Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Какое такое распоряжение? – было видно, что идея со сменами Бэру в целом понравилась, тем более что от него не требовалось никаких указов, ведь завод находился под ответственностью Ползунова. Но просьба о каком-то распоряжении уже не так приятно снимала ответственность с начальника Колывано-Воскресенских горных производств.

– По беглым ведь так, что им сейчас отработка полагается, за побег-то свой, верно?

– Так, а как же иначе, пускай думают в другой раз, когда лукавый их соблазнять станет. Они же теперь на нашем ведомстве числятся, потому и отработка им полагается на казённом производстве.

– Да, вы совершенно точно сейчас заметили, что они ТЕПЕРЬ в казённом ведомстве, а ведь бежали-то они ещё с частного демидовского завода, так может можно это несомненное обстоятельство к нашему делу применить.

– И как же вы предлагаете это применить к нашему делу?

– Отмените им, ну или отсрочьте отработку, дабы мне можно было их также, как и всех других на посев по сменам отпускать. Не сразу, конечно, но пускай неделю сейчас поработают, а я сам за их работой посмотрю. Дам указание, чтобы мне отчёт от их командира шёл каждый день. И ежели ещё их на работы с заводскими поставить, чтобы они между собой могли согласоваться, да пообещать, что также по сменам домой смогут, как и заводские…

– Ох и замысловатую вы мне процедуру предлагаете, Иван Иванович, не могу сказать, что мне она нравится.

– Но это хотя бы нам поможет более-менее реально надеяться, что плавку и правда увеличить получится, – резонно заметил Ползунов.

Бэр ещё раз внимательно просмотрел список колодников и беглых крестьян. Покачал головой. Вздохнул. Он понимал, что из столицы так и будут требовать меди, серебра, золота, а получить всё это не представлялось возможным без рискованных решений.

Конечно, Фёдор Ларионович мог просто отписаться, указать на истощение рудников, плохое состояние завода после владения Демидовых, только вот всё это было бы подходящим решением в другой ситуации. Сейчас же Фёдор Ларионович Бэр хотел во что бы то ни стало исполнить спущенное из столицы повеление, дабы извлечь из этого назначение на более высокий пост. Назначение он думал получить не сразу, но вот зарекомендовать себя надобно было именно сейчас.

– Что ж… – Бэр в который раз поправил, немного расслабляя воротник казённого кителя, – Что ж… будь по-вашему.

Глава 6

– Пётр Никифорович, не ожидал вас увидеть здесь, – протопоп Анемподист повёл глазами по церковному двору и слегка нахохлился. – Хотя, конечно же, для благочестивого христианина пребывание во дворе церковном есть самое верное наставление и смирение гордыни… Отцы так в наставлениях своих говорят, да и от Святейшего Синода сии указания соответственные имеются.

– Доброго дня и вам, Анемподист Антонович, – полковник Жаботинский спокойно и даже с лёгкой усмешкой обвёл глазами церковный двор и остановил пристальный взгляд на протопопе. – Так разве не за евангельскими словами христовыми следует рассуждение выстраивать?

– Ну так за этим мы всё и устрояем, а как же иначе-то, – не понял намёка протопоп, либо понял, да предпочёл сделать вид, что не разумеет иронии Жаботинского и не понимает в его словах указание на исходное Писание, а не на всяческие интерпретации протопоповы.

– Это вы хорошо заметили, Анемподист Антонович, устрояем… – немного помолчав ответил Жаботинский.

Солнце отражалось в церковных куполах и казалось, что главный купол опоясан сверкающим ожерельем. От ранней весны мир вокруг шевелился и ворочался, пробуждаясь и чирикая птичьими голосами.

– Хорошо нынче, не находите, – полковник Жаботинский вдохнул полную грудь тёплого воздуха.

– Так, а что ж хорошего-то, потекло вот всё, грязь одна сплошная, – ворчливо проговорил протопоп, а про себя подумал: – «Вот уже и потекло всё, а на приходе стройка стоит и не сдвинется. Да ещё и с работниками теперь совершенно непонятно стало, вона сколько на них желающих нынче появилось…».

