Текст книги "Ловкость рук"

Автор книги: Хуан Гойтисоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Годы пребывания в Мадриде пролетели незаметно. Порой его уже не тянуло к безмятежной жизни на Канарских островах, но он относил это за счет долгой разлуки с родным краем. «Стоит мне вернуться, – думал он, – и все встанет на свое место, как прежде. Для меня подлинная жизнь там». Отец писал ему длинные письма, полные ласковых слов, сообщал с мельчайшими подробностями и комментариями последние события, приключившиеся в городке. Рауль в ответ смиренно врал, описывая свою учебу и практические занятия.

В прошлом году, во время летних каникул, он наконец решил побывать на родине. Не предупреждая родных, Рауль сел на корабль. Но уже в путп какой-то внутренний голос воспротивился принятому решению. Напрасно он твердил себе: «Я буду врачом в Арукасе. Там меня ждут мои родители, больные и моя будущая жена». Эти слова, казалось, произносил кто-то другой. Приехав в Лас Пальмас, он дал шоферу такси адрес. «Жребий брошен», – подумал он. Он ехал домой, его вез туда автомобиль, но Рауль ни секунды не думал о том, что едет навестить своих родителей. Он был уверен, что никого не застанет. Визит представлялся ему подобием священного ритуала: неким способом самоуспокоения. Когда он подъехал к дому, повязка упала с его глаз. В окнах горел свет, играло радио. Он постоял молча перед входом, не в силах переступить порог. Отчий дом словно сжался, поник под натиском построенных рядом новых зданий. Рауль, крадучись, подошел к окну и, точно вор, заглянул внутрь. Отец стоял у окна; пользуясь темнотой, Рауль мог как следует рассмотреть его: отец был худ, морщинист и даже казался меньше ростом. Он сильно изменился за время отсутствия Рауля. Дедушка сидел в кресле и читал газету, а сестра рассматривала старые фотографии. «Все изменилось. Город, окружающая обстановка, семья – все незнакомо мне. Я не могу вернуться в этот дом: это не мой дом».Из комнаты до него донеслись обрывки разговора, голоса. Рауль простоял бы так еще очень долго, если бы шофер такси не крикнул ему: «Ну, друг, что-нибудь решайте. Не могу же я ждать вас здесь всю ночь». Конечно, этого еще не хватало. Он заплатил за проезд и взял чемоданы. Лоб покрылся потом, руки дрожали. Свет в столовой завораживал его. Ночной запах глициний опьянял. Сделав над собой усилие, он наконец позвонил.

Прошло уже больше года, а Ривере казалось, будто он до сих пор чувствует запах глициний. Нет, это был запах идиотских духов, которые подарил ему в день рождения Танжерец. Он забыл закрыть флакон. Резким движением Рауль сунул духи в ящик и повернул ключ.

Ривера посмотрел на часы: было почти десять. Ему вдруг страшно захотелось спать. Глаза болели. Стучало в висках. Невольно он снова вспомнил о телеграмме, об Урибе, о ссоре, о необходимости любой ценой раздобыть денег.

Серевшие в утреннем свете стены давили на него своими застывшими выступами. Казалось, толпы каких-то существ, засевших в темных углах комнаты, пронзают его злыми, колючими глазами. Он видел, как они пляшут в тенях, отбрасываемых картинами, скачут между кресел, маленькие, зловещие.

Рауль испуганно вскочил, плотно закрыл окно, взял коробочку со снотворным, проглотил три таблетки и закрыл глаза. Свернувшись клубком, он закутался с головой в простыни и застыл, как кукла, среди безмолвно взиравшей на него мебели.

* * *

Хотя она пришла минуты на две раньше назначенного срока, Суарес уже поджидал ее на углу. Увидев ее, он поспешно пошел навстречу. Они пожали друг другу руку.

В этот вечер в баре почти никого не было. Многие столики пустовали. Так что они могли спокойно поговорить, никто им не помешает. Прежде чем начать разговор, Энрике предложил ей сигарету. Глория взяла. Он зажег спичку.

– Спасибо.

Подошел официант, смешной лысый старик, говоривший тягучим голосом.

– Имеются раки, мидии, устрицы, креветки, потроха, жареная птица…

Энрике вопросительно посмотрел на Глорию.

– Мне мидии, – сказала она.

