Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2

Глава 1

– Эй, морда, ты чего там мешкаешь, карету подавай немедля, подлец такой, – полковник Жаботинский погрозил угрюмому мужику-конюху тонкой плетью и, резко развернувшись, направился в здание Канцелярии.

– Будет сделано, ваше благородие, – пробурчал мужик и с нескрываемой злостью глянул вслед исчезающей за канцелярской дверью фигуре полковника.

В узком входном коридорчике Жаботинский ещё раз открыл небольшую папку, которую всё это время зажимал подмышкой и пролистал сложенную в ней стопку бумаг. В папке лежали обнаруженные Жаботинским чертежи огнём действующей машины Ползунова и сопроводительное письмо самого полковника. Письмо было следующего содержания:

«Сии бумаги препровождаю с казённой почтой для исследования и патентования по европейскому образцу. Бумаги получены с удачной оказией и именных подписей, кроме моего удостоверения в их важности, не имеют. Потому при исследовании и составлении патента требую моего имени в соучастниках сего проекта не забывать и указать как надёжного управляющего сим делом и соучастника в составлении новых инженерных механизмов. По получении сего пакета прошу выслать оговорённую сумму по казённому почтовому пути, но с личным моим адресом».

Удовлетворённо кашлянув и аккуратно завязав папочные тесёмки, Жаботинский вошёл в приёмную и положил папку перед секретарём:

– Бумаги сии запечатать в надёжный чехол и отправить казённой почтой, – приказал он. – Да по казённым отправлениям всё оформи, чтобы оплата за пересылку была от ведомства.

– Ваше благородие, а на какой адрес отправлять? – робко поинтересовался секретарь.

– Ты что, подлец, ослеп что ли⁈ Вот, на папке видишь надписано? – Жаботинский ткнул пальцем в обложку папки, – По сей адресной записи и отправляй.

– Слушаюсь, ваше благородие, будет исполнено… Но почтовая карета вчера отбыла, теперь только через неделю будет… – ещё тише проговорил секретарь, – Распутица нынче ранняя, дороги-то совсем не стало…

– Ну вот как будет, так немедля и отправляй! – отрезал полковник, махнул недовольно рукой и, открыв большую дубовую дверь, вошёл в кабинет начальника Колывано-Воскресенских производств Бэра:

– Фёдор Ларионович, разрешите? – скорее для формальности и соблюдения регламента, чем из реального желания получить разрешение войти, спросил Жаботинский.

– А, Пётр Никифорович, входите, входите! – Бэр сидел за столом и разбирал какие-то документы. – Вот, дела-то у нас совсем неважно идут, – он отодвинул бумаги и откинулся на спинку кресла. – Дохода в казну совсем мало за зиму пришло. Купцы, как мне кажется, скрывают настоящие суммы, что с торговли имеют.

– Позвольте? – Жаботинский показал глазами на кресло у окна.

– Конечно, присаживайтесь, – Фёдор Ларионович встал и пересел в кресло рядом с полковником.

– Знаете, ваше высокоблагородие, по мне так надобно проверку учинить всего нашего заводского производства, ведь сейчас весна и пойдёт рудная выплавка, а у этого Ползунова только цеха перестраиваться начали. Где плавить-то будут?

– Да пустое это, – махнул рукой Бэр, – Там цеха-то он перестраивает старые, которые и так не работали, пускай занимается. А плавку в старых цехах производить будут по регламенту, как и всегда здесь было. Да и кирпичный обжиг нам полезен, сейчас солнце греет уже как в апреле, потому и круговой обжиг быстрее пойдёт. Там же печь добрая, кольцевая стоит, от неё весь процесс беспрерывно происходит. А ежели на солнце просушивать формы станут, так и вторая печь, по обычному обжигу которая, она дело и ускорит. Кирпич, оно конечно же, не такой крепкий от быстрого обжига будет, так на сарайные постройки вполне сгодится… Пускай занимается, ему же это по должности необходимо, всё же начальник Барнаульского завода как никак… – Бэр опять махнул рукой.

