Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Так что же тогда вам надобно было испросить у меня, дорогой батюшка Анемподист? – спокойно спросил Фёдор Ларионович.

– Да ведь прошение-то самое ничтожное имеется… – мягко и осторожно ответил протопоп. – Нам бы для приходского устроения от вашего расположения и милости вашей, ваше превосходительство, работников бы на весенний срок отрядить…

– Так и где же сих работников прикажете брать, ежели сейчас на заводе плавка идёт, да вот ещё и Иван Иванович Ползунов новые цеха и печи выкладывает, машину паровую устрояет, где же вам работников усмотреть в сих заботах наших казённых? От заводских никак не можно отделять, сие совершенно невозможно.

– Нам машина эта в соблазн только… – как бы к слову пробормотал Анемподист Антонович. – Да разве от заводских прошение-то моё, ни в каком разе сие мне даже на ум не приходило! – воскликнул протопоп.

– Так, а о чём же тогда от меня попросить хотели? – с недоумением посмотрел на протопопа Бэр.

– Так вот для исправления дела о богоугодном наставлении и спасении заблудших овец стада нашего православного, от колодников, что на вечные работы к нам сосланы да под ведением горной полиции пребывают, да от приписных крестьян, что беглыми пойманы от работ заводских, да в остроге нынче сидят под надзором. Моя же забота, чтобы и вас не утруждать да не препятствовать вашей всеполезной службе, да заблудших овец к разумению трудом благочестивым возвращать, дабы по труду да наставлению в сем труде от слов священника могли сии преступники надежду обрести к жизни ежели не здесь благочестивой, то хоть бы и на свете том, загробном, дабы надежду имели на спасение души, – всё это благочинный протопоп проговорил на одном дыхании и почти нараспев.

Бэр нахмурился и взял со столика чашку. Отпил чаю и поставил чашку обратно.

– Остыл чай-то… – проговорил он задумчиво. – Прошение ваше, Анемподист Антонович, требует размышления, и посему сейчас никакого ответа вам дать я не желаю, – Фёдор Ларионович встал из кресла.

– Конечно, конечно, – Анемподист Антонович тоже поднялся из кресла и закивал, соглашаясь с Бэром. – Я же понимаю, ваше превосходительство, это же дело требует вашего размышления… Но на милость вашу, ваше превосходительство, на милость вашу полагаюсь, дабы милостью вашей живы мы были и благодарностью нашей ваше здравие и положение укреплялись… Так когда же можно будет решения ожидать по сему делу?.. – с самыми учтивыми нотками в голосе спросил протопоп.

– Всему своё время… – не стал ничего обещать Бэр. – Всему своё время… Ежели дело ваше положительно решится, то не имейте беспокойства, нарочный будет к вам прислан с извещением…

Глава 23

Полковник Пётр Никифорович Жаботинский был не очень доволен поданным ему ведомостям о добыче руд на Змеевском руднике за прошлый год и зиму нынешнего года. Чиновники горной конторы составили ведомости со всей тщательной осторожностью, которая практически не оставляла пространства для толковательных манёвров. А именно на толковании цифр из ведомостей Жаботинский и думал построить весь свой рапорт о поездке на рудник. Прежде всего он планировал во что бы то ни стало обнаружить недостачи, за которые должен был нести самую прямую ответственность начальник Барнаульского горного завода Иван Иванович Ползунов. Почему? Да потому, что количество доставленной на завод руды было, по задумке Жаботинского, больше, чем выплавленных меди и серебра. По крайней мере, именно в этом полковник думал убедить генерал-майора Бэра.

За последние два месяца Пётр Никифорович стал испытывать невыносимое раздражение всегда, когда речь заходила о Ползунове. А тем более сейчас, когда он ожидал ответа из столицы, куда отправил обнаруженные чертежи паровой машины. Скомпрометировать Ползунова было необходимо хотя бы для того, чтобы он больше не мог никак участвовать в делах завода и тем паче не мог дальше работать над паровой машиной. Да и на серебро от заводской выплавки у Петра Никифоровича были определённые, свои планы, но об этом генерал-майор Бэр ни в коем случае не должен был даже догадаться.

