Текст книги "Ловкость рук"

Автор книги: Хуан Гойтисоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Пошли быстрей…

Он схватил Давида, и они свернули за угол. Пот катил с него градом. Немало прохожих видело их, и, быть может, как раз в» ту минуту кто-нибудь уже звал полицию. Они позволили поймать себя самым дурацким образом. Дикая злоба против Давида охватила Рауля, и он с яростью сдавил ему руку.

– Дурак! Дурак!

С такой ненавистью он не ругался никогда в жизни. Сотни глав следили за ними. Всю спину так и жгло, так и кололо от этих взглядов. Ему хотелось визжать, кусаться. Почувствовав, как у него подгибаются колени, как он, сам не замечая этого, бежит, Рауль понял, что его охватила паника.

Кортесар издали, сохраняя благоразумную дистанцию, осторожно наблюдал за ними. Дойдя до угла, Рауль торопливо оглянулся в поисках такси. Но такси нигде не было. У Рауля еще тоскливей засосало под ложечкой.

Давид позволял тащить себя за руку, бормоча что-то нечленораздельное. Они добрались до следующего угла и там остановились передохнуть. Их вид каждую минуту мог вызвать подозрение. За несколько донов от них Рауль заметил мундир полицейского. На улице Мальдонадо за ними никто не следил. Наконец они нашли свободное такси, и Рауль втиснул в него Давида.

– Погоди минутку, – сказал он ему, – я пойду предупрежу Кортесара.

Рауль забежал за угол и сделал Кортесару знак приблизиться. Улица по-прежнему была пустынна.

– Иди сюда, мы нашли такси.

На бледном лице Кортесара раскаленными угольками пылали глаза.

– Он его убил?

– Нет. Не убил. Иди скорей.

Они добежали до угла и, пораженные, остановились: такси не было,

* * *

Они поудобней уселись на переднем сиденье, и автомобиль помчался на полной скорости.

– Порядок. Теперь за нами никто не гонится. Можешь спокойно объяснить, что случилось?

Это говорил Луис. Он мастерски вел машину, насмешливо приподняв брови. Рауль сверкнул на него глазами.

– Что я могу тебе объяснить? – буркнул он. – Я же сказал, что он смылся на такси без всяких объяснений.

– Тебе бы следовало их потребовать! – возразил Луис.

Ривера горько усмехнулся.

– Я волочил его два квартала через толпу, глазеющую на пас, и еще должен был требовать от него объяснений! Выходит, я же во всем виноват?

– Никто не говорит, что ты виноват, – ответил Луис – Но любой на твоем месте не дал бы ему улизнуть. Мы бы сейчас не ломали себе голову, а знали бы, что предпринять.

– Я уже вам объяснял. Посадив Давида в такси, я побежал за Кортесаром. А вот вас, – прибавил он, скорчив злую рожу, – нигде не было видно.

– Тебе незачем было разыскивать Кортесара. Он уже не маленький, не потерялся бы. И если ты нашел такси, то логичнее было бы смыться. По-моему, так поступил бы всякий здравомыслящий человек.

– Какое, к дьяволу, здравомыслие! Ведь я ж говорил, что, когда сажал его в такси, он был как полоумный! Я волочил его целых два квартала, и у меня даже в мыслях не было, что он меня надует.

– И все же я повторяю, ты не должен был оставлять его одного, Уж если ты нашел такси…

Рауль в сердцах махнул рукой.

– А пошел ты…

Насмешливое выражение лица Луиса приводило его в бешенство. Совесть у него была чиста; оя рисковал своей шкурой, силой вырывая у Давида оружие посреди улицы, а иронические замечания приятеля начисто отметали его заслуги.

– Прекратите спор, – оборвал их Агустин. – Сейчас это ни к чему не приведет. То, что Давид оставил тебя с носом, нас не касается.

– И все же он не должен был бросать его одного, – упрямо твердил Луис.

Он говорил с явным намерением разозлить Рауля. Нервы у всех были напряжены до предела, достаточно было любой мелочи, и кто-нибудь мог не выдержать.

Рауль расслабил узел галстука и, достав из кармана пиджака визитную карточку, стал обмахиваться ею, как веером. Потом, повернувшись к Мендосе, усиленно жестикулируя, принялся рассказывать ему о случившемся.

«Рауль иногда говорит непонятно, – подумал Луис, – зато убедительно». И он снова стал приставать к нему.