– Как же тогда купеческое сословие? Им по части поставки провианта надобно будет роспись подготовить, дабы цену свою указали, да по закупкам сроки какие установить хотят. Или мы их по другому направлению проверять будем?

– Что ж… Купцы – подлецы известные, хитрые черти, их так вот просто в оборот не взять, здесь план какой-то особый требуется. Их на провианте надобно вначале проверить, а после по поставлению материалов роспись учинить.

– Да уж, купцы точно подлецы, прямо как присказ у вас вышел сослагательный, уважаемый Фёдор Ларионович, – заулыбался Жаботинский.

– Это верно, а я и не заметил даже… Купцы – подлецы, ха-ха, вот так ловко вышло, – хохотнул генерал-майор и потёр ладони. – Ну так и что ж, есть у вас какие соображения на сей счёт? Как мы торговые ряды проверить сможем?

– Соображения… – Жаботинский задумался. – Здесь крепко подумать надобно, крепко… А роспись, это думаю дело подходящее, да и список недобросовестных поставщиков нам от прошлого года остался, я его вчера просматривал.

– И что же, сейчас у нас не те же ли поставщики поставку провианта делают?

– Да вот то-то и оно, что некоторые всё те же… Опять в поставщиках оказались, да только не удивительно ведь, других-то здесь и нет никого, вот они этим и пользуются.

– Вот и я о том вам говорю, – Фёдор Ларионович встал и прошёлся по кабинету.

– Ваше высокоблагородие, – Жаботинский тоже поднялся. – А что же с огненной машиной Ползунова, он разве её бросил делать, цехами занялся выходит?

– Да это разве бросить ему, он же под неё первый каменный цех и хочет приспособить.

– А детали, где детали плавить станет? Из казённой меди выходит?

– А как же, само собой из казённой, иной-то здесь и нет теперь. Не в уральских же частных заводах заказывать, ежели казённая-то медь в наличии имеется.

– Так вы же, кажется, ему самому отвечать за всё оставили, а теперь помогать думаете? Уж не оказаться бы нам по его, Ползунова, неудаче и самим виноватыми, – осторожно проговорил Жаботинский.

– Так вот потому я и решил по здравому рассуждению, что уж лучше помочь Ползунову, чем ожидать, пока хуже станет. Да и машина сия… – Фёдор Ларионович вернулся за своё рабочее кресло. – Машина сия мне кажется очень полезной может на производственном деле оказаться. Мужиков-то и верно освободить надобно от труда заводского излишнего.

– Освободить мужиков? – удивлённо поднял брови Жаботинский.

– Само собой освободить, а иначе кто ж мне барнаульский посёлок в каменный перестраивать будет.

– Ах, конечно, я как-то о том и не подумал, – вполголоса проговорил полковник, но Бэр его вполне хорошо расслышал.

– Ну, уважаемый Пётр Никифорович, на то я и начальник Колывано-Воскресенских производств Кабинета Её величества, чтобы о таких делах тоже не забывать… Да и генерал-майора тоже ведь не просто так жалуют, верно? – усмехнувшись проговорил Бэр.

– Что верно то верно… генерал-майора не просто так жалуют… – думая о чём-то своём, подтвердил полковник Жаботинский. – Извольте отбыть на дела служебные?

– Будьте любезны, – разрешил Бэр. – И вот ещё, Пётр Никифорович, вы уж будьте любезны, проследите, чтобы списки колодников здешних, которые на вечные работы сосланы, пускай их подготовят и вместе с росписью крестьян и мастеровых, что за побеги с работ у нас осуждены, их тоже пускай сделают не мешкая. Через три дня, чтобы мне все эти росписи подали.

Полковник Жаботинский кивнул и вышел из кабинета.