– Что ж, честь имею, Анемподист Антонович, – Пётр Никифорович собрался было идти в сторону церкви.

– Так, а вы значится в церковь что ли, Пётр Никифорович, а по какому делу? – обеспокоенно спросил протопоп Анемподист.

– По делу? – удивлённо вскинул брови полковник. – Что это вы имеете в виду?

– Ну… – замялся протопоп. – Осмотр какой вроде бы нам не требуется, да вот идёте ведь, следовательно осмотр какой-то думаете учинить…

– Что же вы, дорогой Анемподист Антонович, всё о делах-то мирских думаете, так ведь и головные боли могут начаться, – усмехнулся Жаботинский. – Нет, осмотра вашему хозяйству я делать не намерен, да и не имею на то никаких государственных направлений. Имею доложить вам, дабы ваше беспокойство исключить, что иду по делу христианскому, за одно моё предприятие свечку поставить, да Господа попросить об укреплении сил. Достаточен вам такой отчёт прихожанина? – уже не скрываясь засмеялся Жаботинский.

– Ах вот оно что, – опять нахохлился Анемподист Антонович. – Вот оно что… Ну, тогда не смею вас задерживать.

– Благодарю, – слегка наклонил голову полковник и пошёл к церковному зданию.

Протопоп недовольно нахмурился, но немного постояв и подумав, решил, что не следует обострять отношения с руководством горного производства, а лучше…

Протопоп уже направлялся к трапезной, как остановился от внезапно пришедшей ему в голову мысли. Он быстро развернулся и торопливым шагом поспешил догнать полковника Жаботинского:

– Пётр Никифорович… – позвал протопоп и запыхавшись от ускоренной ходьбы позвал ещё раз: – Ваше благородие, Пётр… Пётр Никифорович…

Жаботинский уже подходил к церковному притвору, но услышав своё имя обернулся. Остановился и с недовольным лицом подождал быстро приближающегося Анемподиста Антоновича.

– Что ещё за дело у вас, дорогой батюшка Анемподист? – он уже не скрывая своего раздражения постукивал по голенищу сапога тонким хлыстом.

– Пётр Никифорович, ради всего святого… – протопоп отдышался и продолжил: – Ради всего святого, не обессудьте, я вашу свечку самолично ведь могу поставить да молебен личный совершить. Оно же известное дело, ежели от настоятеля треба туда, – он показал глазами вверх. – Ну куда следует, туда пойдёт, так, говорят, скорее услышано будет-то.

– Право, вы меня несколько удивляете, Анемподист Антонович, – Жаботинский заинтересованно повернулся к протопопу уже всем корпусом. – Что это за такое неожиданное предложение от вас я слышу? Чем же такая честь объясняется?

– Да вы что, уважаемый Пётр Никифорович, разве может это быть неожиданным? – воскликнул в притворном удивлении протопоп Анемподист. – Мне же по чину и должности положено за руководство наше в первую голову молебены совершать. Сами посудите, ведь ежели власть даётся, то уж несомненно на то воля свыше имеется, а потому моя прямая забота об этой власти заботу молитвенную совершать в первую голову. Воля свыше, это же не какой-то там грубый мужик неотёсанный, это же ведь люди с разумением государственным. Со всем необходимым уважением сии дела мне следует рассматривать.

– Хм… – было видно, что Жаботинскому приятны слова Анемподиста Антоновича, – Хм… Что же, здесь вы верно заметили, хотя… несколько неожиданна для меня такая перемена, но… Что ж… Буду признателен за особую молитву о деле моём одном, но дело, конечно, я изложить не могу никак, ибо сие есть личная моя и… – он показал глазами туда же, куда до этого указывал протопоп. – Ну вы сами понимаете…

– Конечно, конечно, разве могут здесь быть какие-то подробности, – закивал протопоп. – Здесь я же понимаю, дело государственного устроения…

– Да… именно так и есть…

– Кстати, о государственных делах, – неожиданно продолжил Анемподист Антонович. – Могу ли я вашего совета испросить в одном деле, которое вам наверняка лучше известно?

– Ежели это в моих возможностях изъяснить, то почему бы и не испросить, – благосклонно кивнул Жаботинский. – Что за дело такое?

