Текст книги "Ловкость рук"

Автор книги: Хуан Гойтисоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Квартал бурлил праздничным весельем. Распорядители с повязками на рукаве раздавали шоколадки, миндаль и конфеты шумным стайкам ребятишек, которые кричали, ссорились и наскакивали друг на друга. Гуляющие размахивали бумажными флажками, жители домов развешивали густую сеть гирлянд и украшений. Ребятишки, вообразив, что устраивается карнавал, спрашивали, будут ли пускать шутихи и ракеты, а после фейерверка – воздушные шары. Детям очень хотелось нарядиться в такие же костюмы, как у сеньоров из организационного комитета: длинный сюртук и полосатые панталоны; круглые животики и толстые ляжки сеньоров делали их похожими на жирных голубей. Ребятишки сновали повсюду, сбивались кучками, преследовали распорядителей с повязками на рукавах.

Анна – казалось невероятным, что она помнила это после стольких лет, словно воспоминание каленым железом выжгло в ее мозгу, – была одета в синее пальтецо с круглым воротником. Как только она вышла на улицу, ей всучили два негнущихся бумажных флажка со словами: «Мы говорим: «Да». Сжав флажки в руках, девочка высоко подняла их. Круглые глазенки ее были широко открыты и удивленно хлопали, точно рты у вытащенных из воды рыбешек. Издали ее личико походило на белый диск с тремя яркими пятнами: синие глаза и красная конфетка, которую ей сунули сеньоры с повязками на рукаве; длинная конфетка торчала, точно трубка, воткнутая в рот снежной бабе.

Вдруг с противоположной стороны послышались аплодисменты. Люди высыпали на балконы, стали кидать цветы и кричать здравицы. Дети громко повторяли: «Да здравствует сеньор депутат!» Анна, крепко зажав в руках флажки, вся напряглась в своем синем пальтишке и тоже твердила: «Да здравствует, да здравствует». Красная конфетка мешала ей кричать, и поэтому Анну едва было слышно. Тогда она вытащила конфету и облизнула ее: «Да здравствует, да здравствует». Это был большой праздник: у каждого ребенка был свой флажок.

– А у меня флажки, – хвасталась Анна. – Красный, желтый и еще красный.

Мальчуган, который стоял рядом с Анной, посмотрел на нее с презрением.

– Подумаешь, и у меня тоже. Они все одинаковые.

– Зато у тебя конфетка зеленая, а у меня красная, – возразила Анна.

– Да, – ответил мальчик. – Это верно.

Депутат шел прямо к ней. На нем был черный сюртук, как и у других сеньоров, и он отвечал на приветствия толпы легкими кивками. Вид его запомнился Анне на всю жизнь: ласковый взгляд, размеренная поступь, черная бородка, которую оп пощипывал во время своей речи. Среди этого скопища сюртуков он казался существом с другой планеты, более утонченным и изысканным.

Анна хлопала в ладоши что есть мочи. Когда депутат прошел под триумфальной аркой, толпа в неописуемом восторге взревела. А как кричали детишки! У Анны изо рта выпала конфетка; она подняла ее, вытерла рукавом и снова захлопала в ладоши. Через несколько минут Анна увидела депутата на трибуне под гирляндами флажков, которые весело покачивал ветер.

На крышах только что построенных домов пламенели, полощась на ветру, вымпелы. Алый ковер покрывал трибуну. Толпа напирала к трибуне, чтобы послушать оратора, и Анна вытащила изо рта конфетку. Наступило молчание. Микрофон и громкоговорители тихонько перхали. И было непонятно, то ли это прокашливается депутат, то ли что-то потрескивает в аппаратах. Люди, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, строили догадки. Анна стояла с разинутым ртом, досасывая конфету и усиленно размахивая флажками. Депутат заговорил; Анна ничего не подимала, но ей нравился его голос: ласковый, переливчатый.

– За лигу чувствуется, что говорит настоящий кабальеро, – сказала Аннина мама.

Но внезапно, когда оратор сделал очередную паузу в своей речи, с противоположного конца улицы раздался какой-то странный шум. Вся толпа невольно повернулась в ту сторону; Анна тоже удивленно посмотрела туда своими круглыми глазенками. Слышались крики, протестующие возгласы, проклятия.