Жаботинский в очередной раз стал внимательно перечитывать рапорты горной конторы змеевского рудника:

«… Руды добыто и отправлено десять подвод… да ещё три подводы… за всё сие время отправлено ещё двенадцать подвод…».

Он взял другой рапорт:

«… В сей руде из жилы, что на Воскресенской горе обнаружена меди достало с избытком… за неимением пробирной избы при горной конторе змеевского рудника сию руду на составление проб отправить решено в Барнаульского завода пробирную службу… маркшейдерская служба о сем имеет верное уведомление и по сему отношению о рудных запасах и их доставке извещена в точный и подходящий срок…».

Пока никаких точных данных для своего плана ему обнаружить не удалось. Жаботинский раздражённо убрал бумаги в папку и крикнул в сторону дверей своей комнаты:

– Эй, кто там есть⁈

В комнату заглянула толстая баба, которая подвизалась убирать конторские помещения:

– Чаго вам надобно, ваше благородье?

– Возницу моего позови, да живо! – с брезгливой гримасой приказал бабе Жаботинский.

– Сещас… – баба неторопливо развернулась и ушла неспешными шагами по длинному конторскому коридору.

– Чернота неотёсанная, совсем никакого страху не имеют… – пробормотал Пётр Никифорович себе под нос и стал собирать в папку оставшиеся на столе документы.

Через минут двадцать в комнату постучался возница:

– Ваше благородье, изволили звать?

– Изволил. Ты где, подлец, шлялся⁈ Глотку поди драл с такими же бездельниками⁈ Давай, готовь коляску, да поживее! – приказал Жаботинский.

– Куда едем, ваше благородье, в контору? – решил уточнить возница.

– А тебе какое дело, дурак неотёсанный, коляску готовь и нечего здесь вопросы задавать! – резко выкрикнул Жаботинский и возница скрылся за дверью…

Всю дорогу до посёлка Барнаульского завода Пётр Никифорович думал о своих планах и никак не находил более-менее приемлемого и безопасного для себя варианта. От этого его настроение совершенно расстроилось, и Жаботинский срывал свои злость и раздражение на вознице, ругая того на чём свет стоит при каждой яме или кочке, в которую попадало колесо дорожной коляски. А дорога была совершенно разбита подводами, на которых доставляли руду от Змеевского рудника и телегами приписных крестьян, что весь год ездили на отработки кто на рудник, кто на Барнаульский завод. По причине такой разбитости дороги и постоянном попадании колёс в ямы и подскакивании на кочках ругал Жаботинский возницу почти без остановки, да так, что к позднему вечеру даже охрип.

Выехали от горной конторы Змеевского рудника ранним утром и ехали до поздней ночи. Уже на подъезде к посёлку Барнаульского завода в редких подлесках послышался волчий вой.

– Давай, мерзавец, вези скорее! – прокричал вознице Пётр Никифорович. – Спишь ты что ли, дурак⁈

– Так рядом уже, ваше благородье, до рассвета точно прибудем! – крикнул через плечо возница.

– А скорее-то не можешь что ли⁈

– Так коней-то, ваше благородье, загоним ежели, так и вообще в полях на постой надобно станет остановиться… – рассудительно возразил возница.

Полковник Жаботинский раздражённо махнул рукой и ничего больше не говорил до самого приезда в Барнаульский посёлок…

* * *

Модест Петрович Рум возбуждённо говорил, расхаживая по кабинету и размахивая руками:

– Иван Иванович, так выходит, что машина сия паровая может быть уменьшена, так я вас понимаю⁈

– Совершенно верно, причём уменьшена она может быть очень значительно, – Ползунов спокойно сидел в кресле и с улыбкой смотрел на возбуждённо прохаживавшегося по кабинету штабс-лекаря.

– То есть, ежели я верно вас понимаю, такая машина, в уменьшенной копии её так сказать, может осуществлять двигательное усилие на любое колесо, правильно я вас понимаю? – опять уточнил Рум.

– Верно, совершенно верно, Модест Петрович, – спокойно кивнул Ползунов. Уж он-то знал, как много есть мест, куда можно приспособить паровой двигатель!

