Текст книги "Ловкость рук"

Автор книги: Хуан Гойтисоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Если вы считаете, что своими бабскими выходками показали себя, то я по сравнению с вами Георгий Победоносец.

– Мы хоть вышли на улицу, – сказал Энрике.

– Могли бы преспокойно сидеть дома. Не думаю, чтобы революция много потеряла.

Пролетарий согласно кивал головой.

– Рауль прав. Такие, как вы, должны сидеть дома и ждать, когда вам отрубят головы. Мир только выиграет от этого.

– Да и ты, вместо того чтобы напиваться, как свинья, мог бы сделать что-нибудь полезное, – сказал маленький канарец.

Пролетарий плюнул в стакан.

– А вас никто не спрашивает.

– Правильно, – сказала девушка, – Вы тоже никчемный человек.

– Все мы паразиты, – подтвердил Пролетарий.

* * *

Было что-то обольстительное в манере Рауля держать себя: женщинам нравилась его развязная, немного расхлябанная походка. На улице модистки нередко оборачивались, чтобы посмотреть на него. Рауль с удовольствием чувствовал на спине их взгляды. Однажды в диспансере, где Рауль изредка практиковал, он лишний раз убедился в своей неотразимости. Пока он готовил шприц для инъекции, внимание его привлекла пациентка: молодая миловидная женщина смотрела на него с кротостью и нежностью домашнего животного. Вдруг неожиданно для себя он бросился целовать ей шею, губы, плечи. Женщина, он это хорошо помнил, благодарно и признательно улыбалась ему. Они не произнесли ни слова. Он даже не знал, как ее звали. В соседней комнате даму ожидал господин, который увел ее, поддерживая под руку.

– Клянусь вам, это была восхитительная женщина! Я не знал, что делать. Готов был провалиться сквозь землю. Этот тип спросил меня, сколько он должен заплатить. И мне пришлось сказать, что с него причитается десять пятьдесят.

– И ты взял?

– У меня не было другого выхода.

– А женщина как вела себя?

Рауль сдвинул шляпу на затылок.

– Очень нахально. Повиснув на руке у этого типа, она смотрела на меня, будто ничего не произошло, и называла меня доктором. Уходя, она даже не протянула мне руки.

Урибе забился в самый темный угол бара. Ему было совершенно безразлично, о чем говорили остальные. Время от времени он наливал в рюмку сиреневый ликер и маленькими глотками выпивал его.

– Они все без ума от этого красавчика, – вдруг проговорил он фальцетом.

Анна с удивлением обернулась: она никогда не слышала этот высокий голос паяца; ей даже показалось, что кто-то пришел.

– Ни одна не устоит перед ним.

Кортесар раздраженно посмотрел на Урибе.

– Напился, так помалкивай.

Урибе залпом выпил рюмку.

–  Sursum corda.Возвысим сердца.

Он сунул нос в горлышко бутылки, делая вид, будто с наслаждением вдыхает ее аромат, но, заметив, что Кортесар продолжает смотреть на него, проговорил:

– Можете продолжать. Даю слово, я буду нем как рыба.

Кортесар повернулся к Раулю:

– Да… О чем же ты расспрашивал канарцев?

Ривера привычным жестом покрутил густой ус.

– Я их ни о чем не расспрашивал. Это Херардо интересовался, знаком ли я с Анной. Я ответил, что знаком. И тогда он заявил, что мы должны вести себя осторожней.

Из темного угла донесся писклявый голос:

– Ложь. Ложь. Сеньор Ривера не видел ни Херардо, ни кого другого. Сеньор был очень занят в то время, он развлекался с одной прекрасной гориллой.

Друзья с отвращением посмотрели на Урибе. Вот уже полчаса, как он мешал им разговаривать.

Ривера провел тыльной стороной руки по толстым губам.

– Если вы не заставите замолчать этого кретина, клянусь жизнью матери, я разобью ему морду.

Два дня назад в притончике на улице Святого Марка Урибе напоил Рауля и трех женщин, которые были с ними. Они обмывали денежный перевод. Воодушевленный винными парами, Рауль принялся переворачивать столы и стулья, а потом гоняться за женщинами. Поймав визжавших и хохотавших подружек, он поднял их, по одной в каждой руке, и, как Геркулес, прошелся с ними вокруг стола. Никогда еще Урибе не восхищался им так, как в эти минуты. Гигантское мускулистое тело блистало во всей своей красоте. Рауль смеялся, Рауль целовал, Рауль любил. В самый разгар пирушки нагрянули два жандарма и увели их всех в участок. С тех пор Рауль перестал здороваться с Урибе.