– Они уже здесь!

– Кто?

– Бунтовщики.

У Анны снова выпала изо рта конфетка, но на этот раз она даже не подумала поднять ее. Шквал свистков заглушал слова оратора. Из того и другого лагеря – для Анны не было различий – неслись оскорбления и ругань: «Долой! Долой! Такие-сякие!» Ребятишки с жадным любопытством перебегали от одной группы к другой. Кое-кто хлопал в ладоши. Стоявший рядом с Анной мальчик спросил:

– А фейерверк будут зажигать?

– Похоже, что да.

– Шарики, шарики.

Ничего не понимая, Анна бежала, увлекаемая смеющейся и орущей толпой ребятишек. Она тоже вопила: «Да здравствует, Да здравствует!» Какие-то подростки взобрались на балконы домов и сбрасывали оттуда флаги. В толпе раздавалось: «Остановите их». Малыши, словно очумелые, бросались на обрывки украшений, вырывали их друг у друга, гонялись, хныкали, ревели. Кто-то рассовывал по рукам листовки:

«ДОЛОЙ УГНЕТЕНИЕ!»

Ребятишки вопили: «Долой! Долой!» Неизвестно откуда у Анны вдруг очутился в руках целый ворох листовок. Она схватила их и начала размахивать вместе с флажками, на которых красовалось: «Мы говорим: «Да!»

А депутат продолжал свою речь. Стоявшие поближе к трибуне слушали его в благоговейном молчании, хотя никто толком не понимал, о чем он говорит. Репродукторы работали исправно, но глаза людей, внимавших депутату, невольно обращались на противоположную сторону улицы, где происходила стычка.

Шум с каждой минутой нарастал. Люди, стоявшие подальше от трибуны, совершенно беззастенчиво поворачивались к депутату спиной. А те, что стояли за квартал от площади, совсем не заботились о приличиях: они лезли в свалку, хлопали в ладоши, свистели. Враги – так называл этих людей ее отец – маршировали вдоль шоссе. Это были плохо одетые парни, которые несли плакаты и клеили листовки на деревьях и стенах домов.

КО ВСЕМ РАБОЧИМ ГОРОДА И ДЕРЕВНИ, СОЦИАЛИСТАМ, ПРОСТЫМ ЛЮДЯМ!

Далее следовал мелкий типографский шрифт, который Анна не могла разобрать: мама научила ее пока что читать только большие печатные буквы. Демонстранты очень понравились Анне. Полгода назад девочке довелось увидеть с крыши дома выезд цирка Крона. Теперешняя демонстрация очень походила на этот выезд, правда, была намного беднее.

Колонна при виде темной массы полицейских сомкнутыми рядами продолжала свой марш по параллельной улице:

МЫ… БОРЬБА… ДОВОЛЬНО!

Анна не понимала, что было написано на плакатах, но хлопала в ладоши изо всей мочи. Мужчины шли, высоко подняв крепко-крепко сжатые мозолистые кулаки. Возле них было немало оборванных женщин, они смеялись и визжали. Какие-то ребятишки шныряли между рядами демонстрантов, размахивая своими боевыми трофеями: цветными лентами, бешено трепетавшими на ветру флажками.

Замыкал шествие щуплый цыганенок, который бил в огромный барабан, раза в два больше его самого, настоящий там-там. Рядом с ним семенила девочка-цыганка в невероятно грязном пестром платье, она размахивала руками, точно стуча на невидимых кастаньетах, пела и плясала. Анна с ужасом увидела, что цыганочка была босиком. Ее смуглые ноги быстро и ловко месили пыль на шоссе. Чумазая фигурка подскакивала к людям, кланялась, посылала воздушные поцелуи и вновь волчком кружилась вокруг маленького цыгана.

Анна, прижав к груди флажки, стояла с застывшим от изумления лицом. Грязная цыганка прямо заворожила ее. Анне страшно хотелось заговорить с этой девочкой, поцеловать ее. Анне даже казалось, что блестящие глазки цыганки наблюдают за ней. Демонстранты уходили. С развевающимися на ветру знаменами они уходили вдаль по шоссе. Как смотрела им вслед Анна! Вернитесь! Вернитесь! Ей хотелось броситься за ними. Цыганенок с барабаном бежал вприпрыжку, цыганочка поднимала юбки и показывала всем голый задик. Маленькие тела были полны жизни и веселья.

