Текст книги "Ловкость рук"

Автор книги: Хуан Гойтисоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

II

Жизнь Глории складывалась далеко не так, как предполагали ее родители. Это открытие девушка сделала уже много лет назад, но даже теперь она отчетливо помнила, когда это произошло впервые. Дон Сидонио отвез их в городок под Гуадалахарой, где Глория провела летние каникулы. Здесь она узнала, что мир не заключается в четырех стенах их дома и что картины бытия, которые рисовал перед ней брат, были ничуть не хуже и нисколько не скучнее тех, которыми пичкали ее дома. В этом сером городишке, пристанище змей и ящериц, где лишь чудоцвет и герань бросали в небо крик о помощи, Луис посвятил ее в секреты своей ватаги. Основой всего у них были сила и жестокость, средством борьбы была хитрость, и ложь была боевым оружием. В заброшенном сарае на холме, среди старых ржавых плугов и борон, на пустых изодранных мешках устраивались сборища Великих Крабов, отчаянных головорезов, которые били фонари на улицах, воровали фрукты в лавчонках, таскали церковные кружки и преследовали парочки, уединявшиеся в темных закоулках сада местного казино.

Глория, из уважения к ее полу, была принята в братство без особых испытаний и в качестве Всемогущей Сестры присутствовала при посвящении новых членов братства. Луис – Соколиный Глаз, в шелковой маске, с широким кожаным поясом и с хлыстом – цепью из уборной, – правил суд над непокорными и провинившимися.

На веранде своего домика в нескольких метрах от своих детей, а по сути дела в недосягаемой от них да, ли дон Сидонио и донья Сесилия читали газеты и журналы. Ежедневно отец негодовал на Луиса, совсем забросившего занятия; сын вел себя недостойно тех усилий, которые были затрачены ради осуществления этого летнего отдыха. Неужели его так воспитывали в семье? Да, так. Какую пользу извлек он из пребывания в дорогом колледже? Никакой. Ни математика, ни физика, ни геометрия не пошли ему на пользу. И так до бесконечности. Бабушка в белом чепце, какие изображают на обложках сказок, со своей стороны старалась повлиять на внука; она рассказывала ему о чудесном мире, где даже растения благодарны тем, кто их поливает, а уж о животных и говорить нечего, они лелеют своих детенышей в благодарность за их ласки и нежность. Рассказывала она и о бедных детях – круглых сиротах, которых надо жалеть; показывала святых с жирными, отъевшимися лицами, которым надо было молиться и препоручать себя. Луис научил сестру презирать все это, как презирал он сам.

Возвращение в Мадрид было возвращением в иной мир. В то время Луис заставлял домашних за все платить ему дань: за хорошее поведение за столом, когда приходили гости, – пять песет. За то, что он не орал песни, когда спала бабушка, – полторы песеты и так далее. Глория только молча наблюдала за братом. Однажды Луис с сестрой и братьями выпотрошили во дворе пуховую перину, и дон Сидонио в наказание запер их на весь день в спальне. Луис разделся сам и раздел братьев, и все нагишом, встав на подоконник, высунулись в окно. Была зима, дети дрожали от холода и плакали: «Мы замерзли». Под окнами начали собираться удивленные прохожие. «Это папа нас наказал». Через минуту возмущенная толпа ворвалась в дом, и дону Сидонио пришлось пережить неприятные минуты.

– То, что ты совершил сегодня, превзошло все мои ожидания. Ты потерял всякое чувство стыда. Неужели в тебе течет моя кровь? – и, хлопнув дверью, отец вышел из комнаты.

Такую сцену Глория видела впервые. Как только за отцом захлопнулась дверь, насмешливо тикая, пробили часы с кукушкой; на граммофоне, точно упрямое насекомое, монотонно и нудно продолжала жужжать застрявшая на одном месте пластинка. И Глории на миг почудилось, будто время остановилось и будто леденящий душу бой часов и жужжание пластинки были единственными признаками жизни в доме, где, подобно бледным отвратительным летучим мышам, поселились раздоры. Бабушка, держа молитвенник на коленях, громко прочитала вслух:

– Кто будет тот, кто осмелится сказать, что не все создано господом богом?