– Так вы понимаете, дорогой Иван Иванович, что ежели это и правда так можно с машиной сей сделать, то ведь из сего происходят совершенно замечательные следствия⁈ – Рум остановился посреди кабинета и развёл в стороны руками, как бы показывая глобальность вывода и одновременно охватывая своим выводом всё вокруг.

– Да, вполне понимаю, дорогой Модест Петрович, – Иван Иванович Ползунов опять спокойно улыбнулся. – Только пока ведь нет причин для возбуждения, ведь надобно ещё модель испытательную подготовить. Видите ли, уважаемый Модест Петрович, есть некоторые… технические моменты, которые требуют тщательного расследования, – Ползунов закинул ногу на ногу и откинулся на спинку кресла. Рассказывая, он слегка постукивал ладонью по подлокотнику словно отмерял пункты предстоящего плана: – В первую голову следует подходящий металл подобрать, так как медный котёл здесь очень уж слаб по своим характеристикам. Здесь сталь бы хорошо, да вот где же её в наших-то плавильнях взять… Посему можно попробовать чугун, хотя конечно всё-таки сталь была бы лучше. Второе дело, это надобно разработать весь механизм для передачи движения от машины на колесо, а посему здесь надобно сразу решить для какого типа движения требуется аппарат. По мне, так наперво по воде плаванье устроить, тогда и механизм надобно для двигательного колеса у такой лодки делать с учётом балансирования и других особенностей. Раз эта лодка на паровом двигателе ходить станет, то и надобно именовать её пароходом, дабы в документах не путаться и многословными разъяснениями не утруждаться.

– Так ведь здесь и купеческая прямая выгода имеется! – вставил реплику Модест Петрович.

– Верно, имеется, – согласился Ползунов. – Только и для перевозки руды от рудника до завода это выгоду большую принесёт. Здесь ведь и подводы сразу освободятся, и по времени намного скорее руда приходить станет на плавильню-то…

– Всё же, Иван Иванович, про купеческое сословие следует не забывать, – настойчиво повторил Рум. – Сами посудите, они только зимой по реке на санях товары возят, да и то сколько под лёд уходит. Они же здесь и церковь свою при посёлке-то Барнаульском поставили какую? Одигитрии Богородицы! – Модест Петрович поднял указательный палец, указывая на особую значимость этого факта. – Одигитрии! То есть – путеводительницы, путь указующей и оберегающей значит. Ибо путь-то торговый, особенно зимний, да по реке, да на санях, он же больно труден да опасен. А представьте, ежели они летом, да на такой вот механической ладье-то!

– На пароходе… – уточнил Иван Иванович.

– Вот-вот, на… пароходе… – Модест Петрович словно попробовал это новое слово на вкус, пожевал губами. – А ведь и верно, па-ро-ход… – он покрутил пальцами. – А ведь и верно, точнее и не скажешь! Так вот представьте этот самый пароход да с товарами загруженный! Здесь же только сиди и за балансированием наблюдай, а так только удовольствие одно получается!

– Думаю, что это тоже возможно, но опять же, Модест Петрович, я вам пока только общую идею рассказал, а идею ещё и реализовать надобно. Вот Агафья Михайловна отправила мои чертежи в столицу, людям надёжным, может быть патент по европейскому образцу нам поможет дело сие ускорить. А пока с нашей заводской паровой машиной дел хватает.

– Иван Иванович, – Рум подсел на кресло рядом. – Так вы что же думаете, пойдёт наше дело с щёточками этими для зубов через Пуртова купца? И с водяной системой вот он вам предложение сделал, думаете тоже дело состоится?

– Думаю, что оба этих дела состоятся, – уверенно ответил Ползунов. – Вот с теми же щётками зубными, вы же их уже вполне успешно начали здесь продвигать, так сказать, людям заинтересованным. Архип вот тоже помощь такую оказал своими-то навыками мастеровыми…

– Это верно, Архип даже ведь и придумал щетину вплетать особым способом, чтобы без клея держалась, – подтвердил Рум.