– У-у, какой ужас, какой ужас! – завопил Урибе. – Если бы вы только знали… С каждым днем он все больше становится самцом.

– А ты бабой. Лучше бы не напивался каждый раз как свинья, а смотрел бы за собой хоть немного, тогда бы с тобой не случалось того, что случается.

Рауль обернулся к приятелям и сделал им знак рукой.

– Жаль, что вы не видели его, когда он трясся от страха и подобострастно отвечал на все вопросы полицейских.

Капли дождя монотонно падали в подставленный цветной таз. Агустин откупорил бутылку водки; в тот вечер он был мрачнее обычного и старался бодриться.

– А больше они ничего не сказали? – спросил он у Риверы.

– Нет. Ничего. Во всяком случае, я не помню.

– Удивительно, – проговорила Анна, – как они могли пронюхать.

– Ничего они не пронюхали, – вмешался Паэс – Мы сами несколько часов назад впервые услышали имя Гуарнера. Откуда они могли знать о нем?

– Телепатия, – сыронизировал Кортесар.

– Просто они слышали звон, да не знают, откуда он. А делают вид, будто им все известно.

– А мне кажется, – сказал Рауль, – они просто боятся, что мы их обойдем.

– Верно, – подтвердил Кортесар. – Надо показать себя, и они лезут первые. Наше дело действовать осторожно и последовательно.

– У нас все необходимое под рукой. Надеюсь, все готовы.

– Херардо с его приятелями – это просто шайка трусов. Я всегда знал, что они не осмелятся идти до конца.

– Я уже говорил об этом, – начал Мендоса, – тот, кто не уверен в себе, пускай уходит. Осуждать никто не станет.

Он окинул взглядом собравшихся. Все глаза были устремлены на него: это походило на безмолвный опрос, во время которого каждый старался выглядеть как можно уверенней.

Маленький Паэс с плохо скрываемым любопытством уставился на Давида.

– Если у кого есть что сказать, так, я думаю, сейчас самое время.

Кортесар прочистил горло.

– По-моему, самое важное – это разработать план покушения. Мы говорили о Гуарнере и о способах нападения на него. Но мы не обсуждали последствий.

– Гуарнер принимает каждое утро, – пояснила Анна. – Нет ничего проще добиться у него приема. Любой из нас может прийти к нему под видом журналиста. У него только две горничные и секретарь. Привратница немного любопытна, но мимо нее все-таки можно проскочить. Единственная трудность – это выйти незамеченным, а потом в машину, и через десять минут – ищи ветра в поле.

– А не лучше ли пойти двоим? – спросил Давид. – Пока один будет разделываться с Гуарнером, другой будет караулить.

Агустин отрицательно покачал головой.

– Нет. Никаких помощников. Один всегда вызывает меньше подозрений. Убивать должен один, он и отвечать будет за все.

Крупные капли дождя, заглушавшие его слова, хлестали по стеклам. Взбудораженные птицы, точно обезумев, искали убежища под кровлей дома. Дождь все усиливался.

– В данном случае, – сказал Кортесар, – обстоятельства нам благоприятствуют. И нет нужды попрекать друг друга.

– Херардо и канарцы в курсе дела, – вставил Давид. – Может быть, мы празднуем победу раньше времени?

– Херардо жалкий трус, – ответил Рауль.

– Да, но мы плохо начинаем.

– Ты что ж, думаешь, они проговорятся?

– Да никогда на свете!

– Самое важное, – вмешался Агустин, – это уметь сохранять хладнокровие. Стоит выскочить на улицу, и дело в шляпе.

Анна считала все эти разговоры бесполезными. Ей казалось, что стоит кому-либо узнать о покушении, как всю страну охватит тревога. Убийство старого депутата взбудоражит всех. Все всполошатся. И каждому из них придется отвечать.

Ривера перебил ее:

– Я думаю, прежде всего мы должны выбрать того, кто совершит покушение, и разработать план действий.