Все обернулись к бабушке, потому что не узнали ее голоса; казалось, ее устами говорила какая-то неведомая сила, которую Глория вдруг познала и которая хотя и непонятно, но выражала ее мысли. С тех пор прошло пять лет, но Глория не могла забыть тот день.

Луис погряз в бесстыдстве.

Да, в бесстыдстве он воздвигает преграду, чтобы порвать со всем и всеми, чтобы попрать уважение людей, собирая с них дань, – эти слова соединялись у Глории с другими:

– Замолчи, Сидонио, мальчик еще слишком мал.

Все это звучало, как нудная музыка, на фоне которой в течение многих лет разыгрывалась домашняя комедия. Луис был для нее путеводной звездой.

– Он пионер, благодаря которому ты смогла создать себе личную жизнь, – как-то сказал ей Бетанкур. – Вот польза, которую приносят младшие братья в семье.

Так оно и было. И ответ Луиса насчет пропавших марок был тому прекрасным доказательством. Глории хотелось поблагодарить брата за то, что он вытащил ее «из этого болота», где, по словам Бетанкура, «даже жизнь выдается взаймы». Но когда она собралась воспользоваться представившейся возможностью, все так перепуталось в ее голове, что она не знала, что предпринять. И Глория отступила. Хайме твердил ей о какой-то «трагической узости моральных устоев», но она не очень-то разбиралась в этих высокопарных разглагольствованиях и на всякий случай предпочитала отмалчиваться.

Долг до сих пор оставался неоплаченным. Было бесполезно напоминать о нем. Луис не обращал на сестру никакого внимания. Он, как сказал бы Хайме, «шел прямо к своей цели». Луис подождал, когда все уйдут, и вдруг обратился к сестре. Глория восприняла это как чудо.

– Пойдем пройдемся, – сказал Луис – Мне надо поговорить с тобой.

– Давай.

Они молча надели пальто. Донья Сесилия вдогонку крикнула:

– Застегнитесь получше. На улице очень ветрено.

Они вышли на улицу. Глория молча, немного взволнованная, шагала справа от брата. Она неотрывно смотрела на его ботинки, которые прокладывали тропку в опавших листьях каштана, и вдруг вздрогнула, услышав давно ожидаемый вопрос:

– Что ты сделала с марками?

Она кашлянула, прежде чем ответить.

– Я отдала их Суаресу. Он продал их одному коллекционеру.

– Сколько вам заплатили?

– Не знаю… Мало. Кажется, шестьсот песет.

– Это для Бетанкура?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Он же еще в тюрьме.

Девушка отвела глаза в сторону. Она явно была смущена.

– Все оказалось напрасным. Должно быть, залог в таких случаях не действует, но Херардо уверяет, что Хайме скоро выпустят. Одного арестованного по обвинению в незаконном хранении оружия выпустили на свободу через десять дней.

Луис стал закуривать сигарету. Чтобы ветер не задул пламя спички, он зашел в подъезд.

– А как же деньги?

– Какие? Шестьсот песет?

– Да.

Глория в замешательстве остановилась.

– Тебе они нужны?

Луис сплюнул табачную крошку.

– Да.

Некоторое время они шли молча.

– Я… в тот же день передала их Херардо.

– Ты же сама сказала, что они не понадобились.

– Да, верно. Но у него были долги…

Глория в нерешительности замялась.

– Его родные не посылают ему ничего. Он на ножах со своими, они хотят, чтобы он вернулся домой. Он ни за что не хотел брать денег, но я узнала, что он нуждается…

Она умоляюще посмотрела на Луиса.

– Дура!

Луис выхватил изо рта сигарету и швырнул ее на землю.

– Ты дура.

– У него было столько долгов, – сказала Глория.

Брат даже не взглянул на нее.

– Долги… долги… Расскажи это бабушке, авось она тебе поверит.

Щеки Глории стали пунцовыми.

– Может… они их еще не отдали. Если хочешь, я сегодня же схожу к Херардо и скажу, что деньги нужны мне. Я ему расскажу…

– Мне надо пятьсот песет. Если тебе вернут пятнадцать реалов, можешь взять их себе.

– Если хочешь, я…

– Я ничего не хочу. Просто мне пришло в голову попросить тебя об одолжении. Не хочешь – не надо, дело твое.

