Текст книги "Ловкость рук"

Автор книги: Хуан Гойтисоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

……………………………………………………………………………

«Ты что делаешь?» – «Ухожу. У меня работа». – «Так поздно?» Я только теперь догадался, что напился для того, чтобы придать себе сил, но это было лишь трусостью. «Красивые Глазки, Красивые Глазки», – звала блондинка. Она сидела тихо и недовольно смотрела на меня. «Ты меня нисколечко не любишь?» Я молча оделся. «Нисколечко?» – повторила она. Я посмотрелся в зеркало. «Мне нужна расческа». Блондиночка оправила на мне рубашку ы повязала галстук. «Ты когда придешь?» – «Завтра». – «Вот врунишка». – «Уже уходит?» – «Говорит, у него работа», – «Прощайте», – сказал я. Меня поцеловали. Блондинка проводила меня до двери на улицу. «Ты не свалишься?» – «Нет, я уже совсем трезвый», – ответил я. Шел дождь. Я остановился н вытянул вперед руки. Подставил дождю лицо. «Вам нехорошо?» – «Нет, спасибо, все в порядке». – «Похоже, вам нравится мокнуть под дождем». – «Я просто задумался», – пояснил я, «Зайдите хотя бы в подъезд, здесь сухо». Ноги у меня онемели, стали как резиновые, и я позволяю вести себя. «Вот здесь хороший бар». Человек пристально смотрят на меня и вдруг начинает смеяться. «Да это ж опять вы!» – «Я вас не знаю, – говорю я, – И не понимаю, о чем вы говорите». – «Ну, а я вас хорошо знаю. Вы выпили целую бутылку водки». – «Я не помню», – ответил я. «Значит, у вас плохая память. Я думал, вы уж давно в кровати». – «Я плохо себя чувствую», – сказал я, «Разумеется, – ответил он, – если вы будете пить так же и дальше, то скоро отправитесь вслед за своим дедушкой». – «А откуда вы знаете моего дедушку?» – «Да вы сами мне только что про него рассказывали», – «Верно, – отвечаю, – я совсем забыл». Голова у меня кружилась, как волчок, а живот был надут, как футбольный мяч. «Я совершил самый трусливый поступок, – сказал я ему, – и достоин самого строгого осуждения и презрения». – «Бросьте, не унижайтесь, все это выеденного яйца не стоит. Каждый может совершить глупость, даже самый примерный человек». – «Я это сделал из страха», – объяснил я. Мужчина поддерживал меня, чтобы я не свалился. «Почему вы не сходите в туалет? Пойдемте, я вам помогу». – «Благодарю вас, я сам». Боже мой, как все это случилось? Не знаю, я нашел его на лестнице, он был как мертвый.Я вышел на улицу. «Эй, такси». – «Нет, вас я не повезу». – «Почему это вы меня не повезете?» – «Вы слишком пьяны». – «Я вам заплачу вдвойне». Тогда он согласился. «Поезжайте пока вперед, я вам потом скажу». – «Смотрите, чтоб вас не стошнило». «Не беспокойтесь, уже». – «Бывает, повторяется, – буркнул он, – а обивка у меня совсем новая», Я потрогал обивку на сиденье, чтобы угодить ему. «Очень хорошая, – сказал я, – прямо жалко было бы испортить ее». Смочите ему виски водкой. Бедный мальчик.Кто-то трясет мне голову, и тошнота подступает к горлу, «Будь я больше уверен в себе, я бы не напился», – оправдывался я. «Так всегда говорят, когда налижутся», – ответил шофер. Я схватился руками за голову. «Если вам станет плохо, предупредите», – сказал он, «Это я так, размышляю, спасибо». Я снова закрыл глаза, и он меня спросил: «Здесь поблизости?» – «Да, номер семнадцать». О боже, что со мной случилось? Смотрите, он уже шевелится. И снова трется.Привратница видела, как я вошел, и сказала: «Ой, какой вы бледный! Вам нехорошо?» – «Нет, спасибо, ничего. Это от жары». – «От жары? Вы, наверно, хотели сказать от холода». – «Да, от холода», – согласился я. Я начал подниматься по лестнице, и ступеньки поплыли у меня из-под ног. Одна, вторая, третья, четвертая, пятая. Я валюсь. Пятая, шестая, седьмая, восьмая. «Если б Агустин только знал, – говорю себе. – О, если б он только знал». Давид, Давид, вы меня слышите?Голова у меня точно налита свинцом. Перед глазами пылает радуга. Но стоит только немного прищуриться, и я проваливаюсь в темноту. Я осторожно приподымаю веки: фиолетовый, красный, оранжевый и, словно вспышка, белый. Я снова пробегаю гамму цветов, теперь пальцами, и снова погружаюсь в сумерки. И вдруг фиолетовая полоса зажигается желтым светом. Я отвожу руку. Давид, Давид, боже мой, как вы нас напугали, мы уж думали, что вы умерли,