– Да видите ли, уважаемый Пётр Никифорович, – протопоп незаметно стал увлекать полковника от церковного крыльца в сторону своего кабинета. – Здесь дело такое… как бы вам точнее-то сказать, – он немного помолчал и продолжил: – Одну оказию мне разъяснить бы хотелось, да вот не знаю с какой стороны к этому подступиться…

– Так в чём же существо вашего… вашей этой оказии состоит-то? – уже нетерпеливо спросил Жаботинский.

Они подошли к входу в причтовое здание, где находился кабинет протопопа Анемподиста и тот, словно спохватившись, предложил:

– Да что же мы с вами на улице о делах-то беседуем! Не изволите ли ко мне в кабинет пройти, дабы я мог вас и принять достойно чина вашего, дорогой Пётр Никифорович? Уж не откажите, будьте благосклонны.

– Хм… – полковник внимательно посмотрел на протопопа, потом на входную дверь. – Отчего же и не пройти, давайте и пройдём.

Они вошли и расположились в протопоповом кабинете за тем самым чайным столиком, где ещё недавно на днях Анемподист Антонович мучился от полученных из Тобольска известий.

Жаботинский, усевшись на диванчик, вальяжно закинул ногу на ногу и покачивал начищенным сапогом, а протопоп Анемподист крикнул в сторону дверей:

– Эй, Никифор!

Из-за двери привычным чёртиком из табакерки показался дьячок:

– Батюшка… – он увидел полковника Жаботинского. – Ваше благородие, – быстро перевёл взгляд на протопопа и замер в ожидании приказаний.

– Ты давай-ка, Никифор, подай нам чая аглицкого, да чего к нему сообрази, да чтобы гостю моему подобающе было, – он ласково улыбнулся и посмотрел на Петра Никифоровича, потом опять повернулся к дьячку. – Да не мешкай, чтобы одна нога здесь и вторая здесь же была.

– Сей момент, батюшка, сей момент, – дьякон понимающе быстро закивал и пропал за дверью.

Через минуту на столике между собеседниками уже дымились чайные чашки и стояло глубокое блюдце китайского фарфора с мелко порубленными кусочками сахара. Рядом с блюдцем примостилась плетёная корзинка с медовыми пряниками и ещё одна с кусочками сушёных засахаренных долек яблока.

– Уж не побрезгуйте, уважаемый Пётр Никифорович, чем, как говорится, богаты, – Анемподист Антонович быстро посмотрел на Жаботинского. – А может немного настоечки, для согревания, как говорится, организма?

– Настоечки? – полковник похлопал по голенищу своей плёточкой. – Пожалуй, это дело вполне не лишнее, – и одобрительно кивнул.

Анемподист Антонович кликнул дьячка и на столике появился графин с рубинового цвета настойкой и две серебряные стопочки. Протопоп кивком головы выпроводил за дверь дьячка и сам разлил по стопкам из графина.

Подняли. Чинно выпили. Поставили пустые стопки на столик. Всё это проделали как-то ритуально и не спеша, словно приглядываясь друг к другу и обнюхиваясь как два осторожных и хитрых зверя.

Протопоп первый нарушил молчание:

– А ведь знаете, Пётр Никифорович, сия настойка мне от купца одного пожертвована была, да к ней в придачу и на церковь сумма довольно заметная… Грехи, как говорится, отмолить пожелал купец сей… – задумчиво и как бы между прочим завёл издалека протопоп.

– Так что же, настойка вполне себе приличная, здесь иного сказать невозможно, – Жаботинский ждал, когда протопоп перейдёт к основному своему делу и старался не пропустить главного протопопова интереса.

– Да… времена нынче совсем иные пошли, – вздохнул Анемподист Антонович. – Совсем иные…

– Что же так?

– Так, а как же иначе-то можно назвать сии времена… Вот и машины какие-то огнём действующие от гордыни-то своей человеческой сочиняют, а трудиться совсем не желают… Машины-то сии, говорят, в облегчение, а это же прямой адский путь в пекло геенны огненной. Значит и машины сии адские и не иначе. Господь-то ведь прямо сказал, чтобы в поте лица мужик трудился, а нынче что же, только вот и думают, как от работы избежать…

– Это вы на машину, что Ползунов возводит намекаете, верно?