Он говорил грубо, как человек, который отрекся от семьи, не признает ни отца, ни матери, как человек, который погряз в бесстыдстве. Боже, боже, до каких пор я должен это терпеть?Глория приложила руку к сердцу.

– Уверяю тебя… у меня нет этих денег. Честное слово, я отдала их Херардо. Если не веришь, можешь сейчас позвонить ему и спросить. Вот отсюда, из этого бара…

Устрицы. Аперитивы. Лакеи… И снова в ее памяти звучали слова дона Сидонио: «Без морали, без чести… как может жить человек?»

– Оправдываться умеет всякий. Я тоже мог тогда не брать на себя вину и оправдаться. Но мне хотелось помочь тебе.

Они дошли до Алкала и вдоль решетки Ретиро спустились к Сибелес.

– Да, я мог бы умыть руки. Но я не сделаю этого. Я мог бы сегодня вечером рассказать, куда девался альбом и с какими людьми ты водишь дружбу, а потом попросить у тебя прощения.

Он презрительно улыбнулся и прибавил шагу. Глория с трудом поспевала за ним. Она чувствовала себя самым несчастным человеком на свете. И готова была разреветься.

– Ладно. Все равно от тебя никакого толку. Лучше проваливай отсюда.

Луис говорил, не оборачиваясь, даже не глядя на сестру. Но заметив, что она и не думает уходить, он, казалось, смягчился. Он взял сестру под руку и приноровился к ее шагу.

– Ладно, не принимай всерьез мои слова. Все это ерунда.

В бледно-голубом небе нежно желтели опадавшие с деревьев листья. Белесые тучки кутали крыши домов своими длинными шелковистыми шарфами. Луис и Глория довольно долго шли молча.

– Да, совсем забыл, – вдруг сказал Луис – На днях, лучше всего завтра, позвони Давиду.

Это замечание, сделанное небрежно, крайне удивило Глорию. С полгода назад, ну да, в мае, Луис встретил их вместе на улице и, когда Глория пришла домой, набросился на нее: «Почему этот тип за тобой увивается?» Она тогда ничего не ответила. В спорах с Луисом она вообще предпочитала отмалчиваться. Брат никогда не пытался кого-либо убеждать. Он довольствовался тем, что последнее слово оставалось за ним. Глория только объяснила брату, что если кто-нибудь подходит поздороваться с нею, она не может ни с того ни с сего послать человека к черту. Кроме того, Давид не в моем вкусе. Может быть, он влюблен в меня. Может быть. Я уважаю его как друга, да, как прекрасного друга, но не больше…Луис тогда перебил ее мысли; с презрением и издевкой, на какие только он один был способен, он сказал: «О Давид, это квинтэссенция Доброты». А теперь Луис сам просил ее пойти к Давиду.

– Что это тебе вдруг взбрело?

Она сказала это и испугалась, что услышит в ответ грубость, нo, к ее удивлению, брат сказал:

– Кажется, он влюблен в тебя.

– В меня? Да я его почти полгода не видела.

– Ну, а теперь будешь встречаться с ним, пока я но скажу.

Когда Луис говорил вот так, сухо и отрывисто, игнорируя собеседника, Глория совершенно терялась.

– Мы очень давно не встречались, и я думаю…

– То, что ты думаешь, меня вовсе не интересует. Я прошу тебя сделать мне одолжение.

Глория смущенно опустила голову.

– Пожалуйста. Я только хотела сказать, что тебе куда легче позвонить ему.

– Как хочешь. Сегодня я приглашу его к нам. Но когда он придет, ты должна завлечь его.

Глория вспомнила свои обязанности в шайке Всемогущих Братьев. Ее, как тайного агента, обычно посылали с опасными поручениями – выведывать вражеские секреты.

– Я должна что-нибудь узнать?

Луис отрицательно покачал головой.

– Нет. Ты просто должна с ним прогуляться. Что касается Хайме, то можешь быть спокойна, Давид о нем знает побольше тебя. Твое дело, – добавил он с иронической улыбкой, – быть с ним понежней.