– Хорошо, две порции. И не забудьте подать лимон.

Они следили за официантом, пока тот не отошел. Тогда Глория подняла голову.

– Ну как?…

Суарес в нерешительности молчал.

– Пока ничего нового, – наконец сказал он.

Руки девушки, движимые какой-то неудержимой внутренней силой, вертели зубочистки: она ломала их на мелкие кусочки.

– Ты разыскал его?

– Нет, он, должно быть, еще ничего не знает.

– А Херардо?

– Я ходил к нему сегодня утром. Дело намного серьезней, чем мы предполагали. Он тоже ничего не может сделать.

Глория судорожно глотнула слюну. На лице ее было написано смятение. Лихорадочно блестя глазами, она умоляла Энрике помочь ей.

– Дома уже догадались?

– Мы придумали оправдание, – ответил Суарес.

Они замолчали, пока официант подавал мидии. Глория взяла кружок лимона и выдавила сок.

– И никак нельзя?…

Энрике жестом остановил ее.

– Херардо считает, что нет. Если ты видела сегодняшние газеты, то знаешь, как расправляются с налетчиками. Мы все в опасности, а те, кого сцапали, проторчат несколько недель в тюрьме. Мы еще не знаем, какие будут приняты меры: может, начнут процесс, и тогда…

– Но он же ничего не сделал, – пробормотала девушка.

– Я знаю, – ответил Энрике. – Но ему придется доказать это. И они могут ему не поверить.

Глория едва понимала, о чем они говорят.

– Это так опасно?

Энрике тоже брал зубочистки и нервно ломал их.

– Пойми, я не утверждаю, что деле очень опасное. Но ты сама знаешь, чем это пахнет. Может, его тут же выпустят, может, начнут следствие. А это довольно неприятная штука.

Девушка подавленно слушала его.

– Хоть бы знать, от кого зависит судьба этого дела… Может, отец через своих друзей мог бы чем-нибудь помочь.

– Твой отец? А как ты его уговоришь?

Глория закусила губу.

– Очень просто. Все ему расскажу.

– Все расскажешь? Да ты спятила!

– Или пригрожу скандалом. Ты его не знаешь. Он скорее повесится, чем допустит, чтобы это выплыло наружу.

– А если он не согласится?

Девушка судорожно глотнула.

– Я исполню свою угрозу. Объявлю всем, что я люблю Хайме и что уже полмесяца как отдалась ему.

Рука ее была полна обломков зубочисток, и она швырнула их на пол.

– Послушай, Глория. Что бы ни произошло, ты ко всему должна относиться спокойно. Ты сама понимаешь: то, что ты говоришь, сделать невозможно. Если бы Хайме узнал, он первый запретил бы тебе это. Ты только расстроила бы его, но ничем бы не помогла.

Глория внимательно разглядывала свои руки: белые, нежные, они извивались, как маленькие существа, живущие независимой от нее жизнью.

– Я люблю его, – пробормотала она.

Суарес отвел взгляд.

– Я знаю, Глория. Я тоже его друг и понимаю, как это больно. Бедняга Хайме не ладил со своей семьей и раньше, а теперь еще свалилась эта гадость. Если дойдет до родных, они заставят его возвратиться на Канарские острова.

– Ты думаешь?

Глория побледнела.

– Я их знаю: они перестанут высылать ему деньги, и он будет вынужден вернуться, чтобы не умереть с голоду.

У Глории словно все оборвалось внутри. Почему она сидит здесь, ничего не делая, ничего не предпринимая, когда какие-то скрытые силы готовятся отнять у нее Хайме. Пальцы ее судорожно перебирали зубочистки.

– Мы что-то должны сделать, – пробормотала она.

Энрике молча ел мидии.

– Херардо говорил, что можно внести залог, – начал он. И, увидев, что Глория с надеждой подняла голову, добавил: – Так обычно делается! Платишь сколько надо, и дело с концом. – Он печально улыбнулся. – Но для нас это невозможно. Мы все равно не достанем столько денег.

– А сколько нужно?

Суарес только махнул рукой.

– Точно не знаю. Тысяча или тысяча пятьсот.

– А у тебя есть сколько-нибудь?

Юноша отрицательно покачал головой.

– Нет. Я тоже поругался со своими; они мне не посылают пи гроша.

– А у твоих приятелей по общежитию?