– Вы, кстати говоря, этот способ в секрете держите, он нам поможет дальше дело развивать, – Иван Иванович сказал это серьёзным голосом, и штабс-лекарь с пониманием кивнул.

В дверь кабинета раздался осторожный стук.

– Что там? – громко проговорил Модест Петрович в сторону двери.

– Модест Петрович… – дверь открылась и на пороге показалась фигура Акулины Филимоновой. – Ой, Иван Иваныч, и вы здесь! – неожиданно обрадовалась она.

– Ну что ж, я тоже рад видеть тебя, Акулина, в добром здравии… – Ползунов кивнул и вопросительно посмотрел на вошедшую.

– Ну так что за забота у тебя ко мне? – спросил Модест Петрович.

– Так оно же того… – Акулина посмотрела на Рума, потом на Ползунова. – Оно же того… – повторила она.

– Ну? – нетерпеливо поторопил Акулину Модест Петрович.

– Так оно же… – опять хотела повторить Акулина, но Модест Петрович прервал её.

– Хватит уже повторять, что случилось-то⁈

– Так… Архип… он на завод собрался выходить, на работы… – наконец сказала она, и словно это открыло заслонку и Акулина запричитала: – Иван Иваныч… Модест Петрович… – она смотрела со смесью тревоги, беспокойства и возмущения. – Я ему говорю ведь, мол, ты чего это удумал-то, а он всё одно твердит, мол, вот уже и ходить может, а всё его мучают здесь, всё, мол, уже давно в дело надобно, а он здесь, мол, прохлаждается, а я ему говорю, мол, тебе же сказано на излечении находиться, а он мне, мол, сказано-сказано, мало чего сказано, а я ему…

– Хватит уже! – остановил Модест Петрович этот поток речи. – Ходит он, верно?

– Так мало ли он ходит-то, а ведь надобно укрепиться ему, покрепче надобно стать-то на ноги, а то ведь вона как придавило-то… да и по порядку вами положенному, Модест Петрович, по порядку же сказано было, что на излечении ещё он находится, на укреплении всех сил… – настойчиво проговорила Акулина.

– Так что же, Архип уже и ходит теперь? – Иван Иванович спросил это не столько у Акулины, сколько у Модеста Петровича.

– Ходит, – подтвердил штабс-лекарь. – Ещё не так бодро, но ходит. Ему хромота только видно останется от сего происшествия.

– Так вот и я о том ему твержу, мол, ты поизлечивайся ещё, чего жилы-то рвать, вона как все годы на заводе утруждался, разве по христианскому милосердию не следует поберечься-то, ведь и может Господь ещё дитя пошлёт, так ежели надорваться так, то и как же по хозяйству своему будет управляться после? – Акулина говорила это с заботой и одновременно с женской практичностью в голосе.

– Ты, Акулина, не нагнетай, – успокоил её Модест Петрович. – Ежели он сам думает, что пора уже к работе возвращаться, так препятствий чинить не следует, это даже и для общего укрепления только польза одна будет. Архипу сейчас надобно движениями телесные силы набирать, а иначе далее только ослабление произойдёт. Я и сам уже думал ему про то сказать, да вот он опередил меня.

– Так он и сюда прийти может сейчас? – спросил Ползунов у Акулины.

– Может? Да он сюда и собирается… Ну не сюда, а на завод. Говорит, мол, сам пойду к Ивану Иванычу, он мне, мол, укажет чего делать, а со здешними заботами он, мол, тосковать уже начал, а от тоски ему, мол, на душе тошно.

– Модест Петрович, вы как врач что скажете, можно Архипу при его сейчас состоянии на работы выходить? – вопросительно посмотрел на штабс-лекаря Иван Иванович.

– На работы можно, да не на все, – Модест Петрович повернулся к Акулине. – Ты, Акулина, иди в лазаретную да скажи Архипу, что пускай сюда приходит, здесь и Иван Иванович, кстати, вот заодно и увидится с ним.

– Заодно и скажет, чего он там за работу попросить хотел, – улыбнулся Ползунов.

Акулина с некоторым сомнением посмотрела на присутствующих, но перечить не стала и ушла в лазаретную за Архипом.