«Это единственное, – думал он, – что от нее требуется. Любой, кто ее увидит, втюрится в нее». В прошлом году дон Сидонио пригласил на обед молодого человека с блестящим будущим, за которого мечтал отдать свою дочь. И Луис, этот несносный мальчишка, которого дон Сидонио, как тяжкий крест, столько лет тащил на своих плечах, начал приставать к гостю с расспросами, богат ли он, есть ли у его отца рента, и с издевкой расхваливал добродетели и хозяйственные способности своей сестры. «Только черствый человек не любит своих родителей…»

Глория пропустила его замечание мимо ушей. Они дошли до почтамта, и здесь Луис вдруг махнул рукой, прощаясь с сестрой.

– Ладно. Поговорим потом. Я сегодня же позвоню ему.

– Ты уходишь?

– Да. У меня дела.

– А как же деньги? Если хочешь…

– Не беспокойся. Я достану где-нибудь в другом месте.

Насвистывая, Луис ушел. В первом же кафе на Гран Виа он зашел в туалет и попросил у привратницы жетон для телефона-автомата. Сунув жетон в щель, он набрал номер.

– Позовите, пожалуйста, Давида.

– А кто его спрашивает?

– Паэс.

Луис положил трубку на столик и окинул взглядом женщину, продающую жетоны. Недовольно бормоча что-то сквозь зубы, она рылась в своих юбках. Подождав немного, Луис приложил трубку к уху.

– Давид? Это я, Паэс. Послушай, завтра вечером ко мне зайдет Кортесар. Он купил билеты в кино, я думаю, ты не откажешься…

– Что-нибудь интересное?

– Не знаю. Он мне ничего не сказал.

– Когда ты его ждешь?

– В шесть.

– Хорошо, я приду.

– Я буду ждать.

– Договорились.

Пока Давид благодарил приятеля, тот уже повесил трубку. Луис поднялся по лестнице, прыгая через две ступени. Он улыбался. «Теперь, – думал он, – мне не хватает только денег».

На улице, подняв руку, он остановил такси.

– В Новисиадо, пожалуйста.

Сидя в такси, Луис развернул носовой платок, в котором спрятал бабушкино золотое кольцо и медали братишек, полученные ими при первом причастии, и критически оглядел их.

– Посмотрим, что мне дадут за эту пакость.

Луис постучал в стекло, приказывая шоферу ехать побыстрее.

* * *

После двух часов упорных уговоров, когда Анна уже была готова отступиться, служанка наконец сообщила ей необходимые сведения. Высокий смуглый жених служанки недоверчиво прислушивался к их разговору. Это был грубый деревенский парень с обветренным бронзовым лицом; он угрюмо вертел в руках берет.

– Паула сдалась, – рассказывала Анна, – еще не до конца поборов в себе страх и угрызения совести; она скорбно сжимала губы, нервно хрустела пальцами, на скулах у нее ходили желваки…

– Да, я согласна, – говорила она, – если с хозяином ничего плохого не случится. Вы не представляете, как он хорошо ко мне относится. Вот уже шесть лет, как я работаю у него, и он еще ни разу не побранил меня. Честное слово. Он настоящий кабальеро, умеет быть благодарным и всегда замечает хорошее отношение. Я себе никогда не прощу, если с ним приключится беда. Вы меня понимаете: одно дело обобрать, а другое – причинить зло, убить, что ли. На такое я ни за что не пойду. Я женщина мирная, хочу выйти замуж и народить детей, а потому для меня лучше всего не впутываться ни в какие неприятности.

Потом Паула долго рассказывала о том, что она с самого детства любила чистоту и порядок и как одна, теперь уже умершая, старушка привила ей любовь к ближнему и другие благочестивые правила.

– Я хоть и необразованная, но уж больно люблю семейную жизнь.

Анна опутала служанку сетью успокоительных нежных слов, признав и расхвалив ее благородные чувства: преданность и честность; она надавала девушке множество обещаний и призвала ее всегда оставаться чистосердечной и прямой.

