Текст книги "Ловкость рук"

Автор книги: Хуан Гойтисоло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Он только что перевернул ящик с бельем и иронически поглядывал на Паэса.

– Избить? – изумился Паэс. – Не понимаю!

– Сейчас объясню. Мы пришли сюда ограбить Давида, но он оказал нам сопротивление. Мы стали драться с ним, и, так как он продолжал сопротивляться, мы были вынуждены стрелять. Теперь тебе ясно?

Лицо Луиса побелело.

– Это глупо. Он же мертв.

– Мертв или нет, а ты должен его избить. Ты сам обещал все исполнять.

– Я только говорил, что сделаю то же, что и ты, – возразил Луис. – А это вовсе не входило в игру.

– Если ты хочешь сказать, что я должен начать первый, пожалуйста, я доставлю тебе такое удовольствие.

Он подошел к трупу и занес над ним руку.

У Луиса вырвался нечеловеческий вопль. Голову его заволакивал туман. К горлу подступала тошнота. Он провел рукой по лбу и, заикаясь, пробормотал:

– Не могу… понимаешь, не могу… Умоляю тебя. Только не это. – Он остановился и совсем охрипшим голосом добавил: – Я заставил Урибе смошенничать в карты.

– Смошенничать?

– Да. Урибе подтасовал ему плохие карты. Я…

Взгляд Мендосы стал металлическим.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что ты не можешь его избить?

Признание против воли готово было сорваться с уст Паэса. Но, услышав слова Мендосы, он почувствовал себя еще беспомощней и несчастней.

– Я… Сейчас… Нет.

– Ты говоришь сейчас? Сейчас? Тебе надо было увидеть, его мертвым, чтобы все понять? Или ты еще не убедился в том, что он мертв? Если хочешь…

И он снова занес над трупом руку.

– Нет. Ради бога, нет.

Луис залепетал какие-то глупые оправдания, но тут же осекся. Кто-то поднимался по лестнице. На мгновение все вокруг, казалось, застыло, словно в остановившемся немом кадре; и вдруг эту болотную тишину разодрал леденящий душу звонок. Визгливый звук наполнял собой всю комнату, заставлял дребезжать мебель, пустые ящики, белые листки на ковре, труп Давида.

У Паэса от страха лязгали зубы. Крик неудержимо рвался из горла. Он зажал руками рот и, всхлипывая, стонал. Агустин сунул в карман лежавший на столе револьвер. Потом подошел к выключателю и погасил свет. Звонок снова залился. В погрузившейся в темноту комнате слышалось лишь, как капает вода из крана в ванной да кто-то нетерпеливо топчется у входной двери.

– Сеньорито Давид!

Это была донья Ракель. Агустин вспомнил, что забыл закрыть дверь на задвижку, и осторожно, на цыпочках, прокрался в коридор. За его спиной всхлипывал Луис. Он хотел было спрятаться pi ткнулся ногой во что-то мягкое: Давид! Всхлипнув, Луис вцепился в плечо Агустина.

– Нас сейчас схватят! Нам некуда спрятаться!

Агустин наотмашь ударил его по лицу.

– Стой здесь. Стой здесь, или я тебя прихлопну!

Он втолкнул Луиса в темную комнату, к трупу.

– Нет… Нет…

Луис задыхался, но Мендоса не обращал на него никакого внимания. Он запер дверь и на цыпочках пошел в переднюю. Донья Ракель вставила ключ в замочную скважину, дверь вдруг отворилась. Мендоса зажег свет, и женщина отпрянула:

– Ой, как вы меня напугали! – вскрикнула она, узнав Агустина. – Я позвонила два раза и уж думала, что никого нет. Я принесла ужин для сеньорито.

На подносе были красиво расставлены тарелки с супом, телячьими отбивными и жареным картофелем. Мендоса как зачарованный смотрел на поднос: еда для Давида.

Донья Ракель хотела было войти в спальню, но Агустин загородил собою дверь.

– Он спит, – пояснил он. – Лучше пока оставить его одного. Когда он проснется, я сам дам ему поесть.

Женщина удивленно смотрела на Мендосу. Вокруг творилось что-то странное. Она пришла…

– Вы не хотите, чтобы я поставила ужин ему на стол?