* * *

Я шёл в горную аптеку со смешанными чувствами. С одной стороны, новость о том, что Агафья является племянницей Бэра для меня стала совершенно неожиданной. Только ведь и новость эта ничего по существу не ухудшает, разве что с Агафьей Михайловной разговор необходимо составить, чтобы всё на свои места встало. С другой стороны, а если я ничего ей не скажу, то что из этого выйдет? При внимательном рассуждении ничего хорошего из этого не выйдет, лучше уж сразу всё разъяснить и дальше работать.

Агафья Михайловна словно специально ждала меня в горной аптеке:

– Иван Иванович, – она поднялась, как только я вошёл в общую залу, – Мне с вами надобно поговорить.

– Добрый день, Агафья Михайловна, а я вот тоже думал кое о чём у вас спросить, видно у нас два разговора составятся, – я наклонил голову в приветствии и показал на дверь отдельного кабинета, который выделил для работы штабс-лекарь Модест Петрович Рум и где мы уже привыкли обсуждать текущие дела.

В кабинете я молча посмотрел на Агафью Михайловну, думая как лучше начать разговор, но она сама заговорила:

– Знаете, Иван Иванович, мне надобно вам признаться в одной моей неудаче… – она помолчала, подбирая слова. – Даже скорее в оплошности…

– В оплошности? – вопросительно посмотрел я на Агафью Михайловну. – Вы считаете что-то со своей стороны оплошностью?

– Ну да, я же не специально это сделала, даже сама до сих пор не пойму, как так вышло, – с сожалением в голосе тихо проговорила Агафья.

– Да вот и я думаю, как же так вышло, ведь и мне оплошность ваша теперь известна, вот и шёл сюда об этом размышляя.

– Ох… – Агафья Михайловна села на лёгкий стул возле окна и рассеянно поправила складки на рукаве. – Я и не думала, что вы о том узнаете… мне же теперь даже непонятно как так вы смогли узнать об этом деле, ежели… ежели только обнаружили мою потерю? – с неожиданной надеждой в голосе проговорила она, повернувшись ко мне.

– Потерю?

– Ну да, потерю.

– Вы это называете потерей?

– А как же ещё это назвать можно, не злым же умыслом, верно?

– Ну уж очень надеюсь на то, что умысел зла никакого не содержал, а вот только называть потерей такое дело мне бы даже в голову не пришло, – с сомнением проговорил я и тоже присел на стул.

– Да вы понимаете, я же ведь к вам сюда шла, чтобы всё рассказать, а здесь как-то заговорились, да про богадельню и всё остальное, а я и совсем упустила своё дело.

– Так вы только недавно мне всё рассказать хотели, а что же не сразу?

– А что сразу? Как только чертежи подготовила, так и шла рассказать, подарок думала вам для работы полезный сделать.

– Постойте, постойте, Агафья Михайловна, да мы кажется совершенно о разных оплошностях говорим. Какие чертежи вы сейчас имеете в виду?

– Так я же подготовила для вас чертежи, по той системе десятеричной, ну которую вы мне объяснили. Я же подумала, когда ваши записи изучала, что по такой системе вам удобнее работать будет и сделала по ней бумаги на новый план паровой машины. Несла вам передать, да чтобы про патентование по европейскому образцу спросить.

– Так, Агафья Михайловна, давайте по порядку разберёмся, а то я что-то совсем не ожидал такого дела. Итак, вы сделали чертежи по моему новому плану, верно?

– Верно, – утвердительно кивнула Агафья.

– Сделали вы их по десятеричной системе расчёта, которую я вам разъяснил, верно?

Агафья опять утвердительно кивнула.

– Несли эти чертежи мне, несли в тот день, когда мы с Модестом Петровичем о богадельне разговаривали, так?

– Совершенно верно, – уже успокоившись подтвердила Агафья.

– А заодно хотели спросить у меня про патентование нашей машины?

– Именно так. Ведь сейчас это дело новое, а ежели сразу патент не оформить, то потом все прибыли пойдут неизвестно куда. Я, конечно, понимаю, что дело по изготовлению машины сейчас казённое, но ежели мне всё верно ясно, то ведь ваша новая модель совсем другого типа. Казённую вы можете сделать, как и было заявлено, а вот новую модель на себя патент оформить лучше.