– Останься ты в такси вместо того, чтобы бегать за Кортесаром, тебе не пришлось бы теперь объяснять.

– Ну что я говорил! – крикнул Рауль. – Выходит, я еще и виноват!

Он даже скинул пиджак, который мешал ему жестикулировать. Рукава у него были закатаны до локтей, а под мышками желтели влажные от пота круги. Рауль скрестил на груди руки и снова горько усмехнулся.

– Я не сказал, что ты виноват, – возразил Луис – Но ты просто не должен был его оставлять. Кортесар не маленький. Он знает, что делать.

– Сейчас же заткнись, – оборвал его Агустин. – Хватит его подначивать.

Луис на мгновение выпустил руль.

– Да я не подначиваю. Я просто говорю, что если бы он, вместо того чтобы бегать за Кортесаром, остался…

– Да, да. Мы бы тогда не ломали себе голову, и Кортесар уже не маленький ж знает, что делать. Все это ты уже говорил.

– Ну так…

– Ты лучше повнимательней веди машину. По крайней мере никого не собьешь.

– Кто знает… – протянул Луис.

Он сунул в рот сигарету и крепче нажал на акселератор. Наступило молчание, во время которого, казалось, каждый прикидывал размеры катастрофы.

– Что я вам говорил? – вдруг сказал Кортесар. – Я всегда считал, что Давид меньше других подходит для такого дела. Это мог сделать любой другой, но не он. С нашей стороны было идиотством поручить это ему.

Паэс подскочил, словно его кольнули иголкой.

– Тогда почему он согласился? Мы его силой не заставляли. Он добровольно пошел на это дело.

– Нам не следовало принимать его. Он всегда был трусом. Неплохой парень, согласен, но труслив. Ни для кого это не было секретом. Все вы это знали. Мы не взяли Урибе и его не должны были брать.

– Все это очень хорошо, – возразил Паэс. – Но об этом раньше надо было говорить. Когда Агустин предложил его кандидатуру, никто и не подумал возражать. Только я один высказал сомнение, и, если я вру, дайте мне в морду.

Рауль провел рукой по усам и вызывающе сказал:

– Если ты намекаешь на меня, говори ясней. Я не люблю, когда крутят.

Луис скривил губы.

– Я ни на кого не намекаю, – сказал он, – но, если это тебя так задело, значит, у тебя рыльце в пушку.

Этот бесплодный, никчемный спор мог длиться без конца. Мендоса резким движением руки прервал его.

– Луис прав. Я предложил кандидатуру Давида. Я знаю его уже много лет, он мой друг. Мне казалось, что я обязан привлечь ого к этому делу. Он вместе с нами издавал журнал, и я не хотел подвергать его незаслуженному унижению. Я думал, что даю ему возможность проявить себя. Показать, на что он способен. Если бы Давид выполнил задание, то сейчас он сравнялся бы с вамп. Он бы получил боевое крещение, крещение кровью. А так как он провалил дело, ему придется отвечать за последствия.

– Последствия? Какие последствия?

– Это уж мое дело. Я виноват, и я должен исправить свою оплошность.

Автомобиль несся по Абаскалю к новым домам в районе Университетского городка.

– В любом случае, – сказал Кортесар, – даже если бы он и выполнил поручение, его следовало бы допускать только к второстепенным ролям. Останься он на улице, все было бы по-другому.

– У нас у всех были одинаковые возможности, – вставил Паэс. – Мы его не выбирали. Его выбрала судьба.

Они снова отклонились от темы. Кортесар зажег сигарету.

– Ты думаешь, его раскрыли?

Рауль перестал обмахиваться.

– Не знаю! Когда он вышел из дома, то держал револьвер в руке. Я первым делом спросил его, убил ли он старикашку, и он ответил, что нет.

– И все же, – заметил Агустин, – никто не кричал и не высовывался из окон. Если б что случилось, всполошилась бы вся улица.

Раулю никто не возразил: Паэс повернул слишком резко, н колеса завизжали, оставив след на мостовой.

– …За нами никто не гнался.

– Ну так…

– Может, они не осмелились высунуть нос наружу.

– Я думаю, что сейчас полиция уже там, – сказал Кортесар.

– Наверняка вызвали по телефону.

Мысль о том, что полиция, возможно, гонится за ними, взбудоражила всех. Паэс невольно прибавил скорость.