* * *

За час до ужина Давиду позвонили по телефону. Он спустился в квартиру доньи Ракели, помещавшуюся как раз под его, и оттуда переговорил со своим старым приятелем, который был проездом в Мадриде. Приятель привез ему от матери посылку с бельем. Давид сказал, что он сейчас уезжает из города и поэтому посылку можно оставить у любого знакомого. И только когда Давид повесил трубку, до него дошло, что он разговаривал с приятелем так, будто ему уже никогда больше не понадобится белье. Вспомнив это, Давид вздрогнул. Он пробыл у доньи Ракели минуты две; вернувшись, Давид запер входную дверь на ключ и прошел в комнату. Но, прежде чем переступить порог, он вдруг встретился взглядом с Глорией Паэс. Она стояла у письменного стона, и свет от лампы освещал лишь нижнюю часть ее тела; верхняя половина была едва различима в полумраке комнаты.

– Не пугайся. Это я.

Давид невольно отпрянул, на миг ему даже показалось, что все это сон.

– Я с лестницы увидела свет; дверь была открыта, и я вошла.

Подойдя к Глории, Давид с минуту спокойно и внимательно разглядывал ее. Глория была бледнее обычного, и рука ее, которую он задержал на миг в своих, казалось, обожгла его.

– Я спустился на минутку, – пробормотал он. – Я… не знал…

Давид был смущен, он словно сознавал, что этот визит не входит в затеянную с ним игру. И вдруг, как молния, в его голове вспыхнули слова, которые он ей сейчас скажет. Давиду стало нестерпимо жаль Глорию: ему даже захотелось попросить у нее прощения. Глория бросила перчатки на стол и огляделась кругом.

– Бр-р, холодно. Не знаю, как ты можешь здесь жить зимой.

Глория сказала это каким-то деревянным голосом, и Давиду стало не по себе.

– У меня на плите стоит кофе. Пойду посмотрю, готов ли.

Давиду хотелось скорее убежать от ее взгляда. Он боялся, что не выдержит, если будет рядом с ней. Он все еще чувствовал себя очень слабым после вчерашней попойки и обморока. Корона из синих зубчиков огня нежно лизала дно кофейника. Давид поднял крышку. Кофе закипел. Он взял ситечко и налил две чашки.

– У меня нет сахара, – виновато сказал он.

– Мне все равно, спасибо.

Давид видел, как она дрожащей рукой поднесла чашку ко рту. «А мне нет…» Он побоялся пролить свой кофе и поставил его на стол.

Нежный запах духов мало-помалу наполнил всю комнату: как будто вокруг раскидали букеты магнолий. Обычно, приходя, Глория все осматривала с любопытством, задавала множество вопросов, смеялась. Теперь она стояла, напряженно вытянувшись у стола, не решаясь первой нарушить молчание.

– Я слышала, вчера с тобой было плохо, и пришла узнать, как ты себя чувствуешь…

Она замолчала и уставилась на свои руки, освещенные лампой.

– Я долго думала, прежде чем пойти к тебе; поверь, мне стоило большого труда это сделать. – Она посмотрела на часы. – У меня считанные минуты, но я не хочу уйти, не поговорив с тобой. – Глория хотела сказать, что на улице ее ждет Хайме, но промолчала. – Между нами возникло недоразумение, и я хотела бы внести ясность.

И еще прежде, чем Глория что-либо произнесла, Давид почувствовал, как на него снизошло спокойствие. Ему показалось, что все было просто и ясно и что этого прихода Глории он ждал уже много лет. Улыбкой он подбодрил девушку.