Мендоса продолжал непоколебимо стоять в дверях.

– Спасибо. Я думаю, мы вдвоем прекрасно управимся. Если будет что-нибудь нужно, я вас позову. Давид немножко нездоров. Знаете, после…

Донья Ракель поставила поднос на колченогий столик. Она очень любила посплетничать и с радостью ухватилась за представившуюся возможность.

– Бедняжечка, – с нежностью произнесла она. – Вы знаете, как он напугал нас прошлой ночью? Он был бледненький, как мертвец. Я так и сказала своей дочке: «Смотри, как бы не помер у нас сеньорито». Вот страсти-то, боже правый! А я так думаю, – сказала она, понизив голос, – во всем виноват его папаша. Разве можно, чтобы у двадцатилетнего паренька было такое сердце. Да стоит сравнить его с моей дочкой…

На донье Ракели был длинный саржевый халат; крашеные волосы в бесчисленных завиточках.

– Ведь надо только жить, как велит господь, не так ли? И тогда никакой напасти не случится. А если у человека благородное сердце…

Мендоса не слушал ее. Он не мог оторвать глаз от соусницы. Вдруг он обернулся.

– Когда он проснется, я вас позову. А сейчас пускай поспит.

– Бедняжечка, – протянула женщина. – Бедняжечка.

Она явно не собиралась прекращать разговор и медленно переминалась с ноги на ногу.

– Когда я понадоблюсь, спуститесь, пожалуйста, этажом ниже. А ему передайте, что через полчаса я принесу сладкое.

– Не беспокойтесь, я ему все передам.

Мендоса проводил донью Ракель и запер за ней двери на задвижку. Некоторое время он стоял, неподвижно вытянувшись. Он не мог отвести глаз от подноса. Соус. Две отбивные.

Никогда еще Агустин не был так спокоен, как сейчас. «И это все, – мелькнуло у него. – Столько лет думать об этом, чтобы все случилось вот так. Невероятно!» Он взял поднос левой рукой и вошел в комнату. Луис набросился на него.

– Что там? – выдохнул он. – Ради бога, что там происходит?

С чрезвычайной осторожностью Агустин поставил поднос на стол и наклонился, ища выключатель. Паэс тихонько всхлипывал. От ожидания он совсем обезумел. Тело его стало как резиновое.

– Можем закусить, – ровным голосом произнес Мендоса.

В розоватом свете абажура соус алел, точно кровь. Паэс отвернулся.

– Ты скажешь наконец, что там произошло?

Нервы у него были натянуты до предела, и ему казалось, что больше он не выдержит.

– Спокойствие, – оборвал его Мендоса. – Прежде всего спокойствие.

Он уселся в кресле Давида невнимательно посмотрел на поднос.

– Погляди-ка, – пробормотал он, – принесли ужин. Ужин мертвеца.

– Замолчи! – крикнул Луис.

– Выглядит аппетитно. Не хочешь попробовать?

– Замолчи!

Луис разразился проклятиями. Слова комом застревали у него в горле, и он не мог говорить.

– Тогда дай мне поесть.

Мендоса подхватил кончиками пальцев кусочек жареного картофеля и стал грызть его.

– Как вкусно!

Он погрузил кусочек в соусницу. Красные липкие капли упали на скатерть. Мендоса положил картофель в рот и с наслаждением проглотил.

– Целую вечность не ел такой прелести. Давид умел устраиваться по-настоящему. Какой соус…

– Замолчи!

Луис, повернувшись спиной к трупу, безумными глазами уставился на стену, где висело мачете.

– Нас застукали. Теперь никакое алиби не поможет. Ты должен был… Какой идиот… На твоем месте…

– Что на моем месте? – спросил Агустин.

– Я бы убил ее. – Луис повернул к нему разъяренное лицо и вызывающе бросил: – Да, я убил бы ее.

Агустин поднес ко рту кусочек отбивной.

– Вот как? И чего бы ты этим добился?

– Мы были бы спасены, – крикнул Луис – Да, спасены. А теперь мы попались, у нас нет выхода. Этой же ночью нас схватят.

– Спокойно, – остановил его Мендоса. – Ты сам не знаешь, что болтаешь. Никуда ты не попался, и, если сам не захочешь, никто тебя не схватит. Все это твое воображение.