Через несколько минут в кабинет вошёл Архип. Он действительно немного приваливался на одну ногу, но выглядел вполне бодро.

– Иван Иваныч! – обрадовался Архип, увидев Ползунова. – А я вот к вам уже и сам засобирался.

– А что так? Тебе же вроде лечение шло да вот и мастеровое занятие даже имелось, с щётками-то, – Иван Иванович встал и подойдя посмотрел на Архипа, похлопал того по спине. – Ну, а вообще вроде живой да здоровый, вон и нога вроде как ходит, – он ободряюще улыбнулся.

– Иван Иваныч, – взмолился Архип. – Да я ж от тоски уже хиреть начинаю, мне же на завод привычнее, а здесь уже сколько времени впустую! А вчера услышал, что стучит со стороны завода, дак я ж сразу и понял, что машину запустили, дак мне совсем тоскливо стало. Неужто никакого дела мне приспособить невозможно?

Ползунов посмотрел на Модеста Петровича, на маячившую на пороге Акулину и опять на Архипа:

– А что же ты по щёткам-то, разве не дело тебе?

– Так это ведь мелкая работа-то, а мне как-то привычнее заводские дела, – смутился Архип. – Мне бы чего по строительному делу, или вот по плавильному…

– Что ж, есть для тебя такое дело, – успокоил его Ползунов. – Как раз вот по строительной части, – он опять повернулся к Руму. – Модест Петрович, надобно выписывать из лазаретной Архипа, залежался он видно, да и дела ведь не ждут.

– Так выписку организовать дело не хитрое, – усмехнулся штабс-лекарь. – Всё, Архип, сегодня к делам можешь возвращаться, только ежели желаешь ходить до старости лет, то на ногу нагружать надобно с осторожностью, только после Пасхи можешь как и раньше утруждаться… А вот прихрамывать… – Модест Петрович критически посмотрел на Архипа, – Врать не стану, прихрамывать теперь всю жизнь будешь, так уж в ноге у тебя срослось, что иначе не получится.

– Спасибо, Иван Иваныч, – Архип с благодарностью и радостью смотрел на Ползунова. – И вам, Модест Петрович, благодарствую за заботу оказанную мне…

– Да ты бы лучше того, кто заботу о тебе осуществлял поблагодарил-то, – резонно возразил Архипу штабс-лекарь и выразительно посмотрел в сторону двери, где стояла Акулина.

– Ну… – Архип замялся. – Это мы после обговорим… – и опять смутившись через плечо быстро посмотрел в сторону Акулины. – Это Акулина-то того…

– Что же того-то! – неожиданно громко и даже с каким-то задором вдруг сказала Акулина. – Ты ж вчера мне вона как складно говорил, а чего при людях-то не скажешь?

Ползунов и Рум дружно расхохотались, а Архип строго повернулся к Акулине:

– Ну ты чего это вдруг взъелась-то, я ж тут по делу с Иван Иванычем вот говорю… – но было видно, что Архипу приятна такая забота Акулины, а её слова он понимает правильно.

– Ладно, после опять говорливым будет, это он так от чувственности ко мне смущается, – сказала Акулина и сама немного засмущалась.

– Ну так что же, Архип, есть к тебе работа-то, да только не по машине, а по устройству нового барака для мастеровых, – Иван Иванович хлопнул Архипа по плечу. – Вот с завтрашнего дня на завод и выходи.

Глава 24

Архип подключился к работе со всем энтузиазмом человека, неожиданно исключённого из рабочего процесса, которому посвятил большую часть жизни и сейчас старался наверстать пропущенное. Шлакоблочные кирпичи вновь стали изготавливать, но теперь над этими работами я поставил бригадиром Архипа. Наперво мне понадобилось распределить мастеровых по двум большим бригадам. Одна трудилась под руководством Фёдора, и эта бригада занималась завершением выкладки двух оставшихся плавильных печей в новом цехе. Вторая, под руководством Архипа трудилась по изготовлению шлакоблочных кирпичей и подготовке места под новый жилой барак для мастеровых.