– Первый раз я пришла без всякой цели. Меня попросил Луис, и я не спрашивала у него никаких объяснений. Этим летом ты мне понравился, но у меня не было никаких серьезных намерений. Кроме того, я не знала, что ты влюблен в меня. Поверь, я ни за что бы этого не сделала. У меня и в мыслях не было заставить тебя страдать, причинить тебе зло. Я просто хотела оказать услугу брату, и, так как мы с тобой были друзьями…

Давид ласково наклонил голову.

– Да ты не волнуйся, – сказал он. – Все это неважно.

Глория с удивлением посмотрела на него: Давид говорил спокойно и бесстрастно. Голос его звучал ровно, и впервые, с тех пор как она знала Давида, совсем не дрожал.

– Я не подозревала ни о делах, которые вы замышляли, ни о том, что Луис сказал тебе, будто я хотела вовлечь тебя в шайку. Я никогда этого не хотела. Я…

Давид снова перебил ее:

– Я знаю. Я это знал еще тогда, когда Луис говорил со мной об этом и когда ты пришла ко мне.

– Еще тогда?

Губы ее задрожали, и Давид пробормотал, словно пристыженный:

– Иногда так приятно чувствовать себя обманутым.

Легкая тень улыбки мелькнула на его бледных губах.

– Это все равно, поверь. Я снова поступил бы так же, даже если б знал, что ты шутишь, – и он поднес руку к груди, словно выражая этим жестом все, что не мог высказать словами.

Пи на миг не спуская взгляда с Глории и сохраняя величайшее спокойствие, Давид стал прихлебывать из своей чашки.

– Кроме того, я принял это решение вовсе не из-за тебя. По крайней мере, я так стараюсь думать. А что касается Луиса… ты должна поблагодарить его от моего имени, если он действительно подвинул тебя на это. Со мной творилось неладное, когда ты пришла. Я очень нуждался в тебе.

Давид говорил так просто и искренне, что сам удивлялся четкости, с какой выражал свои мысли. Было слышно, как тикали часы. С минуты на минуту могли закрыть подъезд; Глории надо было уходить.

– Поверь, тебе не в чем извиняться. С детства мама приучила меня быть благодарным за доставленную радость независимо от повода.

Давид понимал, что время неумолимо, что скоро кончится этот сладостный миг и исчезнет это чувство необыкновенной свободы. Пройдет еще несколько минут, и они должны будут расстаться. Давиду вдруг страстно захотелось скрасить эти минуты.

– Да ты не огорчайся. Стоит ли сейчас плакать из-за этого? Не надо! Не надо! Все это не имеет никакого значения.

С полными слез глазами Глория казалась Давиду униженной, маленькой. Ему припомнились слова Танжерца: «Мы любим только то, что причиняет нам боль». Схватив платок, Давид принялся вытирать ей слезы.

– Вот и получается, что ты тоже слабовольная…

Он произнес это без тени иронии, но на девушку его слова подействовали, как пощечина.

– Ты… Ты… – выдохнула она.

Страшась отпустить Глорию в таком состоянии, Давид изо всех сил старался ее успокоить.

– Ну, посмотри, любой заметит, что ты плакала. Как маленькая. Я же говорю тебе, что все это не имеет никакого значения.

Давид взял девушку за подбородок н в упор посмотрел па нее.

– Ну вот так, расстанемся добрыми друзьями… Уже поздно… Давай я лучше провожу тебя домой. И поверь, тебе нечего меня жалеть, это было бы просто глупо.

– Я… – пробормотала она.

Давид отвел глаза в сторону.

– Да, Глория. Я уже давно мечтал о такой минуте. Для меня не секрет, что вы все обо мне думаете, и, хотя вы это скрываете, я очень страдаю. Знаешь, вчера я упал в обморок, и думаю, что только от страха. От страха, что я могу не справиться. Мне даже сны такие снятся. Агустину угрожает большая опасность, и я заслоняю его от пули своей грудью. Я даю ранить себя, убить, черт знает что еще… И не чувствую никакой боли. На меня точно нисходит какое-то блаженное спокойствие.

Глории вдруг припомнились слова брата: «Давид из тех, кто в драке позволяет убить себя». Глория хотела что-то сказать и не смогла. Она только подошла к Давиду и прикоснулась губами к его губам. А потом бросилась вниз по лестнице. Давид остался в опустевшей комнате один, смущенный, сбитый с толку.