– Не понимаю.

– Сейчас я тебе объясню. Эта женщина видела только меня. И у нее нет никаких оснований подозревать еще кого-нибудь. Ты заявляешь, что у нас нет выхода. Но тебе следует говорить в единственном числе. Это у меня нет выхода. А тебя никто не видел.

Туман, заволакивающий голову Луиса, рассеялся, словно по волшебству. Кровь снова спокойно потекла по жилам.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ничего. Я просто хотел сказать, что ты свободен. Никто не видел, как ты вошел сюда. Эта женщина тоже тебя не видела. Она ничего не подозревает. Ее приход спас тебя.

Луис колебался; безумная надежда боролась в нем с опасением, что Агустин шутит.

– А как же ты? – наконец выдавил он из себя.

– Я же тебе сказал, что буду молчать! Вон дверь. Можешь идти, когда хочешь.

Луис судорожно глотнул. Спокойствие Агустина действовало на него сильнее всякого крика. Ему хотелось немедленно броситься прочь, но какая-то неведомая сила удерживала его тут, рядом с трупом.

– Я… Я не знаю, как…

– Это меня не касается. А ну, сматывайся отсюда.

– А как же ты?

– Не притворяйся, будто ты заботишься обо мне. Я все равно не поверю.

– Я…

– Вон! Убирайся!

Паэс направился к двери, обходя стороной тело Давида. Агустин следил за ним. Глаза его впились в спину Луиса, точно дротики.

– Вон!

Оставшись один, Мендоса облегченно вздохнул. Теперь на сцене больше не было посторонних лиц, и он мог начать диалог с Давидом. Агустин припомнил его слова: «Что стало с нами?» Сейчас он мог ответить:

– Мы оба мертвы.

Мендоса отложил недоеденную отбивную и посмотрел на часы. «Через десять минут его уже никто не догонит». Он окинул взглядом комнату. Давид всегда был аккуратным мальчиком. Беспорядок был ему противен.

Агустин принялся собирать листки, которые сам же недавно разбросал вокруг. Снова привел в порядок ящики, собрал одежду в шкаф, поправил этажерку. В ванной комнате он развел костер из писем Давида. Обгорелые черные листки извивались и корчились, точно копировальная бумага. Агустину показалось, что он сжег последнее воспоминание о Давиде.

Взвалив на плечи труп товарища, он перенес его на кровать. Кровь больше не шла. На ковре чернела большая лужа. Агустин с трудом расправил тело – оно уже начало застывать, – положил под голову подушку. Лицо Давида было безмятежно покойно; при жизни Мендоса никогда не видел у него такого выражения, и, прежде чем отойти, он тихонько поцеловал ему руку.

В комнате снова царил порядок. Мендоса окинул ее взглядом и погасил свет. Потом распахнул настежь окно. Снял с запястья Давида часы, швырнул их на соседнюю крышу и вышел из комнаты.

В коридоре горел свет. Мендоса погасил его. Все должно быть, как обычно. Как ни странно, Агустин был совершенно спокоен. Спустившись с мансарды на третий этаж, он постучал в дверь доньи Ракели.

– А-а, это вы!

– Я ухожу, но, мне кажется, вы сейчас нужны Давиду. Поднимитесь, пожалуйста, к нему. Не стоит оставлять его одного.

– Сию минуточку, дон Агустин. Вот только вымою посуду.

– Как вам угодно. Всего доброго.

Он медленно спустился по лестнице и закурил в подъезде трубку. Привратница еще не возвращалась. Засунув руки в карманы, Мендоса направился в бар на углу улицы.

* * *

«Как странно, – думал Агустин, – будто я с самого начала предчувствовал это. В его поведении было что-то такое, что всегда меня раздражало: и то, как он, садясь, вытягивал вперед руки, и то, как улыбался или просил извинения. Но если бы меня спросили о причине убийства, я не смог бы ответить. И все же я думал об этом с первых дней нашего знакомства».

Буфетчица подала Мендосе бутылку можжевеловки и, облокотясь о стойку, с улыбкой глядела на него. Это была рыхлая блондинка, вульгарная и пошлая, давно знавшая Мендосу как завсегдатая заведения. Она задалась целью отвратить его от пьянства и проделывала это с поистине тиранической нежностью.