– Так, а разве у него одного мысли-то горделивые, ведь и общество нынче совсем страх-то начальственный терять стало, так и норовят распоясаться. Разве не так наблюдается по всему разумению-то? – бросил пробный шар Анемподист Антонович.

– Что же, в отношении порядка могу сказать, что он всегда необходим, а уж тем более, ежели речь идёт об уважении высокого достоинства, что по родовой породе передаётся. Мужик-то, он разве может иначе, кроме как в поте лица и трудиться? Нет, ему на роду написано волю господскую исполнять, а ежели он от того уклониться пытается, так на то и правило имеется, – полковник Жаботинский продемонстрировал свою плёточку. – Вдоль спины розгами, а ежели не достанет того, так в колодки и на самое верное место для вразумления трудами, дабы мысли лукавые в соблазн больше не вводили.

– Вот-вот! В трудах ведь и стяжает себе мужик спасение, только в трудах и почитании сословия высокородного. Я о том уже сколько здесь пекусь, да всё никак не доносится моя весть-то благочестивая до дела-то…

– Это вы, дорогой Анемподист Антонович, поди на свою стройку дома протопоповского мужика просить думаете что ли?

– Да разве ж это мой дом-то, ваше благородие⁈ Дорогой Пётр Никифорович, это же дом для церковного устроения надобен, для общего благочестия и уважения. Мне же только одна забота денно и ношно, только бы дело государственное крепко исполнялось. А разве для того можно радеть-то с прибылью, ежели подлый мужик видит моё неустроение и уважение терять начинает. Так ведь и зреют мысли у подлецов разные, самодурством соблазняться начинают, да на начальство ведь после поглядывают, мол, а не сбежать ли от сего начальства, ежели и церковное дело в разрухе допущено при нём, – Анемподист Антонович молитвенно сложил перед грудью руки. – Пётр Никифорович, не о себе ведь пекусь-то, уж вы-то, как человек мудрый и образованный да государственным умом рассуждающий, меня я знаю понимаете. Это вот всё эти, – он показал куда-то в сторону дверей. – Они ведь по глупости своей да по происхождению подлому разуметь сего не в состоянии, а уж вашему-то разумению я не сомневаюсь, потому и говорю так откровенно.

– Ну… – Жаботинский взял чайную чашку, – Здесь, пожалуй, ваши резоны мне понятны, – он сделал глоток и поставил чашку обратно на столик. – Только что же вы мне прикажете понимать под сей проповедью вашей в том смысле, что заботы понимать, это одно дело, а ведь излагают кому-то заботы дабы помощи испросить, верно? Так какой же помощи вы испросить от меня желаете?

– Да что вы, дорогой Пётр Никифорович, мне бы в вас сочувствие обнаружить и уже в радость будет, – протопоп тоже взял чашку и добавил: – Хотя… ежели вы снизойдёте до наших забот, то может и перед его превосходительством Фёдором Ларионовичем слово доброе о сем деле замолвите. Одного этого было бы уже для нас большая честь и радость.

– Дорогой Анемподист Антонович, буду с вами откровенен, раз уже и вы такую откровенность проявили, – Жаботинский уселся в кресле поудобнее. – Мужиков на вашу стройку получить очень не просто, здесь вы должны сразу сие уразуметь. Но вот ежели они взбунтуются от работ по машине, поймут, что машина сия есть адское изобретение, да и сами сии… изобретатели сии сами с сатаной сдружились, от которого и получают свои придумки. Вот ежели такое возмущение в народе случится, то может и выйдет это дело прекратить, машину сию перелить на… да хоть и на колокола вот для звонницы вашей, и пойдёт здесь всё своим чередом. Только как же сие может быть до мужика донесено, ежели не от сведущего в таких вопросах кого-то, верно? Не мне же с ними сии беседы проводить, протопоп-то ведь на то и службу свою несёт, дабы распознавать опасные для спасения замыслы человеческие, которые при внимательном рассмотрении от лукавого нашёптывания оказываются, на погибель общую. Да вы и сами сейчас о том же и говорили, машина-то, хоть того же Ползунова машина, она ж от адского пламени раздувается-то.