Погода стояла удивительно тёплой и среди мужиков росла уверенность, что это сам Господь благоволит моим начинаниям. Разрушать эти народные убеждения я не стремился, тем более что и сам с интересом замечал: весна действительно выдалась аномально ранней и тёплой. Для строительных работ такая погода была самой подходящей.

Кроме того, что я организовал рабочий процесс двух больших бригад, понадобилось составить график, по которому те из мужиков – приписных крестьян, кто трудился на заводе в качестве отработки положенного казённого оброка смогли вовремя уйти на посевные работы по своим домашним хозяйствам. Тем более, что мужики из приписных крестьян все сплошь да рядом были практически стариками и изводить их чрезмерными нагрузками означало изводить местный народ вообще, что, кроме моральной стороны вопроса, имело последствием и будущую нехватку рабочих рук.

Вообще, вначале мне показалось странным, что от местных деревень, жители которых приписаны к Барнаульскому заводу, приходили по большей части одни возрастные мужики. Когда я спросил у Архипа причину такого возрастного отбора, то он ответил:

– Так откуда же здесь, Иван Иваныч, парни-то молодые будут? Это ежели только из мастеровых да купеческих, ну и само собой, что из священнических и чиновников семейств. А остальные ведь положенную службу отбывают, рекрутским набором.

– Рекрутским набором? – меня такое объяснение нисколько не удовлетворило. – Что это значит, рекрутским набором? Это что же, они армейскую службу до старости что ли проходят?

– Так и есть, посему здесь в приписных по большей части инвалиды от военной службы, да и тех ведь не так много, по большей-то части мужик молодой идёт в рекруты, а там уже и то ли доживёт до дома, то ли нет, это уже как бог даст, – кивнул Архип в сторону проехавшей мимо нас подводы, которой управлял один из приписных крестьян.

– Так сколько же такая обязательная служба военная длится?

– Ну… – Архип задумался, годов два десятка порой, а так… – он ещё подумал, – вот, помнится, при императоре Петре на двадцать пять годков забирали, и там хош не хош, а пойдёшь. А не пойдёшь, так тебя в острог, да на вечные работы. А на службе-то военной рекрутируют не мёдом с кисельными блюдами-то… Вот мужики сюда и поехали по деревням здешним, да и деревни-то здешние, они ж сибирские новые все, этими вот мужиками да казаками служилыми заведены… Только и отсюда в рекруты забирать стали…

– А дети, детей-то кто тогда кормит у приписных?

– Дак мужики, кто вернулись, они ж и детей плодить успевают, – усмехнулся Архип, – А ежели вот в мастеровые отдать получается, то хоть в рекруты идти не надобно, вот кто-то и отдаёт. Только в мастеровых-то оно и хуже рекрутов порой ведь бывает. А ежели простой мужик из приписных крестьян, так тот и бегать от работ податных на свой страх только будет. А ведь бегут же, хоть и знамо дело, что ежели поймали, так шпицрутенов тебе по первости тыщи полторы, а уж за третий побег так и до пяти тыщ дают. Там засечь и насмерть могут. При мне вот больше тыщи ещё никто не выдерживал, мёрли как один. Малых детей только вот на шахты отдают, так тех вроде как за побеги не так сильно бьют…

– Разве детей на шахту по… по-христиански разве это? – я решил использовать понятную для Архипа аргументацию.

– Иван Иваныч, да какой там по христиански-то, – махнул рукой Архип. – Заводчикам, им же главное, чтобы руда медная да золото с серебром шло, а уж сколько там сгибнет народу простого… кто ж считать-то станет, ежели новые народятся… Да только это вот ты такой заботливый про народ-то мужицкий, а на других-то заводах, вот на уральских тех же, так они мрут как мухи, да и мальцы, лет десять, а его уже в шахту, он там и надламывается стразу почти.

– Ладно, понятно… Ты иди давай, до субботы надобно котлован под барак новый подготовить, да на эти работы как раз приписных направь, чтобы я им отработку поставил и на посевную отпустить смог.

– Уж больно ты, Иван Иваныч, заметно о народе печёшься простом, как бы за то тебе гадостей делать не начали… – с опаской проговорил Архип.