– Смотри, не выпей всю, зверек, – сказала она, открывая бутылку, – сам знаешь, это тебе во вред.

Женщина всегда с большой неохотой подавала Агустину водку, а однажды, когда он сильно напился, даже отвела его в мастерскую. Опрокидывая в рот рюмку, Мендоса внимательно рассматривал буфетчицу. Волосы ее были в мелких завитках, лицо покрыто густым слоем пудры. Глаза чернели, как два агата. Агустин улыбнулся ей в ответ.

Он прекрасно помнил обо всем, что произошло, и тем не менее был совершенно спокоен. Он только что убил своего товарища и теперь сидел здесь, в баре, и пил. «Все было предусмотрено с самого начала. Моей задачей было убить его, а его дать убить себя. Мы оба разыгрывали заранее разученную пьесу, из тех, что плохо кончаются». Постепенно ему становилось ясно. «Если бы Анна не пришла ко мне со своим делом и если бы Давид не был приятелем Глории, а Луис не придумал сыграть с ним злую шутку и если бы Урибе… Одни… «если»… Случайность. На свете нет ничего, что можно было бы знать наверняка». Он выпил подряд четыре рюмки, одну за другой. «Теперь я убийца, и скоро меня заберут».

Буфетчица подмигнула ему из-за стойки. Она непрерывно сновала, и ее колыхающиеся груди туго натягивали белую кофточку. Поставив на стойку полдюжины стаканов, она до половины наполнила их мятной настойкой и подставила под струю сифона. Изумрудный цвет медленно бледнел. Через стенку стакана было видно, как кверху поднимаются более темные струйки: так дрожит знойное марево над пляжем в жаркий летний день.

– Ты слишком много пьешь, – сказала буфетчица, проходя мимо Агустина.

Она усиленно хлопотала, немного рисуясь, так обычно ведут себя люди, когда знают, что за ними кто-то наблюдает. Она то и дело доставала с верхних полок бутылки, протягивала официанту пустые рюмки, переговаривалась с посетителями. В заведении было довольно оживленно. За столиками разговаривали, и среди ровного гула голосов изредка раздавались громкие выкрики, хлопки, шипение охрипших сифонов.

Как раз сейчас, думал Мендоса, донья Ракель, наверно, подняла на ноги всех жильцов в доме. Он продолжал пить одну рюмку за другой. Бутылка уже была больше чем наполовину пуста. Пока он разбирал непонятные каракули на этикетке, в голове мелькнула нелепая мысль: «Старикашка был всего-навсего предлогом».Все события и поступки, совершенные в тот бурный день, все его разговоры с Луисом и Анной, желание во что бы то ни стало подвергнуться риску – все это теперь казалось ему эпизодами основной заранее намеченной линии поведения. «Все эти увертки были нужны мне лишь для того, чтобы убить его». С самого начала над их дружбой тяготел какой-то рок. А теперь они оба мертвы. Он залпом выпил стакан. Мертвы. Навсегда.

Буфетчица уже стояла на другом конце стойки. Официанты вились вокруг нее, нелепо размахивая руками, точно при ускоренной съемке. «Что-то, – подумал Мендоса, – всегда разделяло нас. Пропасть, которую не могли преодолеть ни его, ни мои родители. Мы бросились в пучину приключений, а родители остались на берегу. Мы не могли отступить назад, и они не могли приблизиться к нам. Мы живем слишком быстро».

Мендосе вдруг вспомнился учитель музыки, у которого он учился в детстве. Этот учитель старался отгородить Агустина от соблазнов жизни. Сам он провел юность в семинарии и поэтому с пеной у рта распинался о греховных помыслах. «Есть нечто хуже огня и пыток, это когда ты чувствуешь себя факелом, который горит холодным огнем. Это жизнь без любви, это одиночество, пустота». Глаза его вспыхивали зловещим темным пламенем, когда он начинал разглагольствовать о смерти и дьяволе. Агустин как зачарованный слушал его. Точно больной, он находил в себе эти страшные симптомы: «Я тоже…» В один прекрасный день он имел смелость признаться: «Я замечаю, как какая-то неведомая сила увлекает меня в сторону». И старый учитель простирал над ним свои конвульсивно скрюченные руки с когтями хищной птицы: «Это дьявол!»