– …Это был настоящий фейерверк восхвалений и любезностей. С самого начала я догадалась, что ее жених взял мою сторону. Достаточно было посмотреть на него. Низкий лоб, толстые губы, густые, подстриженные щеточкой усы и студенистые, горящие жадностью глаза. Красивая у него только фигура: узкие бедра и широкие плечи, ну а что до мозгов, то их у парня не больше, чем у комара. Я делала вид, будто разговариваю с Паулой, но на самом деле обращалась только к нему: я решила убедить его, побороть в нем прирожденную хитрость. Служанка смотрела на меня в упор. Она из этих толстух с гладкими, точно накрахмаленными лицами, которые непрестанно божатся и вопят о своей честности. Сейчас совсем иное дело, – говорила я ей, – вам надо выйти замуж, вы не можете больше ждать. И она таяла от моих сладких улыбочек и, сморщив от натуги свой лобик, казалось, жадно глотала их…

Говоря это, Анна перестала ходить по комнате и уселась в кресле, обычно предназначавшемся для натурщиц. Прежде чем сесть, она отодвинула в сторону несколько засохших кистей и кинжал, который Агустин забыл убрать. Мендоса, лениво облокотившись на мольберт, разглядывал ее, точно собирался рисовать.

На столе в чашке с пожелтевшей водой плавало несколько увядших роз.

– Подарок одной подруги, – объяснил Агустин.

По углам мастерской, там, где потолок почти касался пола, валялись папки с рисунками и эскизами танцовщиц, а на старом матросском рундучке покоилась легкая газовая пачка балерины.

– Ты не возражаешь, если я повожусь с красками? – спросил Агустин.

Анна слегка кивнула головой. Ее смуглое бледное лицо словно впитывало в себя свинцово-серый сумеречный свет. Тонкая блузка под расстегнутой шерстяной кофтой едва прикрывала упругие девичьи груди.

Анна рассказывала о том, как чуть было не сорвалось так хорошо начатое дело и какие героические усилия потребовались, чтобы снова, овладеть инициативой. Она действовала, как настоящий рыболов, то и дело ослабляя леску, давая рыбке поглубже заглотать крючок.

– …Вот уже шесть лет, как я служу в доме сеньора Гуарнера, – вякала эта кукла, и я тут же сообразила, что она из тех, кто умеет ловко спекулировать на чувствах и хочет содрать с меня подороже. «Уж вы поймите, шесть лет – это немалый срок, и хоть дом не твой, а привязываешься к нему, как к родному, так и кажется, будто все это твое собственное… Вдобавок, сеньор всегда был ко мне очень добр… Каждый год на рождество или на крещение он делал мне подарки. Вот взгляните. Эти сережки он подарил мне в прошлом году. Чистое золото». Слышал бы ты, как она говорила. Прямо сочилась нежностью. Есть люди, которые не могут не показать, какие они заботливые, доверчивые, ласковые. Я дала ей высказаться. Жених ее был тут же, он мрачно и тупо кивал головой в знак согласия. Накануне мы договорились, что я заплачу ему две тысячи песет, а теперь Пауле это показалось мало.

Они торговались чуть не полдня. Анна упрямо настаивала на прежней сумме. Паула, спекулируя на опасности, особенно напирала на свои чувства к хозяину, ей, мол, очень больно предавать его, когда он так ей доверяет.

– …Я предложила им десять процентов от общей выручки; на эти деньги вместе с тем, что им было заплачено раньше, они смогут купить себе домик в Пуэртольяно, городке, где живет ее жених. Тут Паула заявила, что если дело провалится, то им не видать этих десяти процентов, и потом вообще не известно, сколько дм дадут, нею десять, не то восемь, не то шесть, а то и все пять. Тогда я предложила, чтобы вместе с нами в налете участвовал ее жених. Против этого она категорически возражала. Мы, мол, не желаем вмешиваться в такие дела. Мой жених человек честный, ему деньги нужны для того, чтобы встать на ноги, и ни на какие темные делишки он не пойдет. И вообще на время налета она хочет уехать в Пуэртольяно. Хоть она и служит в доме уже шесть лет и старик ей полностью доверяет, но она боится, как бы по ее виду он не заподозрил неладное.

Анна протянула руку и взяла один из увядших лепестков, которые плавали в пожелтевшей воде. Зрачки ее глаз, устремленных на цветок, походили на маленькие бешено вращающиеся вентиляторы. Облокотясь на мольберт, Мендоса молча рисовал.