Анемподист Антонович пожевал губами. Сделал несколько глотков чаю. Потянулся к графину и налил в стопки. Выпили.

– Что же… – протопоп задумчиво кашлянул. – Дело сие довольно непростое для разъяснения мужику, но ежели и бабам показать сию картину, то может оно и даже скорее выйдет правде-то нашей утвердиться. Но ведь насколько мне ведомо, на свою машину у Ивана Ивановича Ползунова самое высокое повеление имеется. Как же так выйдет-то, ведь может оказаться, что хоть и понятно нам о машине сей, а от духовного-то ведомства нет разъяснения прямого, а вот высокое повеление имеется?

– В этом вопросе ничего трудного нет. Ежели такую машину в столице изготовить задумается, то там она под надзором самого высокого государственного ума будет, да и в духовных вопросах там люди сведущие находятся. Потому там в соблазн это ввести мужика не сможет. А здесь же, на таких дальних сибирских окраинах, здесь же это лишь вольницу и бунт посеять может, а посему нет здесь нужды в таком опасном механизме, ибо там он во благо, а здесь только в соблазн и праздность мужицкую пойдёт.

– И то верно, ведь и так можно дело-то сие показать, – Анемподист Антонович провёл ладонью по своей рыжей с проседью бороде. – Только всё же требуется сие изложить отдельным прошением, где и суть дела показать, да так, чтобы разумение такое одобряемо было.

– Ну, в прошении сейчас надобности пока никакой не имеется, а вот проповедью вразумлять необходимо. Только сия проповедь должна осторожно быть, дабы не навредить, а только ради устроения дела и традиционного уклада сохранения слово-то священническое направлялось.

– Тяжкое бремя сия проповедь, тяжкое бремя…

– А разве наше дело здесь, на самых окраинах отечества нашего, разве это уже не бремя тяжкое? – полковник допил чай и поднялся с кресла. – А я про вашу оказию до Фёдора Ларионовича при случае донесу, да уж будьте уверены, откладывать не стану. Мне, ежели по общему разумению, мысли ваши показались понятными как в государственном деле сохранения порядка, так и в деле здешнего устроения власти государевой.

– Что же, мне очень приятно, что мы с вами беседу сию составили, – протопоп тоже поднялся. – А за дело ваше не извольте беспокоиться, молебен на ваше дело будет устроен по самому высокому порядку. На сколько дней молебен желаете осуществлять?

– Да на две недели нынешние достаточно будет.

– Не извольте беспокоиться.

Глава 7

Купец Прокофий Ильич Пуртов имел довольно большой рабочий кабинет. На столе, заваленном какими-то то ли письмами, то ли казёнными бумагами, с краю лежал выцветший исписанный лист. Это было старое письмо, написанное торопливым почерком с трудноразбираемыми буквами. Навскидку можно было прочитать лишь некоторые обрывки фраз:

«Управляющему… завода… стало нам известно об открытии изб пивных… дабы надлежащим образом приписными крестьянами исполнялась повинность… сии пивные избы обнаруживать и закрывать немедля…».

Остальные бумаги закрывала географическая карта с отмеченными красным карандашом кружками некоторых поселений, расположенных на пути к границе Российской Империи с Китаем.

Сейчас в кабинете купца Пуртова царил лёгкий переполох. Сам Прокофий Ильич стоял посреди кабинета, уперев руки в бока и раздувая ноздри от возмущения. Он недавно вернулся из Томска, где провернул одно дельце по устранению своего конкурента. Дельце это было на грани государственного преступления, ведь от слов Пуртова могли случиться перебои с поставками продуктов на один из казённых горных заводов. Вот сейчас жена и выговаривала Прокофию Ильичу за его неосмотрительность, а Пуртову этот выговор решительно не нравился:

– Да что ты, дурная баба, заладила-то, «познают, познают…»! Да чёрта этого загребущего давно пора приструнить было, а то смотри-ка, расповадился здесь дела свои разворачивать! – Пуртов вдарил кулаком в свою широкую ладонь. – Так их и надобно, – повторил, словно успокаивая самого себя.