Анна плакала и повторяла выкрики толпы: «Долой, долой!» Призывы листовок мешались в ее голове со словами оратора. Слезы бежали по ее щекам. Она ничего не понимала. Ей было только восемь лет!

– Депутата, – пояснила Анна, – звали Франсиско Гуарнер; со временем он стал для меня символом всего самого ненавистного на свете. Добренький, нежный и ласковый с детьми. Ограниченный, но воспитанный, богатый, с хорошими манерами.

Анна рассказывала Агустину, что уже несколько лет она следит за головокружительной карьерой депутата. Гуарнер был подставной фигурой, манекеном, марионеткой, но в глазах буржуа – в тесном мирке ее родного дома, где царила отчужденность, – он был воплощением доброй старины, старинных манер и либерального восприятия жизни – всего того, что молодежь, чуявшая накал приближающейся борьбы, страстно желала похоронить навсегда. Убить его – значило бы нанести смертельный Удар тем концепциям, которые он представлял. «Атмосфера насыщена кровью, – писал сам Гуарнер. – Молодежь словно издалека чует это. Очень странно. Очевидно, я становлюсь стар…» и заканчивал статью словами, которые у ее родителей вызывали бурное одобрение: «В мое время все было иначе. Тогда люди по крайней мере вели себя благопристойно». Анна с победоносным видом протянула Агустину вырезку из газеты и на его вопрос, не тогда ли возникла ее неприязнь, махнула рукой.

– Это началось много позже, – сказала она. – Я долгое время находилась под влиянием матери, была забитым, безликим существом. Мать была сумасбродна, непостоянна и добра. Ее советы неизменно носили утешительный характер, подобно наставлениям в почтенных книгах, где объясняется, как победить робость или преуспеть в коммерческих делах. Они были нелепы и пусты, как скорлупа орехов: «Доверяй самой себе». Или: «Веди себя так, чтобы можно было извлечь выгоду из твоих знаний». Мать произносила эти наставления очень убежденно, но ее слова пролетали мимо моих ушей и не оставляли во мне ни малейшего следа.

Педагогические пособия, которые она покупала, запутали ее вконец, а расплачиваться за это приходилось мне. Мать вовсю старалась вырастить из меня полезного человека, она боролась с моей робостью, но так, что робость эта только увеличивалась. Мать заставляла меня наряжаться в школьную форму и вместе с ней посещать богатых дам, у которых она когда-то служила. Там она представляла меня как умненькую и воспитанную девочку. «Гораздо более развитую, чем ее сверстницы».

Иногда она водила меня в незнакомые дома, где, по ее словам, какие-то чудесные дети «очень-очень хотели со мной подружиться». Сопротивляться было бесполезно. Мать была непоколебима как скала: она никогда не отказывалась от того, что забирала себе в голову. И мне приходилось идти в гости туда, где меня никто не ждал, подниматься по лестнице к ненавистной двери, дергать тоскливо дребезжащий звонок. Не раз, всматриваясь в мое возбужденное лицо, какая-нибудь важная дама интересовалась, не больна ли я.

В свою очередь и мне приходилось принимать гостей – какого-нибудь разряженного мальчишку, которого тоже насильно приволакивала его мамаша. Я представляла себе, как этот мальчишка упирался, а мать заставляла его идти, приговаривая: «Хочешь не хочешь, а ты должен пойти и вести себя прилично. Я обещала этой бедной женщине, и ты не смеешь подводить меня. То, что у них нет денег, вовсе не причина презирать их. Во всяком случае, эта девочка твоя сверстница, и ты можешь поиграть с ней». От таких мыслей моя робость только увеличивалась. Я вся краснела и прилагала нечеловеческие усилия, чтобы вымолвить хоть слово.