V

Сеньор Гуарнер завтракал в своей парадной столовой, углубившись в газету, когда ему доложили, что его ожидает какой-то молодой человек.

Накануне секретарь оставил ему точный список посетителей: субсекретарь из министерства, президент майоркинского клуба, журналист Херардо Сегура.

Сеньор Гуарнер отложил в сторону речь министра, произнесенную перед членами сельскохозяйственной комиссии, и направился к себе в кабинет, где обычно принимал посетителей.

Молодой журналист сидел у письменного стола, держа на коленях портфель из черной кожи.

– Сеньор Сегура?

Юноша привстал; на вид ему было лет двадцать с небольшим: золотистые волосы, широко открытые, наивно взирающие на мир ясные глаза смущенно моргали. Сеньор Гуарнер протянул юноше руку, которую тот нерешительно пожал.

– Рад познакомиться.

«Трусишка», – подумал Гуарнер и, вспомнив, что его привычка в упор смотреть в глаза собеседнику могла еще больше смутить юношу, отвел взгляд в сторону. Депутат уселся в кресле н жестом пригласил посетителя последовать его примеру.

– У вас ко мне дело? Я вас слушаю.

Гуарнер сел не совсем удобно и поэтому чувствовал себя несколько натянуто. Он взглянул на руки посетителя: белые, тонкие н изящные, с длинными узкими пальцами, совсем не рабочие руки.

«Похоже, сын богатых родителей, – подумал Гуарнер, – может, даже из знатной семьи». Однако одет посетитель был весьма небрежно.

– Я корреспондент «Эль Алькасара», – начал юноша. Неимоверным усилием он заставил себя заговорить, но тут же снова замолчал.

Гуарнер улыбнулся. Робость юноши одновременно и удивляла и располагала в его пользу.

– Неплохое место для молодого человека вашего возраста. И давно вы его занимаете?

Юноша мешкал.

– Нет… несколько недель.

Он выглядел таким беззащитным, что хотелось помочь ему. Дрожащий голос его, однако, был приятен.

– Первое время, безусловно, весьма трудно. Пока не привыкнешь к своей профессии, всегда чувствуешь себя несколько неловко. Хотя и призвание есть. Потом все пойдет как по маслу. Я сам, помнится, когда начинал свою парламентскую деятельность, я имею в виду эпоху Каналехаса и Мауры, пережил такой период неустойчивости. А впоследствии даже не вспоминаешь об этих неприятных минутах.

Внезапно зазвонил телефон, и депутат с удивлением заметил, как юношу всего передернуло. Это становилось любопытно. Можно было подумать, что он чего-то боится. Депутат поговорил с полминуты и положил трубку.

– Я только что беседовал с одним вашим земляком, севильцем, лучшим моим другом. Это Рамирес, секретарь из Академии. Хотя не уверен, знаете ли вы его… Он уже лет пятнадцать, как не живет в Севилье.

Акцент юноши не был андалузским, и он поспешил сказать:

– Я не из Севильи. Наша семья из Барселоны.

Гуарнер улыбнулся так, словно это известие страшно его обрадовало.

– Вы каталонец? Там родились мои дед и бабка. Я сам почтя наполовину каталонец. Посудите сами, моя вторая фамилия Фонт, чисто каталонская.

Он придвинул свое кресло к креслу юноши, стараясь придать своим словам больше сердечности. Колени их почти касались.

– Мне довелось посетить ваш родной город недели три назад по случаю конгресса Кооперации. У меня там очень добрые друзья, и они меня так просили… Город необыкновенно красив. Просто удивительно, как он год от года растет и хорошеет.

– Да, я кое-что читал в газетах об этом конгрессе.

– Вполне возможно. Пресса придавала большое значение некоторым выступлениям. Может быть, вы помните мою речь.

Юноша отрицательно покачал головой. Гуарнеру показалось, что молодой человек нервничает, и он предложил ему сигару.

– Нет, спасибо.

Депутат закурил и продолжал:

– В этой речи я привел несколько цитат из Марагалля, привел по-каталонски, полагая, что это доставит удовольствие слушателям. Но, кажется, у меня не очень хорошее произношение, сидевшие в задних рядах ничего не поняли. – Он изобразил на лице легкую улыбку. – Необычайно жалко, когда недостает времени выучить то, что так хотелось бы знать.