– Ты смотри, эка тебя несёт до третьего венца! – упёрла руки в массивные бока супруга Пуртова.

Прокофий Ильич немного смутился:

– До третьего не до третьего, лишь бы не до седьмого…

– А ежели познают про твоё участие в сем предприятьи? Чего тогда?

– Да как же они прознают-то? Я ж в Томске с оказией, по делам был. А сам ничего не доносил, только так, кое-кому сообщил между делом, вроде бы по пьяной лавочке рассказал.

– Ох, досообщаешь ты, Прокофий Ильич, досообщаешь на свою голову-то. И на мою тоже! Мне ж как потом быть-то? Ты-то вона как, весь такой из себя, а о жене-то ты подумал, о детках наших? А ежели полицмейстер какой возьмёт тебя в оборот и хрясь! – она подсекла перед собой воздух пухлой ладонью. – И не видали Прокофия Ильича Пуртова, как и не было его!

– Да типун тебе на язык, ведьма ты этакая, что ж ты говоришь такое! Вот как дам тебе посреди глаз, чтоб место своё знала, баба дурная! Будешь знать у меня, как язык распускать! – Пуртов погрозил жене кулаком, но было видно, что сделал он это так, больше для порядка.

– Я-то помолчу, да вот другие-то могут и не смолчать вовсе. Так и разнесётся. Эка сказано-то, всё спрятано, а всё одно на виду станет, уж писание-то не человечья глупость сочиняла, жизненно оно уж проверено, и так и сяк проверено-то, такими вот… деятелями-то, что думали потайно останется, а ничё потайно и не спряталось потом, всё вылазит наружу… Бога хоть побойся! А ежели Бога не боишься, так за капиталы свои побеспокоиться необходимо. Не один ты на свете этом, вроде как семейственный человек-то. О нас-то ты подумал?

– Ладно, не бухти, – примирительно пробормотал Прокофий Ильич. – Обо всём я подумал. Всё я тут решил уже. Ничего не станет лишнего. Как надо, так и устроится дело. И по торговле поусмирились вон…

– А тебе-то чего с того? У тебя вроде ж никто ничего не отнял.

– Отнимал не отнимал, а галантерее моей урон прямой может оказаться. Вон оно, пока не отняли, а рядышком собирается ещё одна лавка открываться.

Супруга махнула рукой как на пустые разговоры:

– Навыдумывал, дурак старый…

– У-у-у, дура, молчи, сам разберусь, без тебя, – опять раздражился Пуртов на жену и снова погрозил ей своим массивным кулачищем. – Без бабского совета как-то обойдусь. Ты на старости лет совсем уж страх божий растеряла, давай, вон, делами своими занимайся… Сам разберусь…

– Но, но, разбирайся, смотри не просчитайся своим уж больно разумным разумением… – супруга Прокофия Ильича гордо повернулась и выплыла из комнаты, покачивая массивными бёдрами.

– Баба… дура… – раздражённо пробормотал ей вослед Пуртов.

За окном глухо бухнуло и послышалось улюлюканье и ругань: Эй, тварь косая! Чаго ж ты, скотина поганая, прёшь-то⁈

Прокофий Ильич вышел на балкончик, перегнулся через перильца и крикнул вниз:

– Демьян! Демьян, мать твою за ногу!

Из-под балкона выглянула бородатая физиономия лавочного работника:

– Чаго, Прокофий Ильич?

– Это чего там такое? Что за шум?

– Тако оно почём мне знать? Щас гляну-сь, – Демьян не спеша пошёл к углу, к перекрёстку.

Пуртов подался за балконные перильца ещё сильнее и разглядел торчащий из-за угла кобылий зад. Там, за углом выкрикивался скандал: «Чёрта лысого тебя!.. Куда попёр? Шары залил что ли, с утра уже!.. Да ты рожу свою захлопни, пока по темке тебе не хлопнул!»

Вернулся Демьян.

– Ну, чего там?