– Мы никак не могли договориться, казалось, все нужно было начинать сначала, и я решила увеличить сумму. Жених Паулы с алчным блеском в глазах вдруг спросил меня, много ли там денег. Я сказала, что да. Тогда он насел на свою невесту. «А ну, отдавай». Паула поколебалась немного, но потом все же подчинилась. Она вытащила из кошелька бумажку и передала мне.

Анна, словно повторяя движение служанки, машинально открыла сумочку, достала бумажку и развернула ее.

– Шифр замка РАЙ-12. Гуарнер прячет ключ в жилетном кармане. Стоит заполучить ключ, и открыть замок пара пустяков. Она также передала мне план кабинета с точным указанием места, где вмурован несгораемый шкаф. Что касается остального, Паула уже давно мне рассказала, как добиться свидания с ним, кто бывает в доме…

Она замолчала, полагая, что Мендоса хочет спросить ее о чем-то еще, но он только зевнул. Все в мастерской приобрело фантастический вид. Пачка балерины, казалось, с отчаянной жадностью поглощала вечерний сумеречный свет. Хрупкая фигурка Анны в кресле отбрасывала на пол неясную тень. Ногти ее оставили маленькие полукружия на увядших лепестках розы.

– Послезавтра служанки не будет дома, и мы можем свободно действовать.

Анне вдруг припомнилось, как еще совсем недавно, когда ей было пятнадцать лет, отец прятал от нее на кухне свою опасную бритву, один вид которой прямо зачаровывал девушку. Ей казалось, что достаточно приложить лезвие к коже, и острие само вонзится в тело.

Мальчишечья ватага, членом которой она была, по-своему реагировала на смутные времена: вооруженные ножами ребята гоняли по свалкам и улочкам, испуская дикие вопли, жадно подражая во всем взрослым.

Все это осталось в прошлом, но сейчас Анне казалось, будто она вновь переживает те далекие дни.

– Да, – сказала она вполголоса, – пришло время решиться.

Она задумчиво приложила руку ко лбу. Мендоса погрузил кисть в кувшин.

– Я думаю, личные вопросы самые важные.

Она замолчала, словно желая посмотреть, какое впечатление произвели ее слова.

– А ты как думаешь?

Вопрос ее точно застыл в воздухе. Нестройные звуки фортепиано влетали в окно со двора. Косой дождь хлестал под порывами ветра. Мендоса, стоя у другого окна, с безразличным видом смотрел на улицу. Капли дождя били по пузырчатым лужам; по стеклу, причудливо переплетаясь, сбегали струйки воды.

Анна снова замолчала. Экран из гофрированной бумаги, застывший среди мрачной и скорбной обстановки, вдруг озарился цветным бликом: по нему скользнул последний луч умирающего дня. В чаше с пожелтевшей водой уже не оставалось ни одного цветка. Оттуда торчало несколько старых вытертых кистей. Девушка встала с кресла и подошла к мольберту.

– Это я? – спросила она.

Агустин ничего не ответил.

* * *

Давид напрасно старался отогнать воспоминания; с гнетущим упорством они неотступно лезли в голову. Два дня назад Луис пригласил его в кино, и теперь, когда он пришел к нему, дома оказалась только Глория.

– Я пришел за Луисом.

Глория что-то искала в комнате.

– Кажется, он ушел. Посиди минутку, я сейчас посмотрю.

Нет, Луиса не было дома. Глория стояла в пальто.

– Я хотела пойти прогуляться.

– Пойдем вместе.

Девушка молчала, и он вел ее по хорошо знакомым им обоим тропинкам. Все здесь напоминало об их редких летних прогулках: аллеи деревьев, заросли кустарников и цветов, стволы каштанов, на которых два месяца назад он вырезал перочинным ножом свои и ее инициалы. Они уселись на каменной скамье в самом уединенном уголке парка, и Глория, закинув голову, устремила ввысь задумчивый взгляд. Листья каштанов, точно прозрачные крылышки стрекоз, лениво падали на фоне капризного неба. В далекой вышине, словно «галочки» на полях книги, парили едва различимые птицы. Почти целый час Давид задавал Глории вопросы, на которые она рассеянно отвечала.

От этой встречи у него осталось странное впечатление. Глория вела себя как-то холодно, почти безразлично. Они говорили о многом, но она делала это как-то механически, с усилием. Давид замечал в ней какую-то отчужденность, и это смущало его. «Хоть бы набраться храбрости поцеловать ее». Но, как обычно в подобных случаях, храбрости у него не хватало.