Юноша ничего не ответил. Он сидел, вытянувшись в кресле, не снимая с колен портфеля. Время от времени он подносил правую руку к карману пиджака, но тут же судорожно отдергивал ее. Отчаявшись услышать что-нибудь в ответ, Гуарнер возвратился к первоначальной теме.

– Итак, полагаю, вы пришли по поводу проекта школьного образования. Вчера, уже поздно вечером, ко мне наведывались журналисты Сеги и Хавиер Баланьос. Вы с ними знакомы?

Нет, юноша не знал их. Глаза его глядели враждебно.

– Они просили меня осветить ряд вопросов в этом проекте. Бели вы желаете, я могу передать вам копню. Это позволит нам обоим избежать недоразумений.

Голос юноши прозвучал хрипло и глухо:

– Как вам будет угодно.

Гуарнер повернулся к нему спиной и принялся искать копию ва столе в груде беспорядочно сваленных бумаг. «Какие у него глаза».Внезапно у депутата вспыхнуло подозрение, но он не хотел поверить в него. Это было чудовищно.

– Помню, положил где-то здесь, но в этой куче будет трудно ее отыскать.

Юноша ничего не ответил. Депутат часто дышал, он почти задыхался и едва сдерживал себя, чтобы не оглянуться. Ему все же удалось это.

– Наконец-то, кажется, это она…

Гуарнер обернулся. Юноша встал и смотрел на него исподлобья. Его синие глаза моргали, точно их ранил слишком яркий свет, а его правая рука что-то сжимала в кармане. Гуарнер невольно отпрянул.

– Что с вами?

Ответа не последовало. Юноша смотрел на него так пристально, что депутат невольно отвернулся. Объятый состраданием, Гуарнер бросился к нему.

– Вам плохо?

Депутат схватил юношу за руку, которая не была в кармане, и попытался отвести его к дивану.

Но тот словно одеревенел, тело его напряглось, руку, казалось, свело, Гуарнеру не удалось стронуть его с места. Напряженный, неподвижный, он походил на гипсовую статую.

Схватив юношу за лацканы пиджака, Гуарнер с силой встряхнул его и тут же почувствовал на своем лице его горячее дыхание. И вдруг взгляд депутата упал на засунутую в карман руку юноши, сжимавшую какой-то темный предмет. Сердце Гуарнера тоскливо екнуло.

– Сын мой, – пробормотал он.

Тело обмякло. Точно исполняя запоздалый приказ, сократились мускулы век, задвигались, захлопали ресницы. Лицо вытянулось, покрывшись множеством морщинок. Гуарнеру на миг даже показалось, будто он сжимает в руках старика.

Юноша покорно позволил усадить себя. Яркий свет снова падал ему на лицо, и кожа, казалось, впитывала его, точно губка.

– Ну, ну, отдохните, ничего не случилось.

Так же послушно он принял стакан воды от Гуарнера и машинально выпил его мелкими глотками.

– Вам уже лучше? Хотите, я вам что-нибудь принесу?

Сам не сознавая почему, Гуарнер чувствовал себя бессильным перед этим юношей и словно виноватым за то, что еще оставался в живых. Как странно! Страха он не испытывал и был необыкновенно спокоен.

Юноша его не слушал. Как видно, мысли его были очень далеко. Он позволил взять себя за руки и вытереть платком слюну, которая стекала у него изо рта.

– Ну, ну, сын мой, успокойтесь.

Юноша, казалось, прислушался к словам Гуарнера. Глаза его встретились с глазами депутата и вспыхнули паническим ужасом. Он сделал попытку встать, но у него подогнулись колени. Он был еще очень слаб.

– Вы… Вы… – забормотал он.

Рукоятка револьвера торчала из кармана его пиджака. Заметив это, юноша рванулся спрятать ее, но тут же прочел во взгляде Гуарнера, что тот уже давно обо всем догадался.

Ощутив ласково опустившуюся ему на плечо руку, он грубо сбросил ее.

– Оставьте меня.

На этот раз ему удалось встать на ноги. Космы волос падали ему на лоб, глаза сверкали, как стеклышки на солнце. Он плакал. Гуарнер кинулся к нему, еще никогда он так не презирал свою жалкую жизнь.

– Сын мой…

Его остановило искаженное бешенством лицо.

– Замолчите! Вы не имеете права называть меня так.

Рука юноши судорожно и, казалось, невольно потянулась к оружию. Гуарнер не тронулся с места.

