожи на головку швейцарского сыра, источенные многочисленными переплетениями змеиных лазов и нор. Потом набравшие силу змееныши принялись бы за охотников и лесорубов, а затем дошла бы очередь до ближайших хуторов и деревень. Это только в сказках Каменный Полоз и его гаденыши помогают рудознатцам и старателям. На самом деле это кровожадная и злопамятная тварь. Долгоживущая, дающая потомство раз в сорок лет. Сам старый Каменный Полоз ушел от Акима. Скрылся. Закаменел среди скал на сорок лет. Не найти, пока не выйдет из спячки. Уполз, затаился до поры среди каменных глыб. Что-что, а ждать он умел. Это легко делать – человеческий век короток, а у Каменного Полоза в запасе целая вечность. За сорок лет кровавое пиршество обрастет слухами и домыслами, а потом плавно перейдет в разряд сказок и побасенок. Местные жители утратят бдительность к очередному пробуждению пожирателя, облегчая ему охоту на людишек. Рассказы стариков обычно всегда воспринимаются молодежью не иначе как бреднями выживших из ума седобородых долгожителей. Замедленный метаболизм и змеиный расчет позволяли вести людоедскую охоту до бесконечности. Ничего, через четыре десятка лет инквизиторы будут ждать. Не он, так другие будут здесь. Короткоживущие тоже умеют ждать, а в злопамятности могут потягаться с любым Каменным Полозом.

О его недавнем пробуждении напоминали лишь выбеленные желудочным соком скелеты в тайге. Но скоро этих отметин о пробуждении змея не останется. Растащит косточки вечно голодное лесное зверье. Остатки пиршества скроет таежное разнотравье. Летучий отряд чекистов тоже сгинул без следа. Но это уже поработали белые партизаны. Лошади без седоков недолго шарахались по лесу. Серые санитары леса не упустили возможности полакомиться кониной, пришедшей к ним в лапы. Загвоздка была в одном: кто разбудил Каменного Полоза на двенадцать лет раньше срока? Пробудил тварь от многолетнего сна. Ловкий ход – жертвоприношение чужими руками. Им оказался бывший хозяин золотого прииска, национализированного советской властью. Старик, потомок староверов, осевших на Урале после петровских гонений. Бывший хозяин прииска оказался неплохим чернокнижником и отменным лесовиком. Долго Акиму пришлось гоняться за ним по тайге. Хитрый и изворотливый колдун ловко петлял по непроходимой чащобе по звериным тропам, запутывая следы. Его накрыли в старой полуразвалившейся охотничьей избушке. Путь указали сборщики кедровых орехов. Полоз сильно проредил их ряды. Они боялись собирать шишки, пока по лесу шастает колдун, способный в любой момент пробудить многометровую чешуйчатую тварь.

Люди однозначно проиграли бы схватку с каменным змеем, пропитанным злобой ко всему живому, если бы к ним на помощь не пришел инквизитор. Он лично выследил колдуна в бескрайней тайге.

Аким с помощниками из местных охотников-добровольцев запалил избушку с трех сторон. В плен колдуна он решил не брать. Тащить его на себе по тайге – сомнительное удовольствие. Больно, когда работает инквизитор. Но раз больно, значит, «лечение» идет. Колдун отстреливался из горящего четырехстенка до тех пор, пока прогоревшая крыша не рухнула внутрь дома. Хорошо, что колдун истратил все силы на пробуждение змея, а то еще неизвестно, какую подлянку он мог подкинуть преследователям. У чернокнижника в запасе всегда есть неприятные сюрпризы. А так все свелось к банальной погоне и огненному погребению. Аким потом излазил все пожарище, ворочая непрогоревшие головешки. Собрал останки косточку к косточке и закопченный череп. Дело надо было довести до конца. Кости он истолок в мелкое крошево и утопил в ближайшем болоте. Бездонный омут довольно булькнул, приняв в себя холщовый мешочек с останками колдуна. Теперь можно было не беспокоиться, что неупокоенная душа будет кружить вокруг золотого прииска, беспокоя живых…

– Хватит охлаждаться, – Подвиг сказал председателю. – Надо подготовиться к звездинам.

– Прохлаждаться, – поправил его Гертруда.

Комсорг так глянул на него, что тот враз ссутулился, сразу став ниже ростом. Аким не стал дожидаться продолжения местных разборок и зашагал к дому на околице, от которого ему дал ключ председатель.

* * *

Первую ночь в Сосновке Поплавков провел в доме неизвестной ему женщины. Простая мебель, стол из досок, двухспальная кровать и… пушистый ковер с рисунком, похожим на арабскую вязь, в котором утопали ноги. Баснословно дорогая вещь для сельской глубинки наводила на размышления. Похоже, после отъезда хозяйки, обвиненной в колдовстве, никто из односельчан не наведывался к ней в дом. Плохая молва может сослужить хорошую службу, безотказно действуя на крестьян.

Аким лежал на матрасе, набитом соломой, вспоминая выпуск в спецшколе инквизиторов. Им выдали красные кожаные куртки и такого же цвета гимнастерки. Спецформу надевали редко. В тех случаях, когда надо было произвести впечатление, во время выполнения задания, чтобы нагнать ужас на обывателей и врагов. Инквизиторы предпочитали по возможности не выделяться из толпы. Специфика службы накладывала свой отпечаток и не терпела посторонних глаз. Его как новичка определили в напарники к опытному инквизитору третьего ранга. В отдел, занимающийся оперативным контролем в городе. Для самостоятельного поиска он еще не дорос. Всего несколько лет прошло, а он уже дослужился до такого же звания, как и его первый наставник.