– Да чего тамо, – худой работник махнул рукой и сморкнулся перед собой, сплюнул в сторону. – Эта тамо, бочка-сь схлопнула.

– Какая бочка, ты, скотина, нормально сказать что ли не можешь⁈ – Пуртов от досады ударил по перильцам.

– Дак, это, Бокова-то, купца, галантрея-сь новоя которого. Масло ему везли, а тамо другой, с телегой пеньки выскочнул. Вота они и хряснулись.

– И чего?

– Тако известно, бочка грохнулася, обод лопнул. Всё позалило, всё тамо позалило, – работник Демьян широко обвёл руками, показывая масштаб аварии.

– Голова твоя дурья, – махнул рукой сразу успокоившийся Пуртов, – Позалило, позалило… – пробормотал он и скрылся с балкона.

В кабинете Пуртов взял старое письмо и ещё раз внимательно его перечитал. Пожевал губами, аккуратно вложил письмо в ящик рабочего стола и стал собирать остальные бумаги в папку. Через полчаса в дверь кабинета постучали и заглянул работник Демьян:

– Прокофий Ильич, тамо к вам начальник завода барнаульского пожаловал, Иван Иваныч Ползунов.

– Так а чего ты его держишь внизу, пускай поднимается, – Пуртов быстро вышел на лестницу. – Иван Иванович, доброго вам здравия, а я вас уже и заждался, – он широко улыбнулся и пригласил в кабинет поднимавшегося по лестнице Ползунова.

В кабинете ближе к окну стояла широкая лавка, а вдоль стен бессистемно расположились несколько стульев со спинками. В самом дальнем углу стоял большой письменный стол, за которым возвышалась обитая бархатистой тканью толстая спинка кресла. Все стены были увешаны какими-то картинами, картами и китайскими фонарями с цветными стёклами. Два массивных шкафа были набиты книгами и на краях некоторых полок примостились фарфоровые, глиняные и бронзовые статуэтки. На стенах и рабочем столе одинаковые тройные подсвечники бронзового литья, в которых стояли аккуратно подогнанные по толщине отверстий восковые свечи.

Пуртов широким жестом взял два стула и поставил их друг напротив друга. Между стульями он быстро поднёс и установил невысокий деревянный столик с резными ножками.

– Присаживайтесь, Иван Иванович, уж простите за скромность моего кабинета, но сами понимаете, я всё в разъездах да делах, а вот здесь, – он обвёл глазами кабинет. – Здесь поди на старости лет только, ежели Господь даст, уюты разные навести получится.

– Да вроде бы вполне рабочая обстановка, – сказал Ползунов, присаживаясь на предложенный стул. – Вычурно, конечно, немного, но на то вы и в разъездах, что видно привозите по случаю сувениры разные, – он показал глазами на полки со статуэтками.

– Что верно, то верно, без сувенира края другие не понять и не прочувствовать, – кивнул Пуртов. – Через сии сувениры можно хорошо местности осмыслять, а это для доброй торговли самое первое дело, осмыслять-то.

Прокофий Ильич подошёл, открыл створку шкафа и достал тонкую статуэтку из слоновой кости. Это была фигурка женщины, держащей в руках что-то вроде дудочки. Он бережно повертел фигурку в руках:

– Вот, например, эта статуэточка из одной моей дальней поездки, – он подошёл, сел на второй стул и поставил статуэтку на столик перед Ползуновым. – Что думаете, хороша работа?

– Хм… – Иван Иванович взял статуэтку и внимательно рассмотрел, – Да, работа тонкая, с умом сделано, – он повертел фигурку. – Видно, что делал мастер.

– Отчего же так вам подумалось? – с интересом спросил Пуртов.

– Так лишнего ничего нет, только вот самое необходимое, но такое необходимое без которого работа никак обойтись не смогла бы, – Ползунов поставил статуэтку обратно на столик.

– Вот и я так думаю, – Пуртов взял фигурку и отнёс её на своё место в шкафу, потом вновь сел напротив Ползунова. – А ведь так и понятно, что в сей дальней местности есть мастерство, а ежели есть такое вот мастерство, – он показал рукой в сторону убранной в шкаф статуэтки. – Значит и торговля должна быть делом старым и хитрым.