– Трус! Вы даже не способны защититься и позвать полицию. Скорее соглашайтесь, чтобы вас убили. О, даже здесь… Проклятая жалость.

Он повернулся спиной и выбежал из комнаты.

Гуарнер стоял потрясенный. Невыносимая боль, прозвучавшая в словах юноши, так ошеломила его, что он едва понимал случившееся. И он бросился вслед за ним.

– Ради бога… Не уходите так… В таком состоянии вам нельзя выходить на улицу…

Громко хлопнула дверь, и он не успел досказать. Юноша уже ушел.

Когда в кабинет, привлеченная громкими голосами, вошла горничная, старик, закрыв руками лицо, рыдал как ребенок.

* * *

Четырехместный автомобиль, взятый Луисом напрокат, стоял на углу с включенным мотором, готовый отъехать в любую минуту. Со своего наблюдательного поста, посреди квартала, Ривера и Кортесар прекрасно видели и дверь, из которой должен был выйти их товарищ, и кузов дожидавшегося автомобиля. Они вели: наблюдение. Только в случае крайней опасности им надлежало ввязаться и помочь Давиду.

Они уже ждали более получаса и усеяли весь тротуар окурками. Ривера прохаживался в сдвинутой назад шляпе, куря сигарету за сигаретой. Кортесар, стоявший поодаль, внимательно изучал витрину лавочки, уставленную оптическими товарами. Соседний магазинчик торговал дамским бельем, в дверях стояла продавщица и с увлечением смотрела на уличную толчею; под пепельно-сизым небом куда-то спешили парочки и одинокие прохожие.

В конце квартала у деревянной скамейки остановились два жандарма. Один – могучего сложения детина с пышными черными усами. Другой – низенького роста, коренастый. Послюнявив самокрутку, маленький жандарм наклонился к огню, который прикрывал ладонями великан.

– Думаешь, они будут здесь торчать? – тихо спросил Кортесар.

Рауль ничего не ответил. Испуганный вид приятеля, говорившего очень тихо, хотя поблизости никого не было, разозлил его. Он чуть было не обругал Кортесара, но сдержался.

Рауль посмотрел на часы. Секундная стрелка двигалась нестерпимо медленно: невероятно долго она обходила круг, и это значило, что прошла всего одна минута. Это было невыносимо.

«Свет распространяется со скоростью трехсот тысяч километров в секунду; а в одной минуте шестьдесят секунд… Триста помножить на шестьдесят». Уфф! Он никогда не был мастером решать задачи.

Жандармы продолжали курить, стоя у деревянной Скамьи. Они разговаривали с молодой женщиной, вышедшей погулять с малышом, на которого она смотрела влюбленными глазами.

– По всему видно, – сказал Кортесар, – они и не думают убираться отсюда.

Если Давида накроют при выходе из дома, жандармы окажутся некстати, и тогда придется стрелять.

– Да, торчат черти как вкопанные.

– Вот свиньи, покуривают себе, и хоть бы хны.

– Видно, устали.

– Гляди. Детина играет с малышом.

– Теперь только не хватает, чтоб начал кривляться: «Тю-тю, маленький, как ты поживаешь? Я полицейский. Смотри, какой я большой», – засюсюкал Ривера тонким писклявым голосом.

– Вот увидишь, они еще усядутся рядом с этой кралей, – буркнул Кортесар.

– Погляди на нее. Как она ухмыляется: «Вы уж, пожалуйста, не обижайтесь на малютку, ему так правится играть с полицейскими».

– А эти пистолеты настоящие? Да, пиф-паф, и мальчик готов.

– Теперь он уцепился полицейскому за ноги. Какая прелесть. Этот тин расставил ножищи, чтобы малыш мог пройти. Какой умненький мальчик. Бум. Бум. Еще раз.

– Ты только погляди на эту идиотку. «Я мама молодая. Мне только двадцать два года. В субботу мы водили его в кино, и он так разволновался. Теперь как увидит полицейского, хочет стрелять в него».

– Ха-ха! Я умираю. Ай! Малыш убил дядю. Пиф-ааф!

– Взгляните, как смеется ребенок.

– Дерьмо, а не ребенок!

– Сукин сын!

Мрачно насупившись, смотрели они, как улыбалась мамаша и жандарм поднимал на руках ребенка.