Снова раздался голосок Урибе, визгливый и надтреснутый, словно он вырывался из тряпичной глотки.

– А все дело в том, что Рауль прямо умирает от желания пальнуть из пистолетика.

В сдвинутой на затылок шляпе, скривив толстые губы под черными усами, в расстегнутой на груди рубахе, Ривера воплощал собой презрение.

– Дерьмо, – сказал он.

Агустин поднял с пола откупоренную бутылку водки и поднес ее к губам.

– Об этом еще никто не говорил.

Прежде чем продолжить, Мендоса покрутил бородку.

– Итак, избрание состоится в ближайший «чумный день» жеребьевкой. У всех нас достаточно времени, чтобы все обдумать, мы можем подготовить настоящий праздник смерти, – он улыбнулся. – Идея, правда, не моя, а Танжерца, но в ней есть своя изюминка.

Он замолчал, налил себе водки и, прежде чем выпить, повертел рюмку в руках.

– Между страницами книги положим столько соломинок, сколько человек будет участвовать в жеребьевке, так, чтобы верхние концы соломинок выглядывали наружу. Одна соломинка будет короче других. Кто ее вытянет, тот и будет исполнителем.

– Ты это вычитал в книжках о пиратах? – спросил Кортесар. Мендоса расхохотался.

– Да, они валяются у меня под столом. Лола очень любит их читать.

И он показал всем несколько книжек в ярких потрепанных обложках: «Индус-волшебник», «Смерть на крыльях бабочки».

– Сознайся, они тебе тоже нравятся, – сказал Паэс.

Агустин скорчил рожу.

– Я от них без ума.

Кортесар томным голосом протянул:

– Так много всяких дел…

Все рассмеялись.

– А кто положит соломинки в книгу?

Урибе подхватил вопрос на лету.

– …Рука невинного младенца.

Все посмотрели на него: он вылез из своего темного угла и, казалось, не мог найти себе места.

– Маленькая, нежная, красивая ручка.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду себя? – опросил Рауль.

Глаза Урибе засверкали.

– У меня непорочная душа.

Он закатал рукав пальто до локтя и порывисто вскинул руку.

– В средние века для подобных нужд всегда выбирались дети, – заявил он напыщенно. – Даже устраивались настоящие крестовые походы. Это было восхитительно. Проповедники рыскали по полям в поисках пастушков. «Убедит неверных, – говорили они, – не оружие, а вид невинных созданий». Они согнали сотни тысяч детей: крылатое воинство ангелов. Достигнув Средиземного моря, апостолы велели детям идти вперед. «Перед этими невинными созданиями, как перед Моисеем, отверзнутся хляби морские». Детишки слушались и тысячами тонули. Оставшиеся в живых были погружены на корабли и после многих дней странствий по бушующим морским волнам добрались наконец до Турции, где были проданы в рабство.

Закончив рассказ, он, точно фокусник, сделал глубокий реверанс.

– Благодарю вас, благодарю.

Анна резко встала; шуточки Танжерца и одобрение, с каким они принимались приятелями, возмутили ее.

– Ладно. Теперь все ясно. Надеюсь, в ближайшую среду вы устроите свой «чумный день». Если же вы считаете необходимым собраться раньше, давайте соберемся.

Анна посмотрела в окно: дождь стихал. Большие капли, медленно отрываясь от кровли, падали в шиферный желоб.

Наступило молчание.

– Ну что ж, – сказала Анна, – сейчас лучше всего разойтись. Дождь перестал, надо воспользоваться этим.

Они вышли один за другим. Последним ушел Паэс. Перед уходом он тронул Агустина за рукав.

– Видел?

И он указал на дверь, через которую только что все вышли.

– Что? Не понимаю, о чем ты говоришь.

Зеленоватые глазки подростка сверкали.

– Давид был бледный как полотно.

Мендоса задумчиво пощипал подбородок.

– Это интересно. Думаешь, он сдрейфил?

Луис замялся: подобное обвинение для члена группы было самым тяжелым.

– Трудно сказать, – протянул он.

Агустин оборвал его, скривив губы:

– В таком случае, он должен заявить об этом, и дело с концом.

Паэс играл сигаретой.