– Интересное наблюдение. Если честно, то как-то не приходилось думать, что вот через такие примеры о торговых делах рассуждать можно.

– Уж ещё как можно! Да может только так лучше всего и можно, – Прокофий Ильич замолчал, потом словно вспомнив о важном деле воскликнул: – А ведь мне же надобно вам признаться в ещё одном моём наблюдении!

– Да что вы говорите… И что же это за наблюдение? – Иван Иванович понимал, что Пуртов просто тянет время, прежде чем перейти к основному своему интересу, но решил дать ему возможность проиграть весь этот спектакль до необходимой кульминационной точки.

– Так оно может и не такое уж далёкое, да по мне так и не меньше по разумению-то…

– Ну так мне пока сие неизвестно, а потому ничего сказать не могу… – неопределённо ответил Ползунов.

– Так вроде бы дело обычное, – начал издалека Прокофий Ильич. – Мне же, сами знаете, приходится с разным народом дела иметь, всё же торговое дело, оно такое… широкое дело-то…

– Думаю, что так и следует ожидать, иначе ведь и никакой торговли, ежели дела широко не понимать-то.

– Вот, верно подметили! – подхватил Пуртов.

– Так не я это подметил, а из ваших слов такой вывод как-то сам собой выходит, – усмехнулся Ползунов.

– И это верно, – не стал отказываться Прокофий Ильич. – Но здесь ведь тоже от человека зависит, верно ведь? Одному хоть кол на голове теши, а ему всё как об стенку сухим горохом отлетает, а вот вы сразу суть дела усмотрели.

– Благодарю за столь лестный отзыв обо мне, но вы же что-то рассказать, кажется, хотели? – подтолкнул Ползунов разговор в нужную сторону.

– Верно, верно… – закивал Пуртов, – Так вот значится так и бывает, что с разным народом приходится дела-то иметь разные, а в этом вот марте месяце-то мне по плотницкой части надобно было одни мелочи порешать, значится, вот с нашими-то мастеровыми о сем дельце и сошлись мы…

– С плотниками по-разному можно сойтись. Одно дело, ежели столешницу изготовить, а совсем иное на дом брёвна обтесать, – Ползунов уже стал догадываться, о чём сейчас пойдёт речь, но решил не показывать своего понимания.

– Вот-вот, это вы, уважаемый Иван Иванович, верно опять подметили, да и ловко как высказали-то, «одно дело, ежели столешницу изготовить, а совсем иное на дом брёвна обтесать», – повторил с искренним удовольствием Прокофий Ильич. – Надобно записи за вами производить, дабы такие приметы не пропали-то за слабостью памяти людской.

– Ну, записи на сии слова делать нет нужды, да и разве в том наши резоны состоят, не для записей ведь встречи-то назначаем, верно? – Ползунов опять намекнул на то, чтобы Прокофий Ильич уже переходил к сути дела.

– Верно, здесь ничего возразить невозможно, – прищурился хитро Прокофий Ильич. – А я вижу, что вы, Иван Иванович, человек большого разумения, всё подмечаете так точно, что даже и не пойму отчего торговлей не занимаетесь до сего времени.

– Моё дело, Прокофий Ильич, это вот заводское управление и благоустройство, инженерное разумение и добыча всевозможного металла от руды. Торговля же разумения совсем иного порядка требует, вот как у вас, например. Вот потому вам и приходится сим делом заниматься, что имеете к тому расположение и навык.

– Пожалуй и это верно, – опять согласно кивнул Пуртов, – Что ж, возражать вам, Иван Иванович, как я вижу себе дороже, – он рассмеялся, но глаза смотрели внимательно и с ясным интересом.

– Так у нас с вами вроде бы пока и нет никаких поводов для возражений, ежели только вы дело своё наконец изложите и тогда ясно станет, что оно не по моему интересу и разумению.

– Да что вы, дорогой Иван Иванович, разве могу я вам какое пустое предприятье излагать! Да разве можно помыслить мне отвлекать вас от дел своим приглашением ради пустого разговора! – Прокофий Ильич нарочито всплеснул руками.