– Я спрашивал утром. Ни у кого ни монеты.

Нет. Не было никакой возможности спасти Хайме. Два месяца его продержат в тюрьме, а по выходе он отправится к своей семье, к черту на рога. Девушка почувствовала, как горячий комок гнева подступил к ее горлу. Она судорожно схватила Суареса за руку.

– Я… – выдохнула она, – я достану все, что нужно!

Суарес удивленно поднял брови.

– Ты?

Обгоняя мысли, слова слетали у нее с губ. Суарес был удивлен уверенностью, с какой она говорила.

– Да. Так или иначе достану.

Энрике выразил сомнение.

– Думаешь выпросить у своего отца?

Она отрицательно мотнула головой.

– Нет. Он все равно не даст. Но это неважно. Сегодня же вечером я добуду деньги. Как скоро это нужно?

– Не знаю… Возможно, чем быстрее… Между прочим, я могу спросить у Херардо. Наверно, он уже узнал все, что касается залога, и сегодня же…

Глория вонзила свои острые ноготки в ладонь: все зубочистки были сломаны.

– Хорошо. Если ты его увидишь, скажи, что завтра утром у нас будут деньги.

Она поднялась, словно подстегнутая. Глаза ее сверкали. Суарес тоже встал.

– А как ты достанешь эти деньги? – спросил он.

Глория еще сама не знала.

– Не представляю. Но ты не беспокойся. Через несколько часов они будут в наших руках.

Энрике с сомнением посматривал на лее.

– Я думаю, ты не сделаешь никакой глупости. Имей в виду, Хайме разозлится в первую очередь.

– Он никогда об этом не узнает. Я ни за что не скажу ему, что это я достала деньги.

Энрике колебался.

– Ладно… Ты сама знаешь, что делаешь.

Официант подошел со счетом. Энрике поспешно расплатился.

– Сдачу оставьте себе, – сказал он.

Официант поклонился. Глория и Энрике вышли на улицу.

Промозглый день глодал фасады домов. Ветер сметал с крыш обрывки туч. С минуту они молча постояли на углу.

– Когда ты увидишься с Херардо?

– Сегодня же днем.

– Хорошо. Я позвоню тебе в пять. Может, у меня к этому времени уже будет нужная сумма. Ты постарайся во что бы то ни стало связаться с ним. – Она нерешительно замолчала. – Но хорошенько запомни: мое имя не должно быть замешано в этом деле. Хайме не должен знать, что я доставала деньги. Я уверена, он никогда не простит мне этого.

– Не беспокойся.

Они пожали друг другу руку. Энрике ласково похлопал ее по плечу.

– Ну, выше голову. Увидишь, все устроится.

Девушка печально улыбнулась. Зрачки ее стали маленькими, как булавочные головки. Она прятала глаза.

– Ну, до пяти.

Они разошлись. Глория направилась по Клаудио Коэльо, Суарес – на Ла Кастельяна.

* * *

Бум! Бум! «Мы призраки, тени прошлого, привидения, затравленные всеобщим презрением, с тоской вспоминающие о былом блеске. Повергнутые в прах вечно бесплодные архангелы, над которыми тяготеет рок ненависти к роду человеческому. Мы изменчивы, как Протей. Мы – Икары». Бум! Бум! «Мы сеем цветы с геометрическими лепестками и астральные сегменты…» И снова стук. Нет, не было никакого терпения. Довольно! Довольно! Он зажал уши. «Эй, Танжерец, не притворяйся спящим, я знаю, что ты еще не спишь». Ладно. Он встал и оглядел заспанными глазами комнату. Не прошло и получаса, как он завалился спать, а друзья уже пришли мешать ему. «Сейчас, сейчас!» Он открыл дверь и раздраженно уставился на Кортесара.

– Можно узнать, что тебе нужно? Или ты считаешь, что сейчас самое время будить друзей?

Не говоря ни слова, Кортесар схватил Урибе за шиворот и поволок к окну. Отдернул занавески. На Урибе еще было бархатное пальто с двумя рядами перламутровых пуговиц и меховым воротником, который он поднял до ушей. Лицо у него было бледное, сонное, как у давно не спавшего человека.

– Уже час. По-твоему, рано?