– Чем же это лучше? – я уже заинтересованно слушал Агафью Михайловну.

Так-то я прекрасно знал про патенты. В Российской империи они появятся позже. А сейчас действуют только европейские. Просто было интересно, откуда Агафья узнала о них, и как они в это время оформляются.

– Тем, – с воодушевлением проговорила Агафья Михайловна, – что в казённом ведомстве всё это дело ни шатко ни валко, а до самой нашей с вами смерти тянуть будут, уж поверьте мне, я в столице посмотрела, как эти ведомства всю живую идею бумагами засыпают, а после и вообще всё забывают. А ежели вы им для отчёта по вашей старой заявке сделаете старую модель, то этого уже хватит. Только вот новую машину, которая я уверена намного лучше будет, её лучше на своё имя патентом оформите, а после можно уже с купечеством дела обсуждать, хоть по мельничному, хоть по кузнечному производству, а то и воду перекачивать для поселений разных… И вы ещё говорили про распилку брёвен на доски, так это же совсем выгодное дело, по всей империи несомненный успех будет!

Агафья Михайловна говорила со страстью, а я любовался её зажигательной речью.

– Да… вы прямо умеете убедить, дорогая Агафья Михайловна, – улыбаясь проговорил я, а потом вспомнил свой повод для разговора. – Но, если честно, у меня к вам совсем другой вопрос был, а вот сейчас даже и не знаю, как его сказать…

– Так ежели вы про чертежи, то пропали они… ну не так чтобы пропали, а несла их, да видно где-то выскользнули, а я и не заметила от торопливости своей… Я думала, что вы их обнаружили, вот и от того разговор составить хотите… – она посмотрела на меня с такой надеждой, что мне стало даже неловко.

– Увы, чертежей я не обнаружил…

– Ох… как же теперь… А я… а я новые сделаю!

– Агафья Михайловна, ежели после моего вопроса вы останетесь с таким же энергичным намерением…

– А что же за вопрос у вас тогда?

– Да дело-то в общем касается некоторых сведений, что мне стали известны совершенно случайно, – я сделал паузу, потёр ладонью лоб и продолжил: – Уж не знаю, как бы я думал, ежели узнал бы эти сведения раньше, но сейчас размышлял и вот какие мои мысли… Буду с вами совершенно откровенен, думаю… Думаю, что вы сами мне эти сведения не сообщили не по умыслу какому-то, а потому, что и сами смущались, а то и тяготились этим. Да и ежели быть совсем откровенным, то и я-то мог раньше понять эти сведения не совсем так, как понимаю их сейчас…

Агафья Михайловна смотрела на меня со смешанными чувствами, которые отражались у неё в глазах. Она смотрела одновременно с испугом, надеждой, смущением и недоумением, поэтому я решил одним разом прекратить это её мучительное состояние:

– Я узнал сегодня, что вы племянница Фёдора Ларионовича Бэра.

– Ох… – только и проговорила Агафья Михайловна, а потом вдруг закрыла лицо ладонями и заплакала.

– Да вы что, Агафья Михайловна, что вы… – я быстро подошёл к ней и остановился не зная, как поступить. – Агафья Михайловна, не надо так переживать, я же теперь понимаю ваш поступок.

Она отняла ладони от лица и посмотрела на меня:

– Иван… Иванович… я же… я же…

– Я знаю, что вы хотели только как лучше, да ведь так оно же и вышло.

– Вы… вы так правда считаете?..

– Я в этом совершенно уверен! – твёрдо сказал я. – Ну вот сами посудите, ежели бы я сразу узнал, что вы племянница начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий, разве можно было бы ожидать, что у нас сложится такая добрая работа? Нет, этого гарантировать совершенно было бы нельзя, ведь мне могло показаться, что неприлично просить вас что-либо сделать по части чертёжной и вообще… Это же могло показаться как моя непорядочность, словно я специально вас втягиваю в свой замысел, преследуя личную выгоду и используя ваши навыки такими вот не очень порядочными методами. А сейчас…

– Но ведь сейчас вы знаете, разве это изменилось как-то?