– Если он промахнется, тогда мы влепим, – процедил Рауль.

– Влепим этому ангелочку.

– А влетит жандарму.

– Так ему и надо.

– Представляешь, как завопит мамаша? «Убийцы, убийцы, вы убили моего сыночка! Караул! Спасите! На помощь! Полиция!»

– Полиция перед вами, сеньора, и нечего вам орать, мы не глухие. Кроме того, мы никого не убивали. Этот паршивый мальчишка сам скапутился.

– А она, представляешь: «Мой сын паршивый?! Да вы сами паршивцы. Вот вам! Вот вам!»

– Ах, как больно, ах, как больно!

Они нервно рассмеялись, и проходившая мимо женщина недоуменно посмотрела на них. «Где Давид?» Они снова взглянули на часы. Было без пяти двенадцать.

– Он уже полчаса торчит там, – сказал Кортесар. – Непонятно, что он там делает.

– Может быть, к старикану пришел еще кто-нибудь. Не волнуйся раньше времени.

– Старикану немного осталось… В конце концов он уже пожил свое. Не так ли?

Рауль подавил нервный зевок. Рука в кармане судорожно сдавила рукоятку револьвера.

– Все старики эгоисты. Не убрать их вовремя, сами никогда не уступят дороги.

– Страной правят одни старикашки. Они эксплуатируют нас.

– Мы могли бы заставить их работать.

– Киркой и лопатой.

– Если мы разделаемся с ними, наследники будут нам благодарны.

– Вот именно. Мы даже могли бы потребовать у них участия в прибылях.

– Послушайте, сеньора! Мы только что отправили на тот свет вашего дедушку. Вы нас за это отблагодарите?

– Разумеется! Все, что вам будет угодно. По правде сказать, вы нам оказали большую услугу. Бедняжка уже становился нам в тягость!

– Вдобавок от него так скверно пахло. Все старики перед смертью невыносимо воняют.

На миг они прервали представление.

– Гляди! – крикнул Рауль, указывая в сторону, где стояли жандармы. – Они смотались.

– Не может быть!

– Убрались трепаться в другое место.

– По-моему, они пронюхали об опасности.

– Мы бы разделались с ними в первую очередь.

– Проклятые трусы. Смылись.

– Да еще поджав хвост.

Не зная, что сказать друг другу, они, однако, чувствовали непреодолимую потребность говорить. Они словно старались оправдаться, найти какую-то отдушину, подготовить для себя отступление.

– Погляди-ка, привратница опять подметает парадное! Сколько раз в день она это делает?

– Откуда я знаю! Есть люди, которые не могут ни минуты сидеть спокойно. Подавай им работу.

– Похоже, у этой проклятой старухи пляска святого Витта.

Вдалеке на башенных часах пробило три четверти: должно быть, они спешили. Их часы показывали только без двадцати двенадцать. Кортесар, не в силах больше терпеть, повернулся к Раулю.

– Ты не думаешь, что с ним что-нибудь случилось? Ведь он уже давно должен был выйти.

– Да, это очень странно. Ему было назначено на одиннадцать.

– Вот что, подожди здесь минутку. Я схожу поговорю с Мендосой.

Придав себе беззаботный вид, Кортесар зашагал по тротуару. Проходя мимо подъезда депутата, он искоса заглянул внутрь. Там никого не было.

Деревья вдоль тротуаров протягивали в свинцово-серое небо свои голые ветви. Последние осенние листья кружились в ногах у прохожих; несколько листочков застряло в опустевших кронах.

– Какого дьявола он там торчит?! – спросил, подойдя, Кортесар.

Паэс, сидевший в машине, махнул рукой.

– Уже полчаса мотор зря работает.

В автомобиле Мендоса набивал табаком трубку, Анна нервно грызла ногти. Наступило молчание.

– Вам не кажется, что с ним что-нибудь приключилось? – опять спросил Кортесар.

Паэс повернулся к нему.

– Приключилось? А что может с ним приключиться? Обморок? Или старик сан всадил в него пулю?

– Если бы там что-нибудь случилось, тут уже давно бы забегали. А ты погляди, привратница преспокойно метет.

Кортесар не обратил внимания на слова Мендосы.

– Я всегда был против того, чтобы это дело поручать Давиду, Он самый неподходящий из нас.