– И кто же мне гадостей делать станет по твоему разумению? – я внимательно посмотрел на него.

– Дак хоть протопоп вот местный, ты ж у него народ от стройки дома протопоповского увёл, а это дело-то такое… Или вот те же заводчики из уральских, они ж как прознают, что здесь на заводах такая мужицкая благодать да забота от начальства, так они ж сразу на тебя зуб наточат, да ещё и донесут куда следует, что вот, мол, народ смущаешь, всякие послабления делаешь…

– Тебе бы, Архип, в Правительствующий сенат идти работать с такими рассуждениями, – улыбнулся я, но подумал, что ведь Архип дело говорит, а учитывая всё, что мне стало известно о нравах сего времени, так надобно иметь об этом всём особое внимание и тщательную осторожность.

В конце концов, произвести в обществе научно-техническую революцию легко и просто только ежели ты сидишь на завалинке да рассуждаешь об этом. Только на практике надобно учитывать и то, и сё, и пятое, и десятое. Но самое главное, что надо учитывать так называемый человеческий фактор. Ведь как известно, многие из чиновников, а уж тем паче из всяких заводчиков-промышленников заботятся только, да даже и прежде всего, о собственной выгоде.

* * *

С завода я, по уже заведённой традиции, зашёл в горную аптеку к штабс-лекарю Руму. Он сидел в своём аптечном магазинчике над какими-то склянками. Увидев меня, Модест Петрович отставил в сторону колбу, которую держал в руках и откинулся на спинку стула:

– Иван Иванович, доброго дня вам.

– Доброго, Модест Петрович, доброго, – кивнул я на приветствие Рума и подошёл к аптечной стойке. – Модест Петрович, не могли бы вы мне некоторую процедуру разъяснить, которая над приписными да мастеровыми при заводах горных практикуется? – я опёрся о стойку двумя руками и посмотрел вопросительно на штабс-лекаря.

– Что за процедура? – Модест Петрович закинул ногу на ногу и обхватил коленку руками.

– Да это касаемо наказаний за побеги, когда шпицрутенами бьют.

– Что же вас, Иван Иванович, интересует конкретно? Как бьют, я полагаю, вы и без моего разъяснения представляете.

– Как бьют представить не трудно, – я постучал пальцами по стойке. – Меня интересует сама процедура, предварительное так сказать дело, как решение выносится и кто его выносит, чтобы того или другого наказывать?

– Ежели за побеги, то здесь практика известная. Ещё при Петре императоре указ был составлен, по которому нынче и действуют. Ежели первый раз мужик от работ заводских сбежал, то полторы тысячи ударов ему прописывают. Раньше сквозь строй солдатский проводили, а нынче всё проще стали делать, ведь теперь и на мужика приписного, и на крепостного, и на мастерового сие стало применяться, а для них велика забота строй солдатский собирать. Выберут кого из казаков местных, вот тот и дерёт спину мужицкую на чём свет стоит. Посему и казаков-то мужик не жалует, – Модест Петрович встал и начал расставлять склянки по полкам.

– Ежели я правильно понял, то вы сказали, что полторы тысячи ударов даётся за первый побег, верно?

– Верно, верно… – кивнул, не оборачиваясь, Рум.

– Так ежели второй раз убежит мужик от работ обязательных, то тогда что же?

– Вы меня удивляете, Иван Иванович, – Модест Петрович повернулся и на его лице появилась горькая улыбка. – По традиции за второе преступление наказание ещё более тяжкое…

– Так ежели до тысячи ударов никто не дотягивает, умирает, так разве есть смысл больше-то назначать? Вы не находите, что такая система никаким здравым последствием не может быть объяснена?

– Так, а разве меня кто спрашивал, когда такое правило назначал. По петровскому приказу за второй побег положено до трёх тысяч ударов, а за третий так и совсем до пяти тысяч… Так ведь ещё же врачу надобно следовать по строю за рекрутом, ежели рекрута-то наказывают, дабы следил за его жизнеспособностью, вот так вроде и христианское милосердие проявляется в государственных приказах… – с иронией усмехнулся Модест Петрович и опять отвернувшись начал расставлять склянки по аптечным полкам.