С тех пор как они познакомились, он пришел сюда впервые и, как всякий вновь пришедший, удивленно поднял брови. В огромной комнате совсем не было свободного места. Четырехметровые стены сплошь были увешаны гравюрами, вырезками из газет и журналов, косынками, афишами, возвещавшими о бое быков и ярмарках, фонариками и масками. Умело спрятанные крючки в резном деревянном потолке поддерживали сказочную флотилию парусников и каравелл, которая словно плыла по воздуху. На кровати, точно охраняя ее покой, лежала, распластав лапы и скаля зубы, шкура леопарда. Многочисленные столики и тумбочки были завалены грудами всевозможных предметов, будто кто-то небрежно разбросал пригоршни семян, которые проросли, превратившись в чудовищные растения, всюду валялись стеклянные шары, тубы с лаками и красками, чучела птиц; в углу виднелась музыкальная шкатулка с золоченой эмблемой Свободы.

Церемониальные встречи были одним из любимейших развлечений Танжерца. Он выставлял на обозрение всевозможные бумажные фонарики и нарядные абажурчики. Маски у него тоже светились, в глазницах торчали лампочки, обернутые в шелковистую бумагу. На иронический вопрос посетителя, чем он еще может похвастаться, Танжерец обычно открывал один за другим ящички бюро, где скрывался целый арсенал чудесных безделушек и забавных вещичек: талисманы, подковы, набор звездных каменьев, топазы, гранат, гиацинт, нефрит, рубин, сапфир, коралл, ляпис-лазурь и янтарь. В различных цветных конвертах были разложены составные части рецептов святого Сиприано, у него имелись астрологические доски, а также все необходимое для заколдовывания курицы и для вызова дьявола в расшитом галунами красном фраке, в желтом жилете и клетчатых штанах. Однако приход Кортесара только раздражил Урибе; у него не было никакой охоты показывать свои сокровища. Он протер глаза и, удивленно подняв брови, оглядел друга.

Придя домой, Урибе нашел у себя на кровати записку хозяйки: «Сеньорита Анна хотела повидать вас сегодня в полдень. Она просит позвонить ей по телефону 67218». Прекрасно. Ему не оставалось ничего, как только подчиниться. Но прежде следовало бы предупредить Агустина. Может, он не знал о намерениях Анны, и лучше было бы избежать неприятностей.

Танжерец задумчиво погладил рукой мягкий мех на лацканах пальто. «Да, – подумал он, – пускай хоть сдохнет. Мне плевать». Не смог пойти, и все. Был слишком пьян. Он взглянул на Кортесара. Тот держал в руках стеклянный шар с цветными прожилками: казалось, шар светился изнутри своим светом. Зачем пришел Кортесар? Что он хочет сказать? Безотчетный страх заставил Урибе заговорить первым.

– Этот шарик я стащил в Барселоне любопытным образом. Возвращался с загородной прогулки домой, как вдруг заметил в витрине одной лавочки разноцветные шары. И хотя у меня не бьїло денег, я, не раздумывая, вошел в лавку. Хозяйка, белокурая датчанка, страдала нервным тиком: она непрерывно моргала. Я уселся перед ней, раскрыв на коленях сумку так, чтобы загородить стол с шарами, и, всякий раз как хозяйка закрывала глаза, тащил один шар.

Весь съежившись, прижав руки к бокам, Урибе стискивал потухшую сигарету в маленьких пальцах. И снова у него возникла мысль, что Кортесар пришел сообщить какую-то новость, рассказать очередную выходку «чумного дня». А может быть, просто хотел разузнать… «Дай бог, чтоб это было так, – думал Урибе, – дай бог, дай бог». Он остановился, словно желая передохнуть, а на самом деле придумывал новую историю. После утреннего происшествия он чувствовал себя униженным, и теперь ему хотелось свести счеты с судьбой.

– Впервые в жизни я своровал, – начал он, – когда мне стукнуло шестнадцать и я был влюблен в одну красотку гориллу. От моих приятелей я узнал все что нужно, чтобы стать настоящим карманником. Девочка хотела подарков, а у меня не было денег. Однажды мамаша представила меня жене американского консула: этакой нежной блондиночке с изысканными манерами. В то время я был невинным младенцем с писаным ангельским личиком. Я позволил консульше обнять меня. А через минуту, когда она отошла, у меня в руках осталось ее знаменитое бриллиантовое ожерелье.