– Может, в вечерних газетах появится заметка о покушении, – сказал Кортесар.

– Кто знает. Иногда они нарочно умалчивают, чтобы не поднимать шума.

– Пока Давиду не взбредет в голову здоровая мысль явиться в такси домой…

– Подумаешь! Установить его личность так же трудно, как найти иголку в сене, – бросил Пазе.

– Кроме того, у них и времени не будет.

Это сказал Мендоса, и Луис обернулся посмотреть на него.

– Что ты имеешь в виду?

Лицо Мендосы выражало полнейшее спокойствие, но его глаза, испещренные красными жилками, лихорадочно бегали по сторонам. Луис невольно вздрогнул.

– Ничего. Ровным счетом ничего.

Снова наступило молчание. Луис в зеркальце наблюдал за лицом товарища, чувствуя, как учащенно бьется сердце.

– Надо купить газеты, – сказал Кортесар. – Спорю на что угодно, старикашка уже наябедничал.

Он обернулся к Анне, которая, с того момента как он сел в машину, не проронила ни слова, и тупо посмотрел на нее. На вытянувшемся, окаменевшем лице застыли ее чуть косящие глаза. Он увидел, как шевелятся ее губы.

– Какой позор…

– Что ты там бормочешь? – спросил Кортесар.

Анна сидела все так же неподвижно и даже не подумала ответить. Она говорила для себя, и губы ее снова прошептали:

– Какой позор…

Немой свидетель разговора друзей, разговора, который долетал до нее бессмысленными обрывками и походил на глухое жужжание, она вдруг поняла все.Мысль о провалившихся планах жгла ей мозг: заголовки газет, оскорбления, угрозы… Анна огляделась вокруг. «Да это же просто шайка мальчишек, которые изо всех сил стараются казаться взрослыми». Чего доброго, газеты в трех строках, как о чем-то не заслуживающем внимания, сообщат о ребяческой выходке. Буржуа смогут вдоволь повеселиться. Больше не в силах владеть собой, Анна схватилась руками за голову, А вокруг продолжалась болтовня.

* * *

Они договорились собраться в четыре часа дня и распрощались. Мендоса на первой же стоянке взял такси. Ему необходимо было повидать одного своего друга, и он боялся опоздать. Приехав на место, он велел шоферу дожидаться, а сам взбежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек.

– Можно видеть сеньора Кастро?

Секретарша, крашеная блондинка, с любопытством взглянула на него. Мендоса в своем артистическом кашне не походил на обычных посетителей фирмы. Закончив печатать письмо, секретарша шумно вздохнула и поднялась. Под шелковой блузкой резко выделялась ее полная грудь. Проходя по коридору мимо Мендосы, секретарша гордо выпятила ее. Агустин нетерпеливо и скучающе огляделся вокруг. Над письменным столом крикливый пестрый плакат рекламировал продукцию фирмы. Голые стены были покрыты ссадинами. На этажерке дремал неподвижный вентилятор, похожий на страшный металлический цветок с темными лепестками.

– Пройдите.

Секретарша провела Агустина в маленькую комнату, на дверях которой красовалась надпись: «Директор». Кастро сидел у письменного стола за пишущей машинкой. При виде Мендосы он встал.

– Каким ветром тебя занесло сюда?

Они перекинулись дружескими приветствиями, и Агустин сразу же приступил к делу.

– Несколько месяцев назад ты говорил мне об одном жандармском капитане, который переправляет друзей в Португалию.

Кастро удивленно поднял брови.

– Да.

– Ты мог бы дать мне его адрес?

– Разумеется.

Он достал из папки визитную карточку и четким почерком написал на ней свое имя.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

Мендоса улыбнулся.

– Пока ничего особенного. Но возможно…

– Надеюсь, ты не убил главу правительства? – насмешливо спросил Кастро.

– Не беспокойся. Мои запросы намного скромнее.

– С твоими идеями…

Года три назад в Барселоне Агустин помог Кастро выпутаться из трудного дела. С тех пор Кастро вполне доверял ему.

– Написать ему о тебе?

– Да, неплохо бы.

На минуту воцарилось молчание. Слышался только легкий скрип пера по визитной карточке. Вдруг Мендоса спросил:

– Ты знаешь, сколько надо давать в таких случаях?