– Вы хотите сказать… – я догадался, что Рум имеет собственный опыт участия в подобных процедурах наказания шпицрутенами.

– Да, именно это я и хочу сказать, – через плечо проговорил Рум. – Мне, как штабс-лекарю, неоднократно приходилось сию задачу исполнять, посему даже не спрашивайте, как это выглядит. В одном могу вас совершенно уверить, что выглядит сие довольно впечатляюще… – он помолчал и вдруг продолжил: – Так ведь и среди рекрутского строя могут товарищи наказуемого находиться, да и находятся, как правило, в большом количестве… И ладно, ежели командует сим наказанием офицер добросердечный, а то ведь иной раз ходит и следит, дабы мягко не били, а ежели кого в том уличит, так за мягкость сию самого может к наказанию привлечь… Посему солдатская мера порой мягче случается, порой нет, а вот мера мужицкая всегда одна и та же – казак со шпицрутеном и лекарь за спиной…

– Так лекарь ведь и есть тот, кто… кто остановить по своему наблюдению может наказание, верно я понял?

– Верно, совершенно верно вы подметили, уважаемый Иван Иванович… – вздохнул Модест Петрович. – Хотя и здесь бывают случаи… Разные бывают случаи…

– Да, сие мне теперь ясно совершенно чётко, – я стукнул ладонью по аптечной стойке. – И согласиться с таким наказанием мне никак совесть не позволяет, не бывать сему при моём заводе.

– Не зарекайтесь, Иван Иванович, ведь нынче у нас вон тот же полковник Жаботинский имеется, – с сомнением посмотрел на меня Рум. – Уж поверьте моему опыту, что именно Жаботинский любого мужика до смерти засечёт и даже на миг не усомнится. У меня глаз на таких людей намётан, а здесь даже и глаза намётанного иметь не надобно…

– Так Жаботинский у нас на заводе только над материалами может над казёнными что-то произвести, а по работникам его власти не имеется, – спокойно возразил я на слова Рума.

– Ну, это пока он осматривается, а кто знает, что у него на уме далее будет… – Модест Петрович обратно сел на свой стул за аптечной стойкой. – Да и наказание за побеги ли, или за воровство да пьянство, это ж ведение суда военного, то есть как раз того, по которому и горное ведомство сейчас проходит.

– Над горным ведомством начальствует Бэр, а полковник у него в прямом подчинении находится, – опять возразил я Руму.

– Тоже верно, да только вот за мужиками-то ведь тоже не уследить. От пьянства да избы пивной кто его отвадит? Это сейчас у них дело имеется, да забота ваша им в диковинку, а как только распробуют, так уж и неизвестно чего выкинуть могут…

– Что-то вы, Модест Петрович, совсем в мужика нашего не верите… – я с улыбкой посмотрел на штабс-лекаря. – А вот я иначе считаю, – добавил твёрдо.

– Вы не подумайте ничего дурного, Иван Иванович, – с извинительной улыбкой ответил Рум. – Здесь же я на вашей стороне во всех гуманистических начинаниях. Только иногда имеется такой момент, что всего не усмотришь, а порой и обстоятельства так круто изменяются, что и теряется человек от полного так сказать недоумения и неожиданности.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, вот, например, начали вы стройку барака для мастеровых, и вроде дело пошло, верно? А вот приедет какой купец да избу пивную откроет с пивом да спиртом за полкопейки за полведра, тогда и держись только. Мужик-то, он же как устроен? Ежели у него время немного свободного здесь на отработке появилось, так он же до хозяйства своего до деревни пойти не сможет, так? Так. А грамоте он не обучен, привычки к наукам и всяческому любопытствующему времяпровождению не имеет. Так куда он пойдёт? Конечно, в пивную избу! А изба такая может только мужику и известна, вот он там и налакается пива, да песни свои мужицкие орать начинает. А ежели они с товарищами в избе пивной подвизались, так и до мордобоя недалеко становится. Да ладно, ежели морду друг другу наколотят, это ж полбеды, а то ведь так отмутузят, что наутро и не встать, а кого и зашибут порой насмерть-то…