– Изменилось… Очень сильно изменилось. Теперь я точно знаю, что вы, дорогая Агафья Михайловна, участвуете в деле с чистой расположенностью сердца, разделяя наши с Модестом Петровичем замыслы и идеи, а ещё…

– Что же ещё?..

– А ещё мне кажется, что вы таким образом делаете совершенно правильно, и я не могу теперь отвергать вашу помощь, потому что это будет с моей стороны совершенно нечестно и по отношению к вашим искренним чувствам, и по отношению к вашему личному развитию…

– Иван Иванович, вы простите меня, ради всего святого простите, я ведь и правда не знала, как сказать, а после только ещё больше не могла этого сделать, – успокоившись и с каким-то облегчением Агафья Михайловна приложила ладони к груди в почти молитвенном жесте.

– Ну полно, полно, давайте-ка лучше вашу мысль про патент получше разберём, ведь мне же, ежели по совести сказать, казалось, что сейчас такой практики не существует.

– Да вы что! Это сейчас самая новая практика! У нас её мало кто понимает. Да только есть один верный способ. Нужно подготовить бумаги и направить их в столицу, чтобы там уже надёжным человеком и заключить патент с кем-то из регистраторов. Можно даже и европейский получить! Но тогда дело сложнее будет, тогда выгоду надобно доказать.

– А вы так хорошо о том знаете, или читали только где-то?

– И читала, и знаю, – уверенно и твёрдо сказала Агафья Михайловна, – Мой батюшка очень интересовался новшествами разными техническими, даже мельницу с механизмами организовывал, да только болезнь неожиданная их с мамой забрала, он и не успел многое завершить, – она вздохнула, но быстро взяла себя в руки. – Так вот, мы с ним часто в столице бывали по делам торговли от нашего поместья, там-то и люди интересные мне стали известны. Однажды с батюшкой мы в канцелярском ведомстве документы получали. Я конечно ожидала в карете, а батюшка вышел из ведомства с господином таким солидным, вот из их разговора я и услышала эту новость про патенты европейские. Господин тот хоть и в летах, но вполне здрав и сейчас, а с батюшкой моим у них после дела серьёзные были… Ежели написать ему, то он должен помочь в нашем деле…

Главное, что мне приятно было услышать, так это то, что Агафья Михайловна назвала это дело «нашим». Значит не ошибся я в ней.

– И ещё… – она замолчала как бы смутившись, а я вопросительно поднял брови, ожидая продолжения. – И ещё у меня ведь другой дядюшка имеется, в государственном ведомстве чин большой имеет, а дочь его, сестра мне двоюродная, замужем за капитаном первого ранга на флоте… Это же ведь тоже нам может в делах поспособствовать?

– Агафья Михайловна, да вы полны удивительных сюрпризов, – я улыбнулся. – В очень хорошем смысле этих слов конечно же…

Глава 2

Протопоп Анемподист Антонович Заведенский нервно ходил туда-сюда по своему обширному кабинету и отрывисто бормотал:

– Ты смотри-ка, а… Вот черти лукавые-то, а… Перевели всё же под Томск… А этого теперь под собой оставили… Ну Пимен, ну жук хитрый, а…

На рабочем столе Анемподиста Антоновича лежало письмо из Тобольской епархии. В письме был ответ на его, Анемподиста прошение:

«Благочинному барнаульских церквей, протопопу Анемподисту Заведенскому. Сим уведомляем о получении вашего, достопочтенный благочинный, донесения и указываем, что сии монашеского постригу работники хотя и относятся к ведению Тобольского епархиального начальства, да только ваше, достопочтенный благочинный, ведение на сие монашеское сословие не распространяется, о чём вам несомненно по всему нашему заведённому правилу известно. Трудники монашеские на сем деле по известному благословению правящего митрополита, епископа Тобольского и Сибирского делом сим занимаются и никакого убытку составить барнаульскому благочинию не могут. За сим, достопочтенный благочинный, обращаем ваше надзорное внимание на несомненно важные епархиальные дела, коих и у вас в полном достатке имеется, а именно, по донесениям из Томского духовного ведомства, есть случаи несправления со своими обязанностями мелких и средних чинов духовного звания, пропущение в Великую четыредесятницу служения, не исправление следованных треб, мздоимство, сквернословие, утайка кружечных доходов и распущение в игре карточной да совместного с прихожанами пития тяжкого вина. Прочие тяжкие и скорбные повинности вам, достопочтенный благочинный, и самому ведомы, потому как доброму пастырю и наставнику в делах благочестия даём вам благословение правящего митрополита Тобольского и Сибирского, а также уведомляем, что в связи с переходом горных производств заводчика Демидова в ведение казны, впредь направлять донесения о делах вашего подведомственного благочиния на Томскую епархию, коию и назначается вам уведомлять о делах и прочих надобностях по её начальствующему отныне для вас положению».

Анемподист Антонович ещё немного походил по кабинету, хмуря брови и мысленно прикидывая как лучше поступить, а потом прокричал в сторону двери:

– Эй, Никифор!

Дверь почти сразу приоткрылась и в неё просунулась мордочка дьячка:

– Да, батюшка, благословите, чего изволите?

– Чайку мне согрей, да мигом.

– Сию минуту будет исполнено, – и Никифор как быстро появился также быстро и исчез, прикрыв дверь, будто коробочка защёлкнулась обратно, и чёртик вернулся в табакерку.

Через пять минут на маленьком чайном столике перед Анемподистом Антоновичем стоял нагретый чайничек и тонкая, китайского фарфора чайная чашка. Протопоп присел на креслице и налил себе чаю. Отпил несколько глотков, похмурился, а потом решительно встал и пересел за свой рабочий стол. Он был из тех людей, которые так просто не отказываются от своих задумок, поэтому перед протопопом появился чистый лист и перо с чернильницей, и он начал писать новое прошение:

«В Томское духовное ведомство от протопопа Анемподиста Заведенского благочинного церквей посёлка при барнаульском заводе и приписанных к нему поселений. Сим доношением сообщаю, что моим радением на вверенной мне территории производится самое тщательное расследование всех…»

Анемподист Антонович отложил перо и задумался, потом опять взял его и решительно продолжил:

'…производится самое тщательное расследование всех надзираемых мной дел, особенно касаемо тех, что случаются по немощи и греховному соблазнению среди чинов духовного ведомства. Сии дела происходят по нашему радению не так часто, о чём могу предоставить моё самое точное уверение. Однако есть и дела, при которых требуется неотлагательно привлекать подведомственное нашему благочинию народонаселение, что и для упрочения общей благочестивости вполне хорошо.

Как известно благочинием нашим надзираются приписные крестьянского сословия, лица мещанского происхождения, мастеровые и служащие казённых ведомств, но по их повседневных и обязательных трудах нет никакой возможности привлекать сих лиц к строительным работам на благо нашего благочиния. В работах же по благоустроению прихода видится первейшая необходимость, так как от приходского строительного благоустройства происходит и благоустройство богослужебное, чинное исправление треб и достойное проживание исполняющих требы служителей, из чего происходит и уважение к Церкви нашей в самом общем характере сего понимания.

В прошлом годе начато строительное устройство главного соборного Петропавловского прихода, но по причине недостатка работников мной было испрошено дозволение Тобольского духовного ведомства призвать монашеских лиц, исполняющих работу по обжигу кирпича при барнаульском заводе. Сего дозволения получено не было, так как сии монашеские лица осуществляют труды свои под ведомством Тобольского духовного начальства, а наше благочиние переведено под начало Томского духовного ведомства. Однако, кроме указанных в сём донесении лиц, в нашем ведении находятся и колодники, осуждённые на вечные работы и сосланные в здешние территории, а ещё и приписные крестьяне, что находятся под арестом по своим преступным побегам с других работ.