Легкая улыбка заиграла на губах Кастро.

– Не беспокойся. Об этом я позабочусь сам.

– Что ты! Я не хочу, чтобы ты считая себя обязанным ради меня…

– Об этом не может быть и речи. Мы имеем дело с друзьями в доверяем друг другу. Я б тебе сказал.

Агустин предложил Кастро сигарету.

– Спасибо. Предпочитаю свои.

Он вложил карточку в конверт и протянул Мендосе.

– Я не написал числа.

– Благодарю.

Они снова помолчали, Агустин оглядел комнату.

– Ты неплохо устроился, – сказал он.

– Да, я прилично зарабатываю.

– Отращиваешь брюшко, понятно…

Кастро усмехнулся.

– Как видишь.

– А впридачу аппетитненькая секретарша.

– Да, в промежутках.

Они разговаривали, как два старых друга, дружба которых питается теперь только воспоминаниями.

– А как ты?

– Как всегда, на улице.

– Завидую тебе, – сказал Кастро.

– Все говорят то же.

Кастро встал из-за стола и проводил Агустина в коридор.

– Я тебе напишу из Португалии.

– Лучше, если ты уладишь все другим способом.

– Так или иначе, я тебе напишу.

Они пожали друг другу руки, и Агустин сказал:

– Спасибо.

* * *

Кортесар швырнул газеты на стол. Он бегал за ними в киоск на углу в надежде прочитать заметку о покушении. Но по его расстроенному лицу все поняли, что никакой заметки нет.

– Ни одного слова.

Он сказал это так пристыженно, точно сам был во всем виноват, и тут же поспешно добавил:

– А может, у них не было времени.

Прервав тягостное молчание, резко прозвучал голос Луиса.

– Время… Да у них было полно времени! Газету никогда не верстают раньше двух ночи.

Рауль невольно потянулся к газете.

– Дай-ка сюда. Может, в последний час…

– Нет. Там тоже ничего нет. Я уже смотрел.

Смятая газета осталась лежать на столе. Наступило молчание.

– Может быть, сейчас, – предположил Кортесар, – им выгодней умолчать об этом.

Паэс громко расхохотался. Глаза его оставались неподвижными, точно нарисованные на эмали, и смех поэтому прозвучал резко и неприятно.

– Умолчать, говоришь? Да не смеши! Какой-то мальчишка собирался укокошить какого-то старика – это не государственное преступление, уж поверь мне. А как забавный случай выглядит совсем неплохо. Сенсационная новость. У старичков слюнки потекут, когда они станут нудить о пороках, разложении и прочей дребедени. Мой дорогой папаша с огромным удовольствием читает за завтраком такую брехню. Обычно он глядит на меня поверх газеты и тянет: «Вот здесь интересное для тебя сообщение. Почитай его, обязательно почитай!» А сам потирает руки и исподлобья смотрит на меня. Особенно он распаляется, когда публикуют статистические данные о венерических заболеваниях. «Ты только погляди, какой ужас!» И требует, чтобы я высказал свое мнение на этот счет, и трется об меня как собака. У них не хватает храбрости поговорить с нами в открытую, вот они и кидаются за помощью к этим газетенкам. Говорю вам, у них слюнки потекли бы от такой новости.

– Но они не так радовались бы, – сказал Рауль, – если бы там были напечатаны наши имена.

– У моего папаши завтрак бы застрял в глотке, – сказал Луис. – А потом он, как всегда, все свалил бы на мамашу.

– Именно поэтому, – пробормотал Кортесар, – я никак но пойму, почему нет сообщения в газетах. Если это так любопытно, то тем более о случившемся должны сообщить.

Он хотел разбить аргументы Паэса, но тот прервал его на полуслове.

– Все очень просто. Если газеты молчат, значит, Гуарнер никому ничего не сообщал, а если Гуарнер не раскрыл клюва, значит, никакого покушения не было.

– Я что-то тебя не понимаю. Объясни-ка попроще.

– Пожалуйста, в двух словах. Давид попросту облапошил нас, помахав пистолетиком перед носом Рауля. Никакого покушения не было, уверяю вас. Давид и не подумал вытащить пистолет, пока не вышел из дома.

– Это какая-то нелепость, – протянул Кортесар. – То, что ты говоришь, ни с чем не вяжется. Если он побоялся выстрелить в старикашку, то с какой стати он размахивал револьвером потом?