Урибе покопался своей белой ручкой в портсигаре Кортесара и вытащил смятую сигарету, которую неуклюже сунул в рот.

– Но на этом дело не кончилось. Мамаша все видела. Я затрясся от страха. Мне мерещилось ужасное наказание, и я только и думал, как бы смыться. «Стоит консульше выйти, и мать убьет меня». Я подождал, пока мать проводит ее до двери, и смиренно склонил голову: христианский мученик в клетке со львом, наверно, не выстрадал столько, сколько я тогда. Слышу, мамаша возвращается: ближе, ближе. Я зажмурился. И каково же было мое изумление, когда я вдруг почувствовал, как она меня обнимает. «Сынок, – сказала она мне, – да ты много ловчей, чем я думала. Одна бы я никогда не смогла этого сделать». Не обращая внимания на мои слезы, она приложила к груди ожерелье и сказала: «Какая жалость, придется изменить форму».

Урибе в изнеможении замолчал. Полчаса назад он отразил нападение двух кредиторов. Следуя своей давнишней привычке, он сделал вид, будто не узнал их. «Я представления не имею, кто вы и о чем мне толкуете». С презрительно-высокомерным видом он достал из кармана серебряные ножницы и принялся обрезать ногти. «Люди, подобные мне, явились на свет с единственной целью – блистать! Как мотыльки и кентавры. Одним словом, – вы мне мешаете». Но кредиторы даже не посмотрели на его кривлянье и учинили грандиозный скандал донье Асунсьон. Несчастной и честной донье Асунсьон, жизнь которой была и остается непрерывным Тернистым Путем.Вспомнив все это, он схватился рукой за голову.

– Какой ужас!

Заметив, что Кортесар смотрит на него, Урибе только теперь сообразил, что он не один. Ясное дело! Какая глупость! Ведь он сам, минут десять тому назад, открыл ему дверь. Он старался уснуть: ему очень хотелось спать, он нуждался в отдыхе. Один американец на пари провел девять лет без сна. Вот человек!

– Я вижу, ты не сомкнул глаз всю ночь, – сказал Кортесар. – Чем же ты занимался?

Лицо Урибе просветлело: только-то и всего?…

– У Мануэля Бесерры было несколько горилл…

Он изобразил сладенькую улыбочку, точно собирался рассказать нечто забавное, но смолчал.

– Ладно. Это тебя не касается.

Кортесар испытующе посмотрел на него.

– Я решил разыскать тебя, потому что думал застать здесь Рауля. Мы договорились, что сегодня утром я зайду к нему и мы отправимся к Паэсу доставать права. Но он еще не приходил домой. Может быть, сейчас вернулся.

– Может быть, – протянул Урибе.

– Ты где его оставил?

– Представь, не знаю. Если бы я помнил, я бы тебе обязательно сказал. Совсем забыл.

– Здорово напился?

– Кажется, да. На самом деле я…

– А твой двоюродный брат?

– Какой брат?

– Давид.

– А-а, Давид… Не знаю. Я не видел его после полуночи.

Всегда, когда речь заходила о Давиде, Урибе забывал, что это его брат. Надо было следить за собой; не то сочтут дураком. Давид – юноша с тонкими чувствами. Его бабка и моя мать… Или его бабка и моя бабка. Я совсем запутался.

Кортесар взял револьвер, который лежал на столе.

– Это твой? – спросил он. – Надеюсь, не заряжен.

Он держал револьвер с опаской. Ствол был короткий, на рукоятке перламутровая инкрустация: маленькие розочки.

– Игрушечный, – пояснил Урибе. – Вместо пуль стреляет тряпичными цветочками, фотографиями Неаполя, Везувия и влюбленных парочек.

Урибе снова охватили пьяные угрызения совести, а с ними и желание притворяться, обманывать. Два часа тому назад он оставил в баре трех женщин. Место, куда он их завел, имело два выхода, и он воспользовался одним из них. «Сейчас они уже, наверное, начинают волноваться». Он увидел свое помятое лицо в зеркальце без оправы – они дюжинами валялись по всей комнате. Урибе завоевывал расположение публики. Он лицедействовал. Кортесар с усталым видом зажег сигарету.

– Луис уже достал права, – сказал он, – теперь ему нужны деньги, чтобы взять напрокат машину.