Посему прошу благословения и верного указания, дабы можно было привлечь сих колодников и арестантов для работ по строительному благоустройству при соборной Петропавловской церкви барнаульского посёлка, о чём прошу дать соответствующую грамоту к Начальнику Колывано-Вознесенских казённых горных производств с вернейшим уверением в государственной важности сего дела.

С великим радением о делах нашего духовного ведомства и надеждой на верное расположение к нашим заботам о духовном наставлении лиц преступного содержания, протопоп и благочинный церквей при барнаульском заводском посёлке Анемподист Заведенский'.

– Вот так-то… – удовлетворённо откинувшись на спинку кресла пробормотал протопоп Заведенский, – Вот так-то… Эй, Никифор, – позвал он дьячка.

– Да, батюшка, благословите, чего изволите? – моментально просунулся в дверь Никифор, чувствуя свою пренепременную необходимость сидеть под дверями и ожидать, а при первом призыве быть в услужении.

– Ты это, узнай, когда у нас почтовая карета отходит, надобно мне одно письмо важное отправить…

– Будет исполнено, батюшка, да только известно мне, что вчерась карета ушла, а следующая будет через неделю. Да и будет ли, сие неизвестно точно, ведь развезло дорогу-то, весна нынче вона какая жаркая да ранняя… Ну, ещё вам, батюшка, известная купечья почта есть, но они деньгу затребуют, их никаким наставлением здесь взять не получается… – сокрушённо покачал головой Никифор.

– Купечью не надобно, и казённая сгодится, но чтобы не пропустить! – строго наказал протопоп.

– Да разве ж я не понимаю, батюшка, разве ж я…

– Ладно, ладно, иди уже, – махнул рукой Анемподист Антонович и дьячок исчез также быстро, как и появился до этого.

* * *

Я крутил в руках отшлифованную плашечку. Небольшая, пятнадцати сантиметров в длину, пять миллиметров толщиной и в полтора сантиметра шириной, из берёзы, хорошо отшлифованная она удобно держалась в руке и напоминала ручку обычной советской зубной щётки. Да, в общем-то, щёткой это и должно стать…

Вчера зашёл проведать в лазаретную Архипа и немного поговорили. Рядом с его кроватью на небольшой табуреточке стояла банка с золой.

– А это у тебя что здесь такое? – взял я банку и покрутив в руках вопросительно посмотрел на Архипа.

– Так как же, зола это, Акулина вот принесла, для пользы, говорит, чтобы, когда поутру умываешься, вот золой их и прочищаешь.

– А Акулина-то у тебя прямо заботливая, – улыбнулся я и поставил банку обратно на табуретку, – Слушай, а как ты это… пальцем что ли начищаешь?

– Так, а как же, пальцем, все так и делают… – он приподнялся на локтях и сел на кровати, – А кто-то и мочой полоскает, или известью вот… Только мерзко как-то из отхожего места-то… – Архип поморщился. – У нас, помнится, это самое, была одна травница, так она этот рецепт… мочевой настойки, вот она его и к рукам прикладывать при волдырях давала, только мне не по душе такое лечение, а уж чтобы в рот совать, – он поморщился.

– А мелом? Ну, в смысле, известью, этим тоже что ли зубы-то чистят?

– Ну да, так оно, это самое, зубы только стачиваются сильно, обдирает их известью, а после и распухает во рту всё… А золой, это самое, золой понемногу вполне хорошо выходит, и смрада изо рта нет гнилостного, и не стирает сильно-то…

Выйдя из лазаретной, я зашёл в кабинет штабс-лекаря Рума:

– Модест Петрович, у вас случайно нет в наличии булавок?

– Булавок? – Рум удивлённо посмотрел на меня, – Вы что же это, Иван Иванович, портняжным делом интересоваться решили?

– Да нет, мне она необходима для… для технических целей, и лучше, чтобы покрепче, вот такой примерно длины, – я развёл большой и указательный пальцы и показал Модесту Петровичу.