Сейчас, небрежно чиркая в своем дневнике, он с тоской и горечью вспоминал прошедший вечер. B его груди теснилось какое-то смутное чувство: смесь неясно надежды, раздражения и горечи.

Манера, с какой Глория говорила о решительных людях, раздражала Давида. Он подумал о Бетанкуре, его делах и аресте. Вероятно, Глория считала Бетанкура настоящим мужчиной и потому любила. Давид с яростью посмотрел на видневшийся в окно городской пейзаж.

Перед ним широким полукругом раскинулся лес труб, башенок и крыш. На свинцово-сером небе, точно на фотографии, четко выделялись мансарды соседних домов. Давид сидел с самопиской в руках, наклонившись над клеенчатой тетрадью, и, когда в дверь постучали, коротко крикнул:

– Войдите.

Это была Глория; черный костюм плотно облегал ее упругое молодое тело; она казалась несколько старше своих лет, вполне сформировавшейся женщиной. Смущенный Давид заметил, что она ему улыбается.

– Это ты…

Он вскочил и порывисто пожал ей руку. На нем был вязаный шерстяной джемпер, весь в грязных пятнах, и темные домашние тапочки.

– Я писал, – сказал он.

Голос его пресекся, Давид кашлянул.

Глория взяла пресс-папье, замысловатого стеклянного лебедя, и, словно взвешивая, покачала в руке.

– Это твой?

Давид в замешательстве улыбнулся. Ему казалось, будто все мысли вдруг выскочили у него из головы; он стоял подавленный, опустошенный.

– Если тебе нравится… У меня много таких. Это с Майорки.

Глория положила пресс-папье на место и с непринужденным видом стала стягивать черные шелковые перчатки. На клеенчатой тетради, которую Давид оставил на столе, виднелась сделанная карандашом надпись. Она прочитала:

– Дневник. Ты пишешь дневник?

– Как видишь, – Давид нежно, но решительно попытался отобрать у нее тетрадь. – Когда нечего делать, я чиркаю в нем. Всякую чепуху. Как только кончится, выброшу в окошко.

К счастью, дневник ее не интересовал. С легкой улыбкой она оглядела комнату: гравюры на стенах, подаренную отцом коллекцию холодного оружия. Она остановилась перед мачете с серебряной рукояткой.

– А это?

– Это дедушкин. Он привез его с Кубы.

Сердце Давида бешено колотилось. Его опьянял аромат девичьего тела. Взгляд задержался на прическе Глории, открывавшей затылок.

– Он мне нравится, – сказала Глория.

Давид готов был крикнуть: «Я дарю тебе его. Если он тебе нравится, можешь взять себе». Но вовремя сдержался. «Спокойствие, спокойствие». И с яростью заметил, что кровать его не прибрана, а пижама валяется на ковре.

– Кругом беспорядок, – извинился он. – Служанка еще не поднималась и не убрала постель.

– А-а, мне все равно. Мне даже нравится, когда все так, вверх тормашками. Когда я хожу по улицам, я часто думаю, а что там внутри, за стенами домов. Сейчас я никак не могла найти твою дверь. Думала, что свалюсь.

– Да, у нас тут совсем темно.

Глория подошла к окну и принялась разглядывать море крыш.

– Я даже не представляла, что ты живешь в таком красивом месте, – сказала она. – Сегодня утром я случайно узнала твой адрес от Луиса и решила навестить тебя.

Пока Глория стояла спиной к нему, Давид застегнул ворот рубашки и поправил галстук. Он чувствовал себя одновременно и счастливым, и неудовлетворенным, ему хотелось быть смелым, и в то же время его сдерживала какая-то робость перед девушкой.

Глория расспрашивала его о зданиях, видневшихся в окно. Она вела себя совершенно непринужденно, словно визит ее был чем-то обычным.

На столе стоял кувшин с вином и несколько грязных стаканов. Давид вышел помыть их.

– Я с радостью угостил бы тебя чем-нибудь получше, но сейчас могу предложить только стакан касальи.

Глория широко улыбнулась, сверкнув ровными белыми зубками.

– Да ты не беспокойся, наливай касалыо. Здесь, в этой комнатке, это самая подходящая выпивка.