«Какую машину?» Урибе снова замечтался. Минуту назад в его голове вспыхнул целый фейерверк воспоминаний. Вино. Ссора. Оскорбления Рауля. Он взглянул на часы. Четверть второго. Поздно. Перед обедом надо пройтись.

Он начал собираться. Записка хозяйки, лежавшая на столе, взывала к нему. Он отвел глаза в сторону. Нет. Надо было ответить. Он достал самописку: «Если сеньорита Анна позвонит, скажите ей, что я умер». Он взял булавку и приколол записку к двери.

Снова безумство. Вслух он повторил:

– Я умер.

Он взял пачку сигарет и осторожно положил ее в карман. Кортесар поджидал его у двери.

– Все в порядке. Пошли.

* * *

– Убить его, говоришь? – Агустин уперся коленками в край стола и откинулся на стуле назад. – Это впечатлительно. Как бы это сказать… Даже романтично. – Он замолчал и ехидно добавил. – Но это не подходит.

Анна стояла напротив Агустина по другую сторону стола, устремив взгляд на причудливые блики огня. На лестнице перегорели все пробки, и пришлось зажечь свечу.

– Ты уверяешь, что смогла бы сделать это одна, не так ли? – Глаза на помятом лице Мендосы чуть-чуть скосились в ее сторону.

– Да.

– И ты даже согласна, чтобы тебя арестовали, или, может быть, ты покончишь с собой?

Когда Аугустин говорил в таком тоне, Анна не знала, куда он клонит. Она начала раскаиваться, что затеяла этот разговор. Теперь уже поздно отступать.

– Это не представляет никакого интереса.

– Нет, представляет.

Дрожащей рукой Мендоса указал на клетку с канарейкой, которую ему совсем недавно подарила Лола. Клетка была маленькая, с цветными прутьями; прежде чем вспорхнуть с жердочки, канарейка в нерешительности помедлила.

– Ты и глазом моргнуть не успеешь, как тебя схватят.

– Ничего подобного. Я все предусмотрела.

Агустин жестом оборвал ее.

– Нет. Ты ничего не предусмотрела, и если ты сделаешь, как говоришь, то я и медяка не дам за твою шкурку.

Он хотел было сказать еще что-то, но внимательно посмотрел на птицу: комочком застыв на жердочке, она выглядела беззащитной и печальной, точно маленькое чучело, точно увядший цветок.

– Не понимаю, – сказала Анна.

– Короче говоря, это детский лепет.

– Детский лепет?

– Да. Любой тупица-новичок придумал бы то же самое: отсутствие улик и мотивов преступления. Чем больше ты будешь придумывать, тем скорее выдашь себя.

«Надо немножко остудить эту головку, – подумал он. – У девочки есть мысли, но она должна привести их в порядок…» Вот странно, ему снова хотелось выпить. Ликер Урибе был поистине чертовский.

– Надо поговорить спокойно. Ты пришла сюда с дельным предложением, и мы его обсудим. Если хочешь знать, я его одобряю. Но в таком виде это дело не может заинтересовать ни меня, ни кого другого. Счеты, которые ты собираешься свести с этим человеком, касаются только тебя одной, я тут ни при чем…

Он медленно зажег трубку и несколько раз с наслаждением затянулся.

– Никто не станет помогать тебе, не получив ничего взамен. К тому же в твоих интересах затемнить это дело. Например, кражей. Ты говоришь, служанка упоминала о шкатулке с драгоценностями. Прекрасно! Вот деталь, которая может придать делу совсем другой оборот. Но ты не имеешь права просить помощи, не предлагая за нее определенной платы…

Анна смотрела на Мендосу растерянная, сбитая с толку.

– Не понимаю, какую выгоду ты можешь извлечь из этого дела. Или ты берешься за него ради денег, но в таком случае…

– Но в таком случае?… – повторил Агустин.

Девушка закусила губу.

– Ничего. Я ничего.

Мендоса выпустил изо рта трубку, и она скользнула между пальцев.

– Послушай. Необходимо» замести следы. Пустить ищеек по ложному следу. Если ты будешь действовать одна, попадешься. Ты же знаешь привратницу. Они все объяснят политическими мотивами. В лучшем случае сцапают через две недели. А я, поверь, не желаю корчить из себя мученика. Это дело интересует меня по многим причинам, но мне не хотелось бы влипнуть по-дурацки. Кроме того, деньги…

Он неопределенно махнул рукой. Трепетный огонек свечи причудливо осветил темную бутылку шампанского. Тени на стене, словно призрачные, объятые ужасом существа, отступали, закрыв лицо руками.