– Такой длины… булавка… – Рум выдвинул ящик своего рабочего стола и порывшись извлёк оттуда прямую медную булавку с головкой в виде орлиного клюва, – Вот, из Петербурга привёз когда-то, да так и не пригодилась, лежала всё как диковинка рукодельная, – он протянул её мне.

– Благодарю вас, Модест Петрович, булавка то что надо.

– Так, а что же за техническая надобность? Ежели вы, конечно, не желаете пока раскрывать, то я понимаю, но всё же…

– Да никакого секрета нет, я думаю собрать щёточку специальную, для чистки зубов по утрам. Тем более я всё равно вам об этом рассказать собирался, это же ведь и по вашей части дело.

– Щёточку для чистки зубов? – заинтересованно переспросил Рум.

– Совершенно верно, а то ведь пальцами в рот золу толкать не удобно, а зубы надобно всё же очищать.

– Это верно, мне письменная работа одного европейского лекаря в столице в чтение попала, он об этом отдельно сообщает. По его мнению, всяческие заболевания желудочные, происходят иногда от нечистоты во рту, когда запах невыносимый у человека, и гниение между зубами мелких частичек пищи наступает. Выделяется ядовитая субстанция, от гниения сего, а человек её проглатывает, так внутри начинается разложение и болезни пищевого аппарата, – Модест Петрович уже увлечённо рассказывал, а я прикидывал, что эта проблема уже начинает становиться понятной в настоящем веке, а значит и щётка зубная будет совершенно кстати. – Между прочим, уважаемый Иван Иванович, сейчас в столице есть мастера, которые делают просто изумительные приспособления для чистки зубов после еды, у одного графа мне довелось видеть прямо-таки ювелирный шедевр из золота и украшенный камнями драгоценными.

– Что же за приспособления такие? – я с интересом посмотрел на Модеста Петровича.

– Ну как же, известное дело, – он встал и вышел из-за стола, – Вот же, – достал из кармана небольшой продолговатый футлярчик, похожий на скрученную перьевую авторучку и открутив у него колпачок продемонстрировал мне серебряную зубочистку.

Зубочистка действительно была похожа на предмет ювелирного искусства. Головка её была сделана из обработанного кусочка кости с нанесёнными мелкими узорами. Сама зубочистка имела длину около десяти сантиметров и очень походила на булавку, которую мне только что отдал Рум.

– Знаете, а народ ведь тоже на выдумки горазд, – Модест Петрович вставил зубочистку обратно в футляр, закрутил колпачок и спрятал обратно в карман. – Однажды видел, как мужики щепки затачивали ножом и в зубах ковыряли, а то и просто подбирали какие соломинки для той же цели. Так что само-то ювелирное мастерство в этом деле только народную смекалку повторяет, да украшает всячески, дабы человек приличный щепками и соломинками зубы не чистил.

– Ну так зато щепок и соломинок даром можно набрать, тоже свой резон-то есть, – улыбнулся я.

– Резон, он всегда есть, ежели только в нём смысл какой-то имеется, – неопределённо проговорил штабс-лекарь.

– Так смысл вполне можно практический даже извлечь, из щепок-то…

– Практический?

– Вполне практический, – утвердительно кивнув ответил я Руму. – Ну вот даже исходя из вашего, Модест Петрович, рассуждения, ведь получается, что запах изо рта и даже заболевания желудочные происходят от гниения частичек пищи, что остаются в зубах после еды, верно же?

– Так пишут в некоторых книгах, – задумчиво проговорил Рум, – Хотя я считаю, что пишут совершенно обоснованно.

– Ну так вот и выходит, что мужик своей щепкой намного умнее делает, ведь ежели такую зубочистку из драгоценных ли, или из любых других материалов одну и ту же всё время использовать, то и на ней какие-нибудь остатки пищи будут скапливаться, ну так, не явно конечно, но на поверхности. Наверняка эти зубочистки и запах сами постепенно обретают такой… – я на секунду задумался, подбирая слово, – Неприятный такой, или хотя бы… особенный что ли, застоявшийся.