Мамаша лелеяла мечту, что моя судьба будет совсем не похожа на ее, она не хотела, чтобы я училась стряпать, и раздражалась, когда я говорила ей, что в конце концов стану такой же работницей, как она. «Ложь! – кричала она. – Клянусь всем святым на свете, ты не будешь работать на фабрике. У тебя артистические задатки и манеры настоящей сеньориты». И почти незаметно для самих себя мы начинали жаркий спор; она старалась доказать мне, что я умна, а я упорно настаивала на своей посредственности. Я мучила ее: «Ты же знаешь, что говоришь неправду. Напрасно ты хочешь обмануть себя. Я такая же, как все: некрасивая и вульгарная, как многие девочки». Отец с неудовольствием и неприязнью наблюдал за нашими перепалками.

Мать была и тщеславней и умнее отца, который был всего-навсего простым столяром и чтил, как нечто незыблемое, свое мужское превосходство. Он полностью предоставил матери воспитывать меня и никогда не нарушал им же самим установленного правила.

Мама была благодарна ему за это и в разговоре со мной называла его «твой бедный отец». Она всегда оправдывала отца, если он обижал меня, объясняя его грубость тем, что он много работает, устает. Но всякий раз, как я думаю об этом, мне кажется, она нарочно потворствовала отцовским выходкам с тайной целью еще больше отдалить нас друг от друга. В глубине души мать была страшной эгоисткой и даже в мыслях не могла допустить, чтобы я любила кого-то, кроме нее. Говоря о нашей семье, она всегда подчеркивала нашу с ней обособленность: «Только ты и я, доченька. Остальное нас не касается!»

Восемь лет назад, когда мне было пятнадцать, я посещала уроки катехизиса для девочек из богатых семей. По воскресным утрам они прямо-таки осаждали местного священника. Это были девочки из привилегированного общества, они приходили к нам в чистенькие аудитории, играли с нами и дарили нам игрушки и сласти. Мама спала и видела, как бы протащить меня в их круг. Для этого она заставила меня ходить на занятия по воскресеньям, и я скрепя сердце исполняла ее прихоть.

В воскресной школе я познакомилась с девушкой по имени Селесте. Это была худенькая, изящная, очень воспитанная девушка, и я с первого дня прямо влюбилась в нее. Я видела в ней воплощение своей мечты: стать настоящей балериной. Ежедневно Селесте брала уроки танцев и однажды даже показала мне несколько фотографий, на которых была изображена в греческой тунике.

С тех пор все переменилось в моей жизни. Целую неделю я нетерпеливо ждала воскресенья, чтобы иметь возможность увидеть ее вновь, с наслаждением слушать ее мелодичный голосок, вдыхать нежный аромат, исходивший от ее тела. Она заметила мое обожание и стала оказывать мне предпочтение. Я сделалась ее любимицей. Я называла ее «сеньоритой Селесте», но она противилась этому. «Ради бога, Анна, – говорила она, – мы подруги и должны говорить друг другу «ты». Называй меня просто Селесте».

Селесте в моих глазах была воплощением сокровенной мечты: существом из высшего класса, и одно то, что я находилась с ней рядом, наполняло меня счастьем. Мало-помалу я привыкла считать дни, которые оставались до встречи с ней. По воскресеньям я вставала чуть свет, напяливала на себя гадкую школьную форму и пулей летела в приходскую церковь, а сердце у меня готово было выскочить от радости.

Меня очень интересовало, чем занимается Селесте в течение недели, но я не осмеливалась спросить ее об этом и только терялась в догадках. Жизнь ее представлялась мне тайным заповедником, куда я никогда не получу доступа. Стоило мне подумать об этом, как я вспоминала о непрочности нашей дружбы, и душа моя трепетала: мне казалось, что Селесте больше не придет на катехизис, и я замирала от ужаса. Мысленно я не раз обращалась к ней с вопросами. Вдали от нее я разговаривала с ней бойко и решительно и вела себя отважно и смело. Но стоило мне подойти к ней, как вся эта мнимая храбрость оставляла меня, и я едва могла пробормотать несколько слов.