– Тебя арестуют и ты добьешься только того, что отправишься на долгую прогулку в Африку. И это обязательно случится, если ты не послушаешься меня.

Панорама комнаты, будто покрытая глазурью: бутылка, свеча и сам Мендоса, сидевший в глубине, отразились в ее круглых темных зрачках, как в перевернутой линзе бинокля.

– Я все осмотрела и проверила, – сказала Анна. – За квартирой никто не следит, и стоит только выйти на улицу…

– Ты ошибаешься. – Несколько лет назад Агустин вместе со своими приятелями участвовал в одном ограблении, тогда он предложил и разработал план, который теперь повторил. – И я тебе объясню в нескольких словах, почему. Ты договорилась со служанкой, но надо как следует скомпрометировать ее, иначе нельзя поручиться, что она будет молчать. А ты оставляешь свидетеля, который в критический момент может показать против тебя. Если ты думала убить его одна, то нечего было посвящать меня. Я не должен был ни о чем знать, даже как друг.

Зажегся свет, и в одно мгновение комната обрела свой обычный вид. Птичка недвижно и удивленно разглядывала людей. Мендоса задул свечу и продолжал:

– Никто не знает, что думает о нем другой и что он может сказать за спиной товарища. Доверяться значит действовать вслепую. Никто не поручится, что будет держать язык за зубами и не станет болтать. А ты в свое дело и так уже посвятила двоих. Если, – добавил он вопросительно, – ты не говорила об этом с кем-нибудь еще?

– Нет, – ответила Анна, – я никому ничего не говорила.

– Хорошо. Двоих вполне достаточно.

– Я бы от всего отпиралась… – сказала Анна. – Ведь улик не было бы…

– Ради бога, не наивничай. Запела бы как миленькая. Ты знаешь, что случилось с канарцами.

Агустину доставляло удовольствие унижать ее. Уже больше двух часов Анна находилась в его мастерской после безуспешных попыток связаться с ним через Урибе. От ее уверенности в том, что она составила блестящий план, Мендоса в несколько минут не оставил и следа, и радости ее сменилась стыдом и замешательством.

– Если мой план кажется тебе таким плохим, скажи, что бы ты сделал на моем месте.

Она произнесла это прерывисто, в явном смущении, вызвав у Мендосы легкую улыбку. Канарейка захлопала крылышками, и это на некоторое время отвлекло его внимание; птичка уселась на абажур и легонько покачивалась.

– Для осуществления такого дела необходимо несколько человек. Пока один будет действовать, остальные будут прикрывать его, заметать следы. И тут вступает в силу очень важный фактор. Каждый из нас имеет перед тобой большое преимущество. Мы вне подозрений. На детей буржуа никто не подумает. Особенно когда речь идет о воровстве.

Анна нервно теребила кисточки, разбросанные по столу.

– Ты думаешь обо всем рассказать своим приятелям?

– Да, если ты хочешь, чтобы я помог тебе. И поверь, не стоит это откладывать. Мы должны действовать быстро и решительно. Тот, кто пойдет на дело, должен заботиться о своей безопасности, пока не выйдет на улицу. А там, на углу, его будет ждать машина с включенным мотором, которая в десять минут доставит его на другой конец Мадрида. А потом, когда это будет нужно, несколько человек поклянутся, что во время покушения он был в Карабанчеле и играл с приятелями в кости. Вот как делаются дела.

Анна опустила голову.

– Тогда?…

– Прежде всего оповестить всех.

– Кого же?

– Риверу, Кортесара, Давида, Паэса…

– Ты так думаешь?

– За ними слово. Мне кажется, все они только и ждут подобного случая. Если им не понравится, они всегда могут отказаться.

Девушка колебалась.

– А не лучше было бы… нам двоим.

– Только без дешевки. Дела делаются серьезно или совсем не делаются.

– Ладно. Ты сам знаешь, что больше подходит, и их знаешь лучше меня.

В наступившей тишине вдруг раздалась странная, почти фантастическая трель подаренной Лолой канарейки.