– Да как ты вообще можешь говорить об этом? Тебя же не было там, когда он вышел. А я видел, какое у него было лицо. Я не думаю его оправдывать, черт побери, но с ним творилось что-то неладное. А что именно, я, так же как ты, не знаю. Но он вел себя как тронутый и был белее мертвеца.

Паэс прочел мысли Рауля. Он повертел на столе стакан и поставил его вверх дном.

– Ясно как день, что с тобой происходит, Рауль. Ты вообразил, будто вел себя героем, и теперь не хочешь признать, что выставил себя на посмешище.

Кровь бросилась в лицо Ривере. Но, прежде чем он что-то успел сказать, его остановил Мендоса.

– Прекратим бесполезные нападки. Если Рауль выставил себя на посмешище, значит, и мы оказались в смешном положении. Это во-первых. А во-вторых, мы еще не знаем, так ли это на самом деле. Пока мы не поговорим с Давидом, мы не можем ничего утверждать.

– Да, – согласился Кортесар. – Пока мы не поговорим с Давидом, мы ничего не узнаем. А так мы только зря теряем время.

– Когда ты ему звонил?

– Первый раз в час дня, а потом в четыре. Но его не было, и я просил передать ему, что мы звонили.

– Итак, лучше всего подождать… пока он не смоется…

– Как смоется? – удивился Рауль. – Куда он может смыться?

– Черт его знает. Если он до сих пор не подал признаков жизни, это что-нибудь да значит. Не катается же он весь день в такси.

– Не беспокойся, – сказал Агустин. – Еще вернется.

Он сказал это с уверенностью, удивившей всех.

– Впрочем, – добавил он мягким тоном, – это уж касается меня одного. Сводить счеты буду я, и никто другой.

И он оглядел всех сидевших за столом холодным, и пронзительным взглядом. Наступило долгое молчание.

– Вообще, все это меня радует, – сказал Кортесар. – Я всегда был против его участия в наших делах.

– Я это знаю, – ответил Агустин. – Поэтому я и освобождаю всех вас от дальнейшего. Моя вина и мой ответ.

Ривера вытянул вперед руки: огромные, бледные, густо покрытые волосами, словно созданные для того, чтобы жать, давить, выкручивать. Он повернулся к Агустину:

– Хотелось бы мне знать, что ты имеешь в виду под «дальнейшим»?

Какая-то непонятная тяжесть, разлитая в воздухе, словно поглотила ответ Агустина. Было гнетуще душно. Так бывает перед дождем. Мендоса, помешкав немного, сказал:

– Вы считаете, что я во всем виноват, и вы правы. Давид попал в нашу группу с моей помощью. И то, что мы оказались теперь в тупике, тоже моя вина. Таким образом, я считаю себя вправе решить это, как я нахожу нужным.

Он вопросительно оглядел приятелей и крайне удивился, заметив в их глазах несогласие. Это не был открытый отпор, скорее увиливание, о чем говорили и искривленные губы, и нервное постукивание пальцев, и неприятное поскрипывание ногтем по столу…

– Мне бы не хотелось, чтобы с Давидом приключилась какая-нибудь беда, – сказал Рауль.

Высоко подняв голову, он машинально покручивал усы.

– Никто и не говорил, что с ним случится что-то плохое, – возразил Мендоса. – Я только объяснил вам, что теперь все это касается одного меня.

Рауль продолжал в упор смотреть на него.

– А тебе я хотел сказать, что всегда считал Давида хорошим парнем.

Атмосфера явно накалялась. Кортесар счел необходимым вмешаться.

– Вы уклоняетесь от основной темы. Агустин говорит одно, а ты ему отвечаешь совсем другое. Так вы никогда не договоритесь.

Он замолчал. На улице вдруг хлынул дождь, настоящий ливень: такой обычно скоро проходит. По крыше, точно дробинки, барабанили крупные капли, заглушая голос Рауля.

– Товарищ – всегда товарищ, – говорил он.

Моральный кодекс Рауля ограничивался несколькими нормами, за которые он крепко держался.

– Давид мой лучший друг, – ответил Мендоса, – и я первый признаю его достоинства. Но сейчас мы говорим не об этом. Я просто сказал, что я, и никто другой, должен потребовать от него ответа.