Наверно, так продолжалось бы до бесконечности, если бы Селесте сама не заметила создавшегося положения. Однажды, склонив ко мне свое благоухающее личико, она спросила, люблю ли я ее. Сердце мое бешено заколотилось: мне пришлось сделать над собой усилие, прежде чем я сказала «да». Тогда Селесте с улыбкой взяла меня за руки и сказала, что я могу навещать ее каждый вечер. «Мы все тебя очень любим», – проговорила она. И тут я увидела, как из-за ее спины выглядывает множество ласково улыбающихся мне лиц. Селесте пригласила меня перед уходом домой; садясь в свой автомобиль, она еще раз обернулась и послала мне воздушный поцелуй.

В следующее воскресенье она не пришла на занятия, и я, подождав еще два дня и набравшись храбрости, пошла к ней домой на улицу Веласкеса. Самым тщательным образом, как только могла, я повязала волосы сиреневой лентой, а мама одолжила мне кожаную сумку гранатового цвета, в которой она хранила деньги: сдачу после рыночных покупок.

И вот я стояла с бьющимся сердцем у запертой двери, как мне помнится, стояла долго, прижавшись ухом к замочной скважине, подвергая себя риску быть застигнутой в такой некрасивой позе. Наконец я позвонила, и меня вдруг всю затрясло, как в лихорадке. Точно во сне, вошла я вслед за важной горничной в прихожую, где не решилась даже сесть; здесь я еще сильнее почувствовала свое безобразие и ничтожество. Так, довольно долго, я стояла, испытывая одновременно ужас и радость, готовая вот-вот разреветься, пока наконец не пришла Селесте.

Она была прекрасна как никогда, на ней был костюм из тонкого шелка с маленьким кружевным воротничком. «Карамба, вот сюрприз», – сказала она, но я поняла, что пришла некстати. Селесте, однако, расцеловала меня в обе щеки и усадила в кресло.

Быстрые взгляды, которыми она окидывала меня с ног до головы, выдавали ее нетерпение. «Так, так… наконец-то ты решилась меня навестить…» Она вышла, чтобы принести мне угощение, и тут я заметила вазу с фруктами в буфете: большие, круглые, словно лакированные плоды, такие бывают только в богатых домах, казалось, служанка специально начистила их до блеска.

В эту минуту я услышала в соседней комнате голоса и через открытую дверь увидела группу нарядно одетых девушек, которые с любопытством разглядывали меня. Мне пришла в голову нелепая мысль: они нарочно меня поджидали. И я почувствовала, как краснею.

Селесте также испытывала неловкость и стала вдруг оправдываться: «Это одна из тех девочек, которые ходят на катехизис; она оказалась такой любезной, что навестила меня. Анна, милочка, подойди поцелуй моих подруг». И девицы, словно передавая меня из рук в руки, стали поочередно прикладываться ко мне своими нежными шелковистыми щечками. «Она мечтает стать балериной». Глаза их зарыскали по моим худым ногам, и, когда они стали забрасывать меня дурацкими вопросами, я вдруг почувствовала, как во мне закипает ненависть, я готова была провалиться сквозь землю.

Когда я возвращалась домой по шумным улицам среди снующей толпы, мне казалось, что я осталась одна-одинешенька на всем свете, без друзей и поддержки, словно никому не нужный и неведомый цветок.

Несколько дней спустя к нам пришел старый приятель моего отца. Его только что уволили с работы в связи с недавними забастовками. Насколько я поняла, он принадлежал к одной из левых партий. Я слышала, как после ужина он спорил с отцом, и ночью никак не могла уснуть. Он говорил, что в будущем должна быть уничтожена благотворительность, и хотя я толком не разобрала значения его слов, в них было что-то такое, что смущало и тревожило меня.

На следующий день, едва проснувшись, я кинулась к отцу с вопросом:

– Чего хотят революционеры?

Отец мой был человек недалекий. Помявшись немного, он наконец ответил:

– Они хотят разрушить существующий порядок и призывают к революции.

Я начинала кое-что понимать и спросила:

– А ты революционер?

Отец набил трубку.

– Нет, я не революционер. Я полагаю, что каждый должен сам заботиться о себе.

Я перебила его:

– А те, кто не могут?

Он не нашелся, что ответить, и ушел.

Этот разговор взбудоражил меня и в то же время оставил какое-то гнетущее чувство. Я догадывалась, что могу быть чем-то полезной людям, но не знала, как это сделать. В тот же вечер я снова пристала к отцу с расспросами:

– А революционеры убивают своих противников?