– Не думаю, чтобы он хотел уйти от нас. Но неужели он так трусит… – Он умолк на секунду и потом продолжал: – Я бы на твоем месте постарался приободрить его. Мне кажется, тебе он доверяет, ты мог бы воодушевить его. Одним словом… ты сам увидишь, что надо будет делать.

С лестницы позвали Мендосу. Он пожал плечами.

– Ладно. Я поговорю с ним. Ты не беспокойся.

Паэс благодарно улыбнулся.

– Потом мне расскажешь.

И он тоже быстро сбежал по лестнице.

* * *

Приятели поджидали его в подъезде. На улице снова полил сильный дождь, а плащ был только у Кортесара. Он предложил его Анне, но та отказалась:

– Нет, спасибо.

Они быстро разошлись. Анна и Кортесар в одну сторону, остальные в противоположную.

На углу Конде-Дуке Давид неожиданно столкнулся с Паэсом. У Паэса был поднят воротник и лацканы пиджака; когда он увидел Давида, на губах у него заиграла легкая улыбка.

– А я тебя искал, – сказал он.

Они пошли, стараясь держаться ближе к стенам домов. Вода, стекая с кровель, монотонно бурлила у их ног.

– Послушай-ка, – сказал Паэс. – Я не хочу совать нос в твои дела, но последнее время ты, кажется, слишком увиваешься за моей сестрой.

Пользуясь тем, что потоки воды заставили их прижаться к стене, Паэс долгим взглядом впился в лицо Давида. Тот кусал губы. Рука, в которой он держал сигарету, сильно дрожала.

– Я не пойму, о чем ты говоришь.

Паэс взял его за руку.

– Мы с тобой давнишние друзья, и нам нечего скрывать друг от друга. Я хотел поговорить с тобой насчет сестры, но, если это тебя задевает, мы можем не продолжать.

Продолговатые глаза Давида нерешительно смотрели на Паэса.

– Я не возражаю, Луис. Но дело в том… – он попытался улыбнуться. – Дело в том, что сегодня ты уже второй человек, который заводит со мной разговор на эту тему.

– Не понимаю.

– Я сам не понимаю, что происходит.

Они немного помолчали.

– Рауль тоже приходил поговорить со мной.

– Рауль? А что он тебе сказал?

– Он говорил со мной о Глории.

Паэс с удивлением уставился на Давида.

– С какой это стати?

Давид судорожно 'глотнул.

– Утром в баре он разговаривал с канарцами. И перед тем как прийти, позвонил мне по телефону. Может, он думал, что тебе это будет неприятно.

Луис понял, что его опередили.

– Можно узнать, что он тебе сказал?

– Ничего особенного… Он только предупредил меня, чтобы я вел себя поосторожней.

– С кем же это?

– С Глорией.

Паэс почесал в затылке.

– Теперь уже я ничего не понимаю. Честное слово.

Давид старался улыбнуться, но ему никак не удавалось.

– Твоя сестра встречается с Бетанкуром… Да ты это и сам знаешь.

– Встречалась, – поправил Луис.

– Кажется, Бетанкура уже выпустили.

– Это все, что они сказали?

– Нет, они еще сказали, чтобы я не совал нос в чужие дела.

Маленький Паэс сплюнул на тротуар.

– Идиоты, – буркнул он.

Они перебежали на другую сторону улицы. И оттуда направились к Сан-Бернардо, где Давид должен был сесть в метро. Он согласился, чтобы Паэс проводил его.

– Не обращай на них внимания. Они сами не знают, что творят.

– Они сказали Раулю, что твоя сестра пошла утром к Бетанкуру.

В его словах слышалась горечь. Паэс пожал плечами.

– Все женщины просто дуры. Жмутся к огоньку, который потеплее. Но тебе нечего унывать. Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить.

Давид ничего не ответил. Капля дождя, точно слезинка, катилась по его носу. Он достал платок и вытер лицо.

– Ты часто встречался с моей сестрой?

– Да.

– А последнее время?

– Раза два-три.

Паэс почесал подбородок.

– Странно. И все же тобой она интересуется больше, чем кем-либо другим.

– Не думаю. Я встречался с ней, когда Бетанкур сидел в тюрьме.

– Ну и что же?

– Ничего. Тогда она мною интересовалась.

Паэс отрицательно покачал головой.

– Ты ошибаешься. Глория не так глупа, как кажется.