– Я думаю, – заявил Рауль, сдвигая шляпу на затылок, – что нам сначала следует допросить его. Я видел его сегодня утром, с ним творилось что-то неладное. Я не хочу его выгораживать, но…

– Ладно. Все это нам известно. Ты уже об этом рассказывал. Да я, впрочем, и не предлагаю ничего нового. Прежде чем что-либо решить, я собираюсь потолковать с ним. Без доказательств никого не обвиняют.

Рауль ничего не ответил. По лицам остальных было видно, что они разделяют мнение Мендосы. Рауль пожал плечами.

– Делайте что хотите. Ты сам решишь, как надо поступить. Если ты действительно его друг, у тебя прекрасная возможность доказать это. Я, со своей стороны, ничего не имею против него и продолжаю считать его отличным товарищем.

Это было полное поражение, и он злился на себя, что так быстро уступил.

– Мы все согласны с тобой, – заметил Агустин. – Давид мировой парень, но дело, в которое он ввязался, серьезное. Выходя из игры, он ставил под удар не только себя, но и нас. Он взял обязательство и не выполнил своего слова. Давид не маленький. Он обязан оправдаться, а если не оправдается, ему придется ответить за свои поступки.

Доводы Мендосы были неуязвимы, и взбешенному Ривере не оставалось ничего другого, как согласиться. Ему очень хотелось защитить Давида от опасности, но он только сказал:

– Все это так. Но тут другое дело. Он наш товарищ.

– Товарищ он или нет, но он не оправдал нашего доверия.

– И выставил нас на посмешище, – добавил Кортесар. – Сколько месяцев мы говорили об этом деле, и вот чем оно кончилось.

«Да, – подумал Рауль, – это правда. И все же здесь что-то не то». Он не знал, что именно, и сожалел об этом.

– Здраво рассуждая, это даже лучше, что в газетах ничего нет. Если б о нас написали, мы бы подохли со стыда.

– Да, Анна единственная, кто сразу догадался об этом.

Ничто уже не могло защитить Давида. «Хоть бы как-нибудь сделал», – подумал Рауль. Теперь все его колебания кончились.

Он встал и, подойдя к подоконнику, облокотился о него; в другом углу комнаты, где косой потолок почти касался пола, повернувшись к ним спиной, спал на циновке Урибе.

По своему обыкновению, Урибе являлся к друзьям в любое время и заваливался спать, пока его не выгоняла прислуга.

Рауль прижался носом к стеклу: после недавнего ливня на улице наступили покой и тишина. Прохожие шагали без зонтов, запоздалые капли дождя, падая на подоконник, лопались, точно мыльные пузыри.

Рауль стал натягивать пиджак и, оглядев приятелей, с зевотой проговорил:

– Я еще ничего не ел. И у меня зверский аппетит.

– Я тоже не прочь поесть, – сказал Кортесар.

– Тогда пошли со мной. Перекусим у Клаудио.

Мендоса и Луис продолжали сидеть.

– Когда вы вернетесь?

Рауль скривился.

– Когда вам угодно. Je suis à vôtre disposition. [4]4
  Я в вашем распоряжении (франц.).


[Закрыть]

– Тогда я позвоню вам сегодня вечером. Надеюсь, вы ужинаете в общежитии.

– Безусловно, – ответил Ривера, наклонив свой гигантский торс и выходя вслед за Кортесаром.

В комнате на минуту наступила тишина. Только с улицы доносились жалобные вздохи и тихие всхлипывания последних редких капель дождя. Мендоса достал из кармана трубку.

– Ну, что скажешь? – опросил он вдруг.

Юный Паэс неопределенно скривил губы.

– Не знаю, о чем ты.

– О Рауле.

Спичка описала в воздухе полукруг и упала на ковер. Она медленно догорела и, дернувшись, застыла, точно сизый червячок.

– Вряд ли он проболтается.

– На это и надеюсь.

Посапывая трубкой, Мендоса отсутствующим взглядом смотрел на ковер.

– Я могу рассчитывать на тебя?

Луис ждал этого вопроса, и сердце его учащенно забилось.

– Безусловно.

– Я и не думал звонить Давиду.

– Не звонил?

– Но он дома. И думаю, что все уже знает.

Луис, словно собираясь с силами, крепко сжимал зубы. Он достал из пачки сигарету и недрогнувшей рукой зажег ее.

– Когда пойдем?

Облако дыма, похожее на прозрачный шарф, проплыло перед его лицом.