– Почему же тогда вы согласились с его кандидатурой? – спросил Паэс. – Сказали бы, что он не подходит… Все было бы по-другому.

Мендоса поднес трубку ко рту.

– Вы разговариваете так, будто, вместо того чтобы укокошить этого старикашку, Давид сам схлопотал пулю. Мне кажется, это слишком рискованное предположение.

– Надо выключить мотор, – сказал Паэс. – Если он будет так работать π дальше, я не отвечаю за последствия.

– Тогда выключи.

– Так я π сделаю.

Паэс повернул ключ зажигания, π автомобиль перестал содрогаться.

– Ты посмотрел, сколько бензина?

– Хватит до самого Аликанте.

– Не думаю, чтобы нам пришлось ехать так далеко, – пошутил Кортесар. Он обернулся к Анне и сказал: – Как ты думаешь?

Мендоса махнул ему рукой.

– Не спрашивай ее ни о чем. Она в трансе. Мне она призналась, что это убийство поможет ей обрести душевное спокойствие.

Анна не удостоила его ответом. Все происходило совсем не так, как она себе представляла. Ее участие было крайне незначительным, а потому недостойным строгого наказания. С тех пор как она доверилась Агустину, ее не оставляло чувство, что она участвует в каком-то чужом ей деле. Анну раздражало поведение Мендосы, и она едва сдерживала себя.

– Она чувствует себя обойденной, – услышала Анна голос Мендосы. – Думает, мы не поняли ее глубоких душевных переживаний.

Испытывая к Агустину непреодолимую ненависть, Анна все же не могла не удивляться его особому таланту разоблачать ее. Мендоса принадлежал к той категории ловких людей, которые умеют лишать других смысла существования, умеют разоблачать их самые сокровенные, самые потаенные мысли.

– Она говорит, что оставила анархистов потому, что они ее не понимали. Это были грубые животные. Им даже в голову не приходило, что у нее тоже есть душа, И душа нежная, женская. Я понятно изъясняюсь или не очень?

– Ничего не понятно, – ответил Паэс. – И лучше будет, если ты замолчишь.

Мендоса не обратил на слова Луиса ни малейшего внимания.

– Женщины – необыкновенные существа, честное слово! Стоит только признать за ними право на тонкие переживания, и можешь делать с ними все, что угодно. Еще бы! Ведь душа – это самое главное. А на свете так мало людей, которые могут понять…

– Внимание, – сказал Кортесар.

Давид только что вышел из подъезда и оторопело оглядывался вокруг. Луис завел мотор и открыл переднюю дверцу машины. Сердца у всех бешено стучали.

– Ну и дурак же! – вскрикнул Агустин. – Все перепутал!

Давид, вместо того чтобы направиться к поджидавшему его автомобилю, неожиданно пошел в противоположную сторону. Портфель он оставил в кабинете Гаурнера и сжимал в руке какой-то темный предмет.

– Поехали, – сказал Луис – Мы его догоним на другой улице.

Четырехместный лимузин рывком взял с места и помчался по Диего де Леон. Кортесар остался стоять на тротуаре с разинутым ртом.

Рауль между тем бросился вслед за Давидом. Он резко дернул его за плечо; улица была пустынна, и риск был невелик.

– Что случилось?

Давид ничего не ответил. Он сжимал в руке револьвер, и Рауль невольно оглянулся. У подъезда никого не было, никто их не преследовал. Рауль схватил Давида за рукав и стал сильно трясти.

– Ты его убил? Говори! Ты его убил?

Но и тогда Давид не проронил ни слова, и Рауль хотел силой отобрать у него револьвер. Улица по-прежнему была пустынна, лишь несколько женщин, проходивших мимо, удивленно обернулись и поглядели на них. Давид двигался точно во сне.

– Дурак, – пробормотал Рауль. – А ну-ка, отпусти.

Он со злостью ударил Давида в грудь так, что тот согнулся. Задыхаясь, точно затравленный зверь, Давид наконец разжал руку.

Револьвер упал на тротуар. Ударом ноги Ривера отбросил его в сточную канаву.

– Отдай мне его, отдай, – бормотал Давид.

Рауль услышал за спиной шаги и спустил предохранитель на своем револьвере. Он быстро обернулся. Это был Кортесар. Редкие прохожие, видевшие их борьбу, смотрели на них и тихо переговаривались между собой.