– Я тебя не понимаю.

– Все очень просто. В Хайме ее привлекает то, что он революционер и сидел в тюрьме. Словом, он ей представляется чуть ли не героем.

– А какое это имеет отношение ко мне?

– Прямое. Ты еще не показал себя.

Он прошел несколько шагов молча и, понизив голос, продолжал:

– Как это ни смешно, но это так.

Давида охватило сомнение; он смутно чувствовал, что Луис толкает его на что-то непонятное, и насторожился.

– Если это так, я вряд ли смогу доказать ей, что я герой.

Паэс не мог скрыть досады.

– Ты захлебнешься в стакане воды.

Давид вопросительно посмотрел на него. Паэс продолжал:

– Вчера вечером я разговаривал с Глорией. Болтали о разном, и я пришел к заключению, что больше всех интересуешь ее ты.

– А мне кажется, ей просто нравится играть мною.

– Женщины любят сначала поломаться, – возразил Паэс.

Он снова взял Давида под руку.

– Иногда ты ведешь себя как дурачок. Ни одна девушка не станет разговаривать с мужчиной, чтобы просто посмеяться над ним.

– А мне кажется, что именно так она и поступает.

Разговор принимал опасный оборот. Луис первый это заметил.

– Как сам понимаешь, мне плевать на то, что делает Глория. Я стараюсь только ради тебя. Просто зло берет, что ты позволяешь насмехаться над собой.

– Ну ладно. Говори.

Паэс провел рукой по губам; они у него совсем пересохли.

– Вчера вспоминали тебя. Знаешь, Глория считает, что ты и лучше и умнее Хайме. Она только думает, что он храбрее тебя. А я ей возразил, сказав, что ты тоже революционер.

Хотя уже смеркалось, Луис заметил, как Давид покраснел. Последние слова явно смутили его.

– Представляю себе, – наконец сказал он.

– Ничего ты не представляешь. Глория думала, что ты не поможешь нам, когда будет случай. Поэтому-то я и решил предупредить тебя.

Теперь Давиду все стало ясно; и он почувствовал, как покраснел до корней волос.

– Я должен доказать свою храбрость, так, что ли?

– Ну что ты! У меня и в мыслях не было задеть тебя. Ты прекрасно знаешь, я всегда считал тебя одним из самых смелых.

Давид стоял, понурив голову.

– Можешь не оправдываться. Вы вправе были так думать.

– Не понимаю, о чем ты говоришь?

– Вы всегда считали меня трусом. Но ты единственный, кто осмелился открыто сказать мне об этом.

– Не говори глупостей, – запротестовал Паэс. – Ты прекрасно знаешь, что ни я и никто другой никогда так не думали.

– Послушай, Луис, давай лучше оставим этот разговор. Не думай, что я слепец.

– Я передал тебе мнение моей сестры, которое никто из нас не разделяет. Она просто считает тебя неспособным на…

У Давида чуть было не сорвался с языка резкий ответ, но он вовремя сдержался. Ему вдруг показалось ужасно глупым вести подобный спор. Спустившись по Сан-Бернардо, они дошли до входа в метро и молча остановились, не зная, что сказать друг другу.

– Прости меня, я вел себя по-идиотски.

– Можешь не извиняться, ты сказал то, что думаешь, а ты сам знаешь, я люблю откровенность.

Странная, натянутая улыбка блуждала на его губах. Казалось, еенацепил кто-то посторонний. Давид провел рукой по губам, и лицо его вдруг стало совершенно серьезным, словно он никогда и не улыбался.

– Ты сердишься на меня? – спросил Паэс.

– Какие глупости.

Многочисленные в этот час прохожие подталкивали их в глубь тоннеля. Нервно подрагивающие стрелки на огромных часах словно подстегивали спешащих мимо людей. Все как бы вело к страшному исходу, которого стремились избежать приятели, и тем не менее они медлили и не расходились.

– Завтра я приду к тебе. Поговорим более спокойно.

– Как хочешь.

Они протянули друг другу руку.

III

Сидя в самом темном углу мастерской Мендосы, Урибе, как обычно, занимался мистификацией. На столе, в котором Мендоса хранил свои акварели и гуаши, был расставлен целый арсенал бутылок. Танжерец, откупоривая одну бутылку за другой и глядя их на свет, сортировал напитки по оттенкам, а затем наливал в стаканы каждого понемногу.