– Сегодня же вечером.

– Ты уже все обдумал?

– Это не так-то просто. Но мы должны это сделать. Силу применять не придется. Сопротивляться он не будет.

– Ты думаешь?

– Я его знаю.

– А как же остальные?

– Скажем, что он собирался нас предать.

Паэс швырнул только что зажженную сигарету в оконное стекло.

– Знаешь… Я всегда думал…

Голос его прозвучал хрипло.

– О чем?

– Что мы так кончим.

– Ты что, струсил? – спросил Агустин.

– Я пойду с тобой до конца.

В нем нарастал какой-то глухой протест. Его тело как бы восставало против всего окружающего: холода, жары, жажды, неудобства, раздражения, усталости. С вызывающим видом он налил себе рюмку коньяку.

– Мы можем это сделать между семью и половиной девятого, – сказал Мендоса. – В это время привратница уходит в церковь. Только так мы можем избежать встречи с ней.

– Это дело намного сложней, чем… – Нерешительно сказал Луис и вдруг тоскливо умолк. Сидевший напротив него Мендоса удивленно поднял брови, продолжая пощипывать бородку.

– Ты что-то сказал… – пробормотал он.

Луис провел рукой по лбу.

– Нет-нет. Ничего.

Насмешливая улыбка поползла по лицу Мендосы и застыла в его глазах. У Паэса перехватило дыхание от гнева.

– Тогда и говорить не о чем, – услышал он голос Агустина. – Я тебя не принуждаю.

Луис почувствовал легкую тошноту, как после нескольких рюмок, и вдруг вспомнил Давида: «Есть много способов принудить человека». Он понял, что попал в собственные сети.

– Машину оставишь на углу так, чтобы тебя никто не видел. Словом, как сегодня утром. Встретимся ровно в восемь. Я буду ждать у булочной.

– А оружие?

– Не беспокойся. Я принесу. За все отвечаю я один.

– А почему нам не пойти двоим?

– У меня еще полно дел. А ты только должен позаботиться о машине.

– Остальное ты все устроишь сам?

– Да, не беспокойся. Делай, что я тебе говорю, и будь спокоен.

Агустин налил себе в стакан коньяку и медленными глотками стал пить. Луис завороженно следил за ним. Уже некоторое время он испытывал неприятное чувство, какой-то зуд в спине, будто кто-то подглядывал за ним. Он резко обернулся и в полутьме разглядел лицо Танжерца.

– Притворяешься, будто спишь? Да?

Танжерец был живым укором, живым напоминанием того, что произошло в памятный «чумный день», и Луиса это взорвало. Сжав зубы, он двинулся на Урибе. Веки его налились свинцом, и он в нерешительности остановился.

– А ну говори, что ты тут делаешь?!

Тучи сгущались над головой Танжерца, и он заюлил.

– Я спал, – сказал он смиренно. – Я всю ночь прогулял, и мне так хотелось спать. Агустин разрешил мне лечь тут на полу. Клянусь, я ничего не слышал.

Луис схватил Танжерца за лацканы пальто и приподнял с циновки, но тут между ними встал Мендоса.

– Отпусти его, – приказал он.

Урибе снова растянулся на циновке и с удивлением и испугом уставился на приятелей.

– Он шпионил за нами, – буркнул Луис.

– Это неважно. Он все равно ничего не скажет.

Танжерец разглаживал ладонями лацканы пальто и обиженно смотрел на друзей. Он трясся от страха, но изо всех сил старался сохранить внешнее спокойствие.

– Я спал себе, – хныкал он, – и никому не мешал. Я хотел вам помочь. Я даже купил конфетки, чтобы угостить вас, когда вы вернетесь с войны.

Он испуганно огляделся вокруг и стал рыться в своем тюфячке.

– Ой, я их нечаянно съел, – сокрушенно протянул он. – А может, их стащили крысы. Не знаю. Не помню.

Паэс смотрел на него, судорожно сжав кулаки.

– Лучше убирайся отсюда подобру-поздорову. Ну! Вон! Он щелкнул пальцами, и Урибе вскочил на ноги.

– Я не люблю, чтобы мне дважды повторяли одно и то же, Когда меня гонят из одного места, я иду в другое.

Урибе сделал шутовской пируэт и уже с порога крикнул:

– Я перебежчик.