Ее развязная непринужденность шокировала Давида. Несколько месяцев назад, когда он ухаживал за ней, она была еще совсем девчонкой. А теперь вела себя, как настоящая женщина. Давиду становилось не по себе.

Он протянул Глории стакан, и она держала его, не поднося ко рту. Когда она брала стакан, ноготки ее коснулись его руки.

– Ты позволишь мне устроиться поудобней.

– Ну, конечно.

Она уселась на столе и поставила ноги на спинку стула.

Рассматривая девушку, пока она пила, Давид думал о том, как она похожа на хорошенького зверька. Движения ее были мягки и точны. Давид еще не пришел в себя от удивления и мучительно старался догадаться, зачем она пришла. Прямо спросить ее об этом он не решался. Он боялся нарушить очарование.

– Не часто встретишь девушку, которой бы нравилась касалья, – сказал он, принимая от нее стакан.

– Но и не часто встретишь такую девушку, как я.

Он машинально налил ей еще стакан.

– Полагаю, ты не собираешься напоить меня, – сказала она.

Давид слегка покраснел.

– Если не хочешь, оставь.

– Не сердись, я пошутила.

Глубокий вырез на черном костюме обнажал ее шею. На одном из отворотов Глория прикрепила цветок, лепестки которого касались ее груди.

– Можно?

Давид сам удивился своей смелости. Сделав шаг вперед, он наклонился, чтобы понюхать цветок. Лицо его коснулось ее груди. Глория с улыбкой положила руку ему на голову. Он снова почувствовал прикосновение ее острых коготков. Все тело его напряглось. Он подумал: «Нет, невозможно». Рука его непроизвольно легла ей на плечо, пальцы судорожно вцепились в нежную кожу. Он грубо обнял ее. Она почувствовала прикосновение его губ, волос. Потом резко отстранилась.

– Ну ладно, – сказала она, – хватит.

Она отступила к столу и холодно посмотрела на Давида.

Бледный, растрепанный, он внушал жалость. Было нечестно с ее стороны вызвать его на такой шаг и потом тут же осадить. Давид ведь был тихоня.

Глория достала из сумочки пудреницу и провела пуховкой по носу. Ей представилось, что за ними сейчас наблюдает Луис, и она постаралась небрежно улыбнуться.

– Я пришла повидать тебя, а не целоваться, – сказала она.

Давид покорно кивнул головой.

– Я очень жалею об этом. Прости меня.

Наступило молчание, потом Глория сказала:

– Приведи себя в порядок. Давай лучше пройдемся.

* * *

Несколько недель назад Мендоса спросил у Анны, почему она так невзлюбила Гуарнера. Выйдя из молодежного клуба, в котором она состояла, Анна с мельчайшими подробностями изложила свой план. У Мендосы создалось впечатление, что она давно продумала его и только ждала удобного случая осуществить на деле.

Неприязнь эта, как она призналась, возникла у нее очень давно, еще в детстве, и была связана с заселением дешевых коммунальных домов, неподалеку от улицы, где жили ее родители. С самого утра (воспоминания проносились перед ее глазами, точно кадры кинохроники) весь квартал наряжался в лучшие свои одежды. По слухам, должен был приехать депутат парламента. Артель рабочих чистила фасады домов, мела тротуары, развешивала гирлянды, ковры и флажки. Благодаря хлопотам аравакского прокурора перед школой воздвигли триумфальную арку, которую всегда ставили по торжественным случаям, она была сделана из зеленого тростника, аккуратно переплетенного и украшенного лавром и дроком, с деревянной вывеской посередине. Несколько часов назад доморощенные художники поспешно соскоблили прежнюю надпись, гласившую: «Да будет благословенна твоя Непорочность». Эту вывеску жители Араваки соорудили в честь местной святой покровительницы и выставляли ее, приветствуя всех знаменитых гостей, посещавших городок. В этот раз тамошняя власть хотела воздвигнуть арку в обычном виде, но прокурор – розоволицый сеньор с несколькими подбородками – воспротивился, заявив, что это несерьезно. И тогда на месте старой надписи вывели новую: «Да здравствует Сеньор Депутат», а сбоку пририсовали вымпел с цветами национального флага.