«О, черная магия. С головой окунуться в алхимию! Составлять коктейли».

Урибе вспомнил, что еще в детстве, забравшись в дачный сад вместе с ватагой мальчишек, он любил возиться с химикалиями, которые ему удавалось раздобыть. Урибе нравилось смешивать их в колбе, сливать и разливать разные жидкости. С замиранием сердца, с трепетом он ждал от этих опытов какого-то чуда.

В пятнадцать лет он открыл для себя профессию бармена: ликеры, сифон, лед, ломтики фруктов, вишни. Он сам выдумывал рецепты, делал красивые смеси, которые обычно, даже не пробуя, выливал в раковину. Секрет никак не давался ему. И он, устав, бросал все.

Он пил маленькими рюмками и поэтому быстро напивался. Приходили друзья и начинали вкрадчиво и ласково подбивать его на выпивку. И всегда случалось одно и то же: он напивался, а на следующий день друзья только похлопывали его по плечу. Уж, видно, так было написано ему на роду: весь мир словно сговорился подвергать его искушениям, чтобы не давать учиться.

Сейчас Урибе неотступно преследовала навязчивая мысль: «Что-то случилось». Это было нелепо. Он ничего не помнил. Однако мысль продолжала сверлить мозг, терзать. «Разберемся по порядку. Я напился с друзьями, – вспомнив это, он улыбнулся. Вдруг все словно озарилось ясным светом. – Я носил бочонок с водкой и давал пить жаждущим».

День он провел в барах Лавапьес, окруженный старыми гориллами и малолетними приятелями. Продавщица спичек, галисийка лет под пятьдесят, с улыбчивым лицом и седыми волосами, целовала его в голову и называла «моя любовь». В благодарность за это он давал ей прикладываться к бочонку. Урибе припомнил, как он помог утолить жажду какой-то женщине с цветком в волосах, казавшейся толстой из-за множества надетых на нее юбок. В этом же баре к нему подошел незнакомый мужчина, которого он тоже угостил водкой. В вельветовых брюках, полосатой фуфайке и темном берете, этот субъект походил на пугливую ящерицу. Он даже подарил Урибе свою визитную карточку.

Урибе порылся в многочисленных карманах пальто и наконец в одном малюсеньком, потайном, нашел карточку. Незнакомца звали Франсиско Гомес, и был он столяром-реставратором. Глядя на визитную карточку, Урибе торжествующе улыбался. «Я несу им свет, колорит и радость. Я подобен искусственным цветам, которые выставляют в дешевых ресторанах».

Всем этим домам, Урибе знал это по собственному опыту, не хватало красок. Жилище этих людей, как и вся их жизнь, было безнадежно серым, грубым. Женщины сажали герань и чудоцвет в горшках на балконах и прикрывали пестрыми тряпками мебель. Они тоже на свой манер занимались магией.

«Такие существа, как мы, должны скрывать действительность. Мы должны надевать маски и прицеплять за спину крылышки. Мы Икары, поверженные ангелы, фетиши угасшего блеска».

Он продолжал разглагольствовать теперь уже вслух, размахивая визитной карточкой легкая улыбка играла на его вздрагивающих губах.

– Ты что-то сказал?

Белокурая девушка с упругими грудями и широкими бедрами остановилась напротив него: одно время она была натурщицей Агустина и, как большинство присутствующих здесь девушек, позировала в Академии художеств.

– Когда мне было три года, мои родители заключили контракт с одной кинофирмой. Я играл маленького подкидыша, умирающего от голода и холода, которого герои фильма одевали и раздевали, поили молочком. Я уверен, что миллионы женщин рыдали, смотря на эту картину. А теперь, – говорил Урибе, – я желаю только одного – забвения. Меня поглощают маленькие заботы: придумывать напитки, сочинять стихи…

Натурщица отошла, глупо улыбаясь. Со спины она казалась еще толще, чем была на самом деле: ее так и распирало во все стороны.

К Урибе подошла другая девушка. Он предупредил ее вопрос.

– Пароль Тон-Кики. Проходите.