На лестнице он вытер пот со лба: «Едва унес ноги». Но решив, что за ним следят с лестничной площадки, продолжил свой монолог шепотом: «Я был занят дома мелкими делишками».Он взглянул наверх. Там никого не было.

Урибе вышел на улицу. Прошло всего несколько минут, как кончился дождь, и теперь, напоенный испарениями земли, ввысь поднялся свежий ветерок; он подхлестывал под брюхо косматые тучи и трепал траву на газонах вдоль тротуара. Начали зажигаться фонари. Коробки недавно выстроенных домов чернели плоскими квадратами. Из окон сочился тускло-желтый свет, на тротуарах засверкали маленькие лужицы.

Страшная тоска вдруг охватила Танжерца. Он ругал себя за то, что не вмешался раньше, за то, что ждал до конца. «Мне бы надо было все ему рассказать», – подумал он. Но страх перед Луисом оказался сильнее. И теперь опять предавал его. Урибо вспомнил, что Рауль отправился в бар Клаудио, и решил разыскать его там. «Он должен мне помочь, – подумал Урибе, – я ему расскажу все, что натворил».

Он бежал против ветра, и ему казалось, что вся природа восстала против него; в лицо летели сухие листья, сорвавшиеся с ветвей капли дождя. И вдруг ему почудилось, будто это улица убегает от него, а он остается на месте, точно пловец, борющийся с сильным течением. В голову лезли нелепые мысли: «О, если бы я был другой, если бы я не был… Если бы я мог начать другую жизнь». Он пробегал мимо церкви и перекрестился. «Они убьют Давида». Ветер крепчал. Урибе на бегу хватал воздух широко открытым ртом. Добежав до бара Клаудио, он посмотрел в окна. Рауля не было. Урибе спросил у официантки. Оказывается, Рауль куда-то ушел. Танжерец снова выскочил на улицу. Может, Рауль пошел в общежитие. Он должен найти его. В дверях он столкнулся с привратником. «Добрый вечер». Какие-то темные личности, положив на колени шляпы, дожидались в приемной. Урибе проскочил на лестницу и оттуда показал им язык. В комнате Риверы горел свет, и Урибе вошел не постучав.

– Разыскиваешь Рауля? – спросил его Планас. – Он как сквозь землю провалился.

Урибе оторопело уставился на Планаса. Тот, как обычно, занимался. Только что побритые щеки его были припудрены. Говорил он важно, едва разжимая губы. Фру-фру-фру. Всегда одинаковый. «Гадина, – подумал Урибе, – вечно зубрит. Потеет. А когда разговаривает, брызгает слюной».

– …Как только он вернется, я немедленно передам ему, что ты приходил…

Он говорил, как старая дева, а жестикулировал, как манерная девица. Подонок. Мерзость.

– Какая мерзость!

– Ты что-то сказал?

– Я сказал, какая мерзость!

Урибе услышал, как Планас рассмеялся. Он схватил карандаш и написал на бумажке:

«Они хотят убить Давида сегодня вечером».

Положив записку на подушку Рауля, он почувствовал, что немного успокоился. Секрет перестал быть секретом.

Танжерец вышел на улицу и облегченно вздохнул. Планас действовал ему на нервы. Говорят, он зубрит целыми днями. Какой ужас. Урибе снова вспомнил о Давиде, и волнение охватило его. «Теперь остался только я один. Теперь его жизнь зависит только от меня». Из глаз его брызнули слезы, и он понял, что никогда не был так счастлив, как в эту минуту. «Я спасу его и спасусь сам». Он дошел до остановки такси и велел шоферу ехать к себе.

* * *

Только открыв глаза, Давид сообразил, что проспал довольно долго. Сквозь сон он услышал, как часы отбивают один удар за другим, и вдруг глухой стук ставен заставил его вздрогнуть. Свет трепетным полукругом переливался на потолке, напоминая сказочный веер. Остальная часть комнаты тонула в полумраке.

Давид хотел привстать, но не смог. Руки, ноги, все тело словно были чужие и едва слушались его. Легкая тошнота подступала к горлу. Язык одеревенел, губы были точно два резиновых жгута. Однако не все спало в этом теле, безвольно лежавшем на кровати. Проснувшись, он огляделся без всякого удивления. Прикинул в уме время по яркому свету безоблачного неба. Часы стояли. Наконец, сделав усилие, Давид поднялся.