* * *

Из кабинета сеньора Паэса пропала коллекция марок. В тот день, возвращаясь из конторы домой, дон Сидонио приобрел несколько экземпляров очень ценных марок Соединенных Штатов Венесуэлы у одного коллекционера с улицы Маркиза де Кубас. Когда дон Сидонио уже собирался положить их в свой альбом, то с изумлением установил, что альбом исчез. Замок в комоде был сломан самым варварским образом, вор даже не попытался скрыть следов своего преступления.

Дон Сидонио, как человек, любящий во всем порядок, прежде чем что-либо предпринять, решил посоветоваться по этому поводу с женой. Как он и предполагал, разговор был недолгим. Вот уже несколько месяцев, как он подозревал сына. Мальчик…

Держа в руке конверт с новыми марками, дон Сидонио направился в кухню, где жена готовила ужин.

– Сесилия.

Донья Сесилия, вынимавшая в эту минуту булочки из духовки, вопросительно посмотрела на мужа.

– Пропал альбом с марками, – сказал он.

Жена непонимающе смотрела на него.

– Твои марки?

– Да, кто-то украл их сегодня днем. Сломал замок в комоде и унес альбом.

Донья Сесилия, словно выжидая, неторопливо вытерла о передник испачканные в тесте руки.

– Когда ты это заметил?

Дон Сидонио задумался.

– Только что. Хотя, если не ошибаюсь, днем я тоже заметил что-то странное. Когда спал после обеда. – Он нерешительно добавил: – Но, может, это мне только приснилось.

Не произнеся больше ни слова, дон Сидонио проводил жену в кабинет. Вместе они осмотрели сломанный замок, щепки. Вор не тронул двух связок документов и папку с акварелями. Две гаванские сигары тоже пропали.

– Ты думаешь, он? – спросила донья Сесилия.

Дон Сидонио в нерешительности замялся.

– Не знаю…

Молча они пришли к единому выводу. Подозревать сына было унизительно, но все говорило против него.

– Можно пойти посмотреть, – сказал дон Сидонио.

Они направились в спальню сына; донья Сесилия зажгла свет.

В комнате, как обычно, стоял страшный беспорядок. Луис всегда старался тратить как можно меньше сил. Покурив, он оставлял окурки прямо в кресле. Выходя из уборной, не спускал воду. Никогда ни с кем не здоровался, никогда не отвечал на приветствия других. Словом, эгоизм освобождал его от чувства долга.

Постель была разбросана и испачкана, весь пол усеян окурками и бумажками. Донья Сесилия в отчаянии взирала на все это.

– И так надрываешься целый день. Сил нет прибирать в этом хлеву.

Дон Сидонио наклонился и поднял с дорожки окурок сигары.

– Что еще? – спросила жена.

– Кажется, моя.

Донье Сесилии было невыносимо стыдно выслушивать обвинения против Луиса. Со свойственной ей кротостью и всепрощением она объясняла проступки сына его неопытностью. «Молодые люди все одинаковы», – повторяла она себе. И продолжала боготворить своего отпрыска.

– Сигары похожи одна на другую.

Дон Сидонио поднес окурок к носу; раздув ноздри, принюхался.

– Нет, жена, я знаю, что говорю.

Донья Сесилия не сдавалась. Она боялась обвинить сына без достаточных на то оснований и хотела быть чистой перед самой собой.

– То, что эти сигары одного сорта, еще ничего не доказывает, – возразила она. – Он сам мог купить такие же сигары, как у тебя.

Но она тут же пожалела о сказанном. С тех пор как Луис в прошлом году отказался учиться, ни она, ни муж не давали ему денег. Изредка она тайком совала сыну пять дуро, и Луис клал их в карман, даже не подумав поблагодарить мать. Он был твердо убежден, что все обязаны оказывать ему услуги, а он вовсе не должен благодарить за это. Но, как правило, родители не давали ему ничего, и, однако, у Луиса всегда были деньги. Он курил дорогие сигары, вечно перезванивался со своими приятелями и вообще вел довольно сумбурную жизнь. И хотя у них не раз вертелся на языке вопрос о деньгах, ни она, ни муж не осмеливались спросить сына. Сейчас ее слова вызвали законное недоумение. Вопрос, который напрашивался сам собой, вдруг прозвучал из уст дона Сидонио.