Урибе вдруг вспомнил, как несколько лет назад, нацепив на себя огромный парик и пиратскую бороду, он стал просить милостыню у подъезда своего дома. Мать не узнала его. Она хотела даже выгнать его из сада: «В другой раз придешь, дружок». Урибе прикинулся несчастным; «Желудок не терпит, сеньора». Он повалился на колени. Мать вдруг вскрикнула: «Сыночек!» Он бросился ей в объятия: «Мамочка!» И тут они увидели толпу людей, стоявших у решетки сада и со слезами на глазах наблюдавших эту сцену. Это было потрясающее зрелище.

Заметив, что начинает бредить, Урибе сообразил, что совершенно пьян. Он спрятал визитную карточку, которую все еще держал в руках, и достал другую бумажку. Это была его фотография: в матросской фуфайке, в соломенной шляпе и с тросточкой. За ним, покровительственно положив ему руки на плечи, стоял Рауль. Танжерец поспешно спрятал фотографию в карман: «Я брежу».

Без труда он перенесся из Лавапьес в захудалый бар, куда изредка заглядывал. Кто-то отнял у него бочонок, а потом он нашел цепочку. Наверное, там его и побили. Он взглянул на часы: без двадцати девять. Два часа прошло, как мгновенный мираж, два часа, за которые он так и не сообразил, что с ним произошло и кто нанес ему раны. «В течение долгого времени я совершал невероятные поступки в каких-то незнакомых местах. Быть может, я давал выпить постовым и потом вытирал им пот своим платком». Да, должно быть, так. Больше того. Он был уверен, что именно так.Скоро они все придут благодарить его за это. Они принесут ему букет цветов. Он улыбнулся.

С удвоенной энергией он принялся за свою алхимию. Смешивал коричневое с белым, желтое с зеленым: коньяк, водка, мансанилья, несколько капель мяты. С трудом разобрал надпись на этикетке: «Повышайте свой престиж среди друзей, угощайте их…» Он откупорил пузатую бутылку: мартиникский ром. «Мне нужен голубой цвет». В отдельном ящике он специально хранил фиалковый ликер. Урибе встал и пересек комнату, чтобы принести его. «Привет, Танжерец. Пьян, как всегда». «Снова напился». «С похмелья…» «Танжерец, Танжерец». Друзья. Он угостил их улыбкой. Кто-то похлопал его по ляжке, какая-то старая горилла. Он снова сел на свое место: «Спасибо». «Кто-то неизвестный мне увядает, исчезает во мраке». Недавно он где-то вычитал эти слова. И вдруг они припомнились ему. Почему, он сам не знал. Это было любопытно. В тот вечер происходили странные вещи. Урибе взял колоду карт. «Если первая будет черной масти, значит, секрет откроется». Он всегда угадывал масть первой в колоде карты: черная! «Спасен». Он оглянулся кругом. Еще накануне Лола начала готовиться к «чумному дню». Урибе помогал ей, он пришел в мастерскую Мендосы с полным набором. Теперь в комнате едва можно было повернуться. С потолка свисали ленты серпантина, фонарики, бумажные абажуры, цветные гирлянды: неиссякаемый фейерверк выдумки, сопровождавший Урибе, где бы он ни появлялся.

Забравшись на стремянку, Урибе часами украшал мастерскую. Словно волшебник, он изменил комнату до неузнаваемости. Среди гирлянд из розовой бумаги влажные пятна на стенах казались отвратительными язвами. Сплетаясь одно с другим, ниспадали полотнища материи; всюду висели эскизы и рисунки на излюбленные Агустином темы, которые так нравились Урибе: маленькие балерины со стрекозьими крылышками за плечами; толстые женщины, по телу которых ползали гномики и муравьи; танцовщики с густыми усами, подстриженными щеточкой, с пробором посередине, огромными руками и черным платком на шее.

Урибе вытащил из ящиков коллекцию кинжалов различных форм и размеров: волнистые, изогнутые, таинственные клинки, точно пришедшие из сновидений. Приколотые булавками к абажуру свисали виноградные гроздья. В углу комнаты в большом пакете из оберточной бумаги скрывался целый заповедник ярких цветных огоньков, секрет которых был известен только ему: бумажные трубы, шляпки, колпачки, маски.