– Да, – отвечал отец. – Этим людям ничего не стоит пролить кровь.

Внезапно престиж политических партий вырос в моих глазах. «Есть люди, которые убивают, и люди, которые позволяют убивать себя», – подумала я и вдруг почувствовала, что принадлежу к первым.

– А почему они сейчас не борются?

Отец рассеянно оглянулся. О, как он был далек в эти минуты от того, что волновало меня.

– Наверное, ждут подходящего момента для выступления.

Мысль о тайной организации, может быть, работающей где-то подпольно, заставила меня вздрогнуть.

– А ты, – продолжала я настаивать, – ты не помог бы им, если бы они восстали?

Я знала, что такой вопрос разозлит отца, но все же задала его.

– Вот доживешь до моих лет, – ответил он, – узнаешь, что стариков такие дела не интересуют. Нам хочется одного: чтобы нас оставили в покое. Все перемены, какие мне пришлось увидеть, вели только к худшему.

– И все же несколько лет тому назад ты был революционером. Мне об этом однажды сказала мама.

Отец немного помолчал.

– Да. Когда я был молодой.

Расстроенная, я убежала к себе в комнату и бросилась на кровать. Я лежала и смотрела в потолок. Но какая-то непреодолимая потребность действовать не давала мне покоя. Не в силах более выносить это, я заявила матери:

– Мама, я хочу стать работницей.

Она испуганно посмотрела на меня, ничего не понимая.

– Ты? Да ты с ума сошла!

Но я уже все решила.

– Да. Я буду работать на фабрике.

Мне так и не удалось втолковать ей, почему я этого хочу, и в тот же вечер я ушла из дому.

Две недели спустя я поступила на часовой завод.

Так окончилось мое детство. Оно было очень несчастливым, и я не хотела, чтобы какая-нибудь другая девочка в будущем столкнулась с такой вот сеньоритой Селесте. В те дни у меня впервые зародилась смутная мысль об убийстве. Только пролив кровь, – думала я, – можно добиться права называть себя революционером. Мне представлялось, что все настоящие люди имели на своем счету хотя бы одно убийство и…

Анна умолкла, словно подбирая нужное слово. Стоявший напротив нее Мендоса положил на мольберт рисунок: маленькая изломанная танцовщица тщетно пытается взлететь в воздух.

– Остальное ты уже знаешь, – сказала она. – Больше мне нечего добавить.

* * *

– Клянусь жизнью матери, я это сделаю!

Рауль ударил кулаком по столу; он был без пиджака, в сдвинутой на затылок шляпе, изо рта торчала потухшая сигарета.

– В таком случае, – сказал Суарес, – давай действуй.

Рауль хлопнул в ладоши.

– Клаудио!

Хозяин, стоявший за стойкой, внимательно посмотрел на него своими маленькими глазками.

– Что прикажете, дон Рауль?

– У вас есть пустая бутылка?

– Да, сеньор. Вам какую? Из-под марочных вин?

Ривера швырнул сигарету на пол и придавил ее каблуком.

– Все равно. Мне для опыта.

Клаудио торопливо пошарил среди ящиков. На нем был белый передник, туго затянутый в поясе, как у заштатного цирюльника, в его пепельно-серых глазах прыгали искорки.

Рауль был его клиентом вот уже больше года. Живя по соседству, он заходил в бар каждое утро. Из всех завсегдатаев он был самым выгодным.

– Похоже, что семья наконец вспомнила о вас, дон Рауль, – сказал бармен.

Ривера, как обычно, отпускал шуточки.

– Не всем же быть тощими коровами.

Клаудио протянул ему бутылку из-под хереса.

– Годится?

Рауль взял бутылку.

– Дно очень толстое. Ну да ладно…

Херардо, Суарес и друзья-канарцы молча смотрели на него.

– Налейте в нее воды, – велел Рауль.

Клаудио послушно исполнил приказание: он давно привык к выходкам Рауля и всегда встречал их с радостью. Наполнив бутылку водой по самое горлышко, он передал ее Раулю.

– Так. А теперь дайте какую-нибудь тряпку, чтобы не выскользнула из рук.