Урибе, довольный, улыбался. Все это было делом его рук, и сам он был здесь. На него смотрели. Все смотрели только на него. Он хотел помахать всем рукой: «Может быть, скоро случится то, чего я так жажду». Кто-нибудь шепнет ему тайную формулу. Он хотел и не хотел припомнить то, что произошло между пятью и семью часами вечера. Но какая-то сверхъестественная сила подталкивала его: «Два часа, сто двадцать минут, семь тысяч двести секунд». Смутные воспоминания всплывали в его голове. Он поднес руку к лицу: его избили между пятью и семью часами.Это было нелогично. Он схватил стакан со смесью и залпом выпил его.

«Надо рассеяться».

* * *

Мастерская мало-помалу наполнялась людьми. Лола, исполнявшая обязанности хозяйки, провожала гостей в большую комнату, где Кортесар заводил патефон. Лола напоминала всем, что они могут чувствовать себя как дома:

– Здесь каждый делает что хочет, лишь бы все веселились.

В уголке Урибе готовил свои смеси; несколько парочек танцевало.

– А где Агустин?

– Еще в постели.

– Можно пройти к нему?

– Конечно.

В прихожей Рауль курил с приятелями. Было жарко, и Ривера снял пиджак. Молодые люди говорили о блондинке, которая только что поздоровалась с ними; Рауль утверждал, будто он был с ней в близких отношениях.

– Это та самая. Я познакомился с ней в Аточе в прошлом году.

– А что это за толстяк с ней?

– Наверное, ее жених.

– Это ты их пригласил?

– Я ж тебе сказал, что не знаю даже, как ее зовут.

– Тогда почему они пришли?

– Не представляю.

– Может, она подруга Агустина?

Лола подошла к ним с подносом, на котором стояли рюмки. Глаза у нее блестели. Губы были влажны. Она была пьяна.

– Дурачье. Как вам не стыдно торчать здесь, когда там столько красивых девушек.

– Мы разговариваем.

– Хотя бы пейте.

Дрожащей рукой она протянула им рюмки.

Рауль, прежде чем выпить, понюхал.

– У-ух! Парфюмерия.

– Это коктейль Танжерца, – сказала Лола.

– Только он способен на такое.

Рауль с отвращением поставил рюмку на поднос. Лола засмеялась.

В дверях показалась группа девушек. Высокая худая блондинка в плотно облегающем грудь вязаном джемпере вызывающе подошла к Раулю.

– Привет, великан.

– Привет, уродина.

– Давно началась?

– Что?

– Музыка.

Ривера провел рукой по усам.

– А разве играет музыка?

Девушка расхохоталась. У нее были прекрасные белые зубы.

– Ты что, не слышишь, что ли?

– А ведь правда, музыка…

Он очень искусно притворился удивленным.

– Опять пьяные. Все мужчины одинаковы. Только одно на уме: пить, пить и пить. Неужели ничего другого не умеете делать?

Рауль сунул волосатые руки в карманы брюк и принялся раскачиваться на каблуках. Он улыбался.

– Все зависит от того, что ты понимаешь под «ничего другого»!

Девушка поморщилась.

– Дурак.

– Ладно, пойдемте.

Лола провела их в комнату. В дверях она столкнулась с Анной, поверх ее темного помятого костюма была накинута мужская кожаная куртка.

– Вам здесь скучно? – спросила Лола.

Анна заметила, что, разговаривая с нею, художница меняла голос. Она изо всех сил старалась быть любезной.

– Ничего подобного…

– Увидев на вас эту куртку, я подумала, что вы собрались уходить.

– Мне просто стало холодно.

– Неужели?

Анна почувствовала на своей руке прикосновение влажных пальцев и вся содрогнулась.

– Не хотите ли выпить со мной рюмочку?

– Давайте.

Анна позволила увлечь себя к столу, за которым Урибе колдовал над своими смесями.

– Я бы с радостью подружилась с вами, – проговорила Лола. – Как вы на это смотрите?

– Как вам угодно.

Они чокнулись. Из своего угла Урибе разглядывал девушек и указывал на них пальцем. Его глаза блестели.

– А я все вижу.

Лола выпила рюмку.

– Заткнись. Что ты в этом понимаешь!

Урибе поднес указательный палец к губам.

– Пароль Тон-Кики. Не говорите ничего.

Анна снова почувствовала прикосновение влажных пальцев.