Херардо подал Раулю носовой платок.

– Хорошо, сойдет.

Он сложил платок вдвое и обернул его вокруг горлышка.

– Это чтобы не обрезаться.

Посетители бара – студенты из училища Исаака Пераля и шоферы из соседнего гаража – с любопытством наблюдали за ним.

– Хочешь попробовать? – спросил он Энрике.

Суарес отрицательно покачал головой.

– Пускай попробует Херардо.

– Держи.

Рауль протянул бутылку.

– Надо сильно ударить ладонью по горлышку, и дно разлетится вдребезги.

Побледневший здоровенный Херардо мешкал.

– Еще чего доброго обрежусь.

Ривера улыбался. Под густыми черными усами кривился его безобразно толстый рот.

– Давай, давай.

– Если вы собираетесь бить бутылки, – сказал Клаудио, – то лучше отправляйтесь на улицу.

– Как вам угодно.

Молодые люди вышли из бара. На улице какие-то темные фигуры в накинутых на головы мешках разгружали грузовик с углем. Старуха нищенка, которой Рауль отдал всю мелочь, улыбалась неподвижными деревянными губами со своего места на углу.

– Говоришь, одним ударом?

– Ну это ты сам нам покажешь.

Он прислонился к стене, скрестив на груди руки и широко расставив ноги. В лучах солнца глаза его поблескивали, как две стеклянные пуговки.

Херардо взял бутылку в левую руку, а согнутой ладонью правой ударил по горлышку. Удар был резкий, но дно не поддалась.

– Так, что ли? – спросил он.

Рауль улыбался.

– Так. Только сильнее.

Херардо возвратил ему бутылку.

– Так никто не отобьет.

– Попробуй еще раз.

– А-а, и одного хватит.

Он рассматривал ладонь руки, на которой остался след от горлышка – розовый кружок, с каждой секундой становившийся все краснее. Ривера взял бутылку. Он положил сигарету на выступ У двери и поплотнее обмотал платком горлышко.

– Посмотрим, получится ли у меня.

Держа в одной руке бутылку, точно сосуд с чудесным эликсиром, и нанося быстрый, как вспышка молнии, удар ладонью другой, Рауль словно священнодействовал, словно исполнял какой-то ритуал. Хлопнул удар. Дно бутылки разлетелось на кусочки, вода вылилась на тротуар. Зрители разразились восторженными криками.

– Выписка для всех! – крикнул Рауль.

Все вернулись в бар. Пока Ривера ходил в туалет мыть руки, канарцы заняли столик в глубине зала. Там уже два их земляка и какая-то девушка спорили с Пролетарием о политике.

– Я в этом не уверен.

– А я тебе говорю, что всем придется попотеть.

И они показали Херардо заголовки газет, сообщавших о процессе над революционерами.

– Ты думаешь, с ними что-нибудь сделают?

Пролетарий презрительно усмехнулся.

– Расстреляют первого попавшегося рабочего. А рыбки покрупнее всегда выйдут сухими из воды.

Херардо пожал плечами.

– Так оно и будет.

В то утро Бетанкур него товарищ были освобождены. Вместе с Глорией Паэс и невестой другого заключенного они отправились к тюрьме; юноши недавно побрились и выглядели вполне прилично, только, может, были бледней, чем всегда.

– Довольно скучное времяпрепровождение, – сказал им Хайме. – С тех пор как нас посадили, они не знали, какое пришить нам дело или под каким предлогом выпустить.

Его иронический тон подействовал на всех ободряюще.

– По-моему, они Есе же разделаются с каким-нибудь рабочим, и делу конец.

– Да, – подтвердил Пролетарий, – всегда виноват стрелочник. Ребята подвинулись, чтобы дать место Раулю. Один из канарцев, самый маленький, оперся локтем о стол.

– А что он вам сказал?

– Кто?

– Как кто? Бетанкур.

– Ничего. Что хорошо провел время. Видно, его родные ни о чем даже не догадывались. Когда он вернулся в пансион, там его ждало извещение о денежном переводе.

Пролетарий презрительно сплюнул.

– С вами никогда ничего не случается. Только и делаете, что развлекаетесь. Страдания голодных всегда потешают сытых.

Канарцы не слушали Пролетария. Они привыкли к его упрекам и знали их наизусть. Особенно он обрушивался на сотрудников «Аттики».

– Вас никто не поддерживает, – кричал он им. – Вы просто буржуа с левыми идеями. У вас нет среды. То, что вы делаете, никому не нужно. Вы трудитесь впустую. Пишете для несуществующих читателей!

Маленький канарец снова спросил:

– А где он теперь?

Насмешливо улыбнувшись, Херардо повернулся к Раулю.

– Гуляет с сестрой твоего друга Паэса. К слову сказать, она села себя как настоящая героиня.

Он пощупал в кармане деньги: оставалось еще двести песет.

– Я ее не знаю, – ответил Ривера.

Канарцы захохотали.

– Да и незачем.

Рауль залпом осушил стакан.

– Я знаком с ее братом. Он друг Агустина.

– Да. Это мы знаем. Девочка вполне надежная.

– Даже очень.

Они насмешливо улыбались. Ривера начинал раздражаться.

– Вы на что-нибудь намекаете?

Он смотрел на канарцев с недоверием и опаской. В день выхода «Аттики» земляки перессорились и с тех пор враждовали друг с другом.

Суарес с нарочитым вниманием разглядывал в стакане недопитое вино.

– Ты что-нибудь потерял там? – спросил Рауль.

– Нет. С чего ты взял?

– Да уж больно внимательно ты разглядываешь стакан…

Херардо расхохотался.

– Ты знаешь Давида, этого тихоню каталонца, приятеля Мендосы?

Рауль утвердительно кивнул. Подозрение, что его друзья собираются поиздеваться над ним, росло с каждой минутой. Это злило его.

– Да.

Когда Херардо говорил, на его подбородке появлялась маленькая ямочка.

– Если ты его увидишь, предупреди, чтобы он вел себя поосторожней и не лез куда не следует.

– Нам стало известно, что он сует нос не в свои дела.

– Ты имеешь в виду Глорию?

– Да. Именно ее.

Самодовольный тон, каким разговаривали с ним его бывшие друзья, бесил Рауля. «Выскочили в день забастовки на улицу и тут же разбежались, как борзые, а мнят себя чуть ли не героями». Это уж слишком!

– Я думаю, это его личное дело, с кем он гуляет…

Рауль поднес руку к шее и поиграл серебряной ладанкой.

– Глория девка правильная, – сказал один из канарцев, – Если он ей наскучит, она устроит ему номерок.

– Если уже не устроила.

– Вот именно. Если уже не устроила.

Все переглянулись.

– Ох, и вредные вы, – вдруг сказала девица. – Глория вовсе не такая. Она совсем не плохая девушка.

– Вот-вот. Скажи еще, что она сама невинность, и мы этому сразу же поверим.

– Да она просто святая.

Девушка пожала плечами.

– Вечно вы преувеличиваете.

– Женщины любят защищать друг дружку, – ввернул Пролетарий. – Видно, потому что у них у всех рыльце в пушку.

Раздались смешки. Херардо поднял свое курносое лицо; губы его блестели, как сургуч.

– Вот что. Давай лучше оставим этот разговор. Мы тебя предупредили, потому что ты его друг. Да! Можешь еще передать Мендосе, чтобы он тоже поостерегся играть с огнем.

Кровь ударила в лицо Раулю.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– О чем слышишь. Если он хочет, чтобы все было шито-крыто, пускай действует осторожней, а не шляется с ней в открытую по улицам.

– И все же я не знаю, о чем ты говоришь.

– Может, ты не знаком с Анной? А я не раз видел вас вместе.

– Можно узнать, какое это имеет отношение к сестре Паэса?

Херардо передернул плечом.

– Никакого. Абсолютно никакого.

– По мне, – сказал Суарес, – делайте что хотите. Но повторяю, вы избрали плохое время. Надо было показывать себя давно, несколько месяцев назад.

В дни забастовок Рауль жил неподалеку от Аточи, на квартире своей любовницы, медсестры из клиники.

– Я признаю, что ничего не делал, – сказал Рауль, – но зато не выставлял себя на посмешище, как некоторые из вас.

Слова Суареса распалили его еще больше.