Мендоса поманил буфетчицу.

– Присядь, – сказал он. – Тебе пора отдохнуть.

Она отмахнулась от него, давая понять, что сейчас ей некогда, и еще усердней принялась хлопотать у стойки.

Как-то при случае он рассказал Давиду… «Наставник мой пришел в ужас, узнав о проснувшихся во мне чувствах. Каждый вечер после захода солнца я поднимался к нему в мансарду, чтобы развести огонь в жаровне. Помню, как он вырывал у меня из рук совок для угля. Эти встречи приносили мне успокоение, были для меня отдушиной. Мои признания страшно сблизили нас. Мне было четырнадцать лет, и дома все исполняли мои прихоти. А этот старый учитель вливал в меня необходимую для жизни энергию, которой мне так недоставало. Он часто говорил об «одиночестве», о «победе дьявола», «падении». Однажды он сыграл мне сонату Тартини. С тех пор я аккомпанировал ему на фортепиано…»

«Порой кажется, что тебя влечет к чему-то, и вдруг понимаешь, что лучше было бы от этого отказаться. Всю жизнь я что-то ищу и чувствую какую-то неудовлетворенность, но я не могу отказаться от поисков, повернуть вспять».

Все это было прямо противоположно Давиду. «Давид всюду искал поддержки. Когда он лишился любви своих родных, он стал искать замену…» Делясь друг с другом своими познаниями, они поддерживали один другого, как настоящие друзья. Теперь Давид был мертв, и его смерть ничего не доказала: Агустин убил его из чувства противоречия. «О, Давид! Давид! – подумал он, – » я убил тебя, но я не знал, что заодно убиваю и самого себя».

Водка не помогала. Ему нужно было другое лекарство, более сильное, чем забвение. Он опять повернулся к буфетчице и поманил ее. Ей все еще было некогда. У нее было много работы. Мендоса посмотрел на часы. В это время уже мириады микробов овладевали телом Давида. «А я, – подумал он, – разве я более живой, чем Давид». В кармане его пиджака лежало рекомендательное письмо, с помощью которого он мог перейти границу. «Бежать? От чего? От кого?» Он выпил еще рюмку. Бутылка была почти пуста. «За какие-нибудь двадцать минут, – подумал Агустин, – настоящий рекорд». Ему показалось, что вся его жизнь была лишь неосознанным порывом к убийству и когда он осуществил его, то почувствовал себя опустошенным, одурманенным.

За соседним столиком беседовали посетители. Их было человек шесть, и никто из них даже не замечал Агустина, но ему вдруг показалось, что они хотят поговорить с ним. Агустин подозвал буфетчицу и протянул ей деньги.

– Принеси мне еще бутылку.

– Еще?

Она посмотрела на него осуждающе и пожала плечами.

– И захвати шесть рюмок.

– Для чего они тебе?

– И еще одну для себя.

Мендоса смотрел, как она откупоривает бутылку. Потом смущенно тронул за рукав одного из мужчин за соседним столиком.

– Не откажите в любезности выпить со мной.

Мужчина обернулся: у него был квадратный подбородок и хитрые монгольские глазки. Сначала ему показалось, что Мендоса шутит, но, увидев его серьезное лицо, он замер в нерешительности.

– Это скорее ваша любезность.

– Угощайтесь, пожалуйста.

Мендоса налил себе. Буфетчица расставила рюмки на соседнем столике.

– В чем дело?

– Сеньор вас угощает.

Агустин не улыбнулся им в ответ, лицо его по-прежнему оставалось серьезным. Он поднял рюмку и только сказал:

– За Давида.

Бутылка пошла по рукам. Все спешили воспользоваться великодушием незнакомца, и только буфетчица смотрела недовольными глазами на это ненужное расточительство.

– Ну, хватит. Ты уже выпил целую бутылку.

Агустин не обращал на нее никакого внимания. Однажды, уже давно, ему приснился страшный сон: он убивает Давида кинжалом из его же коллекции, и тот даже не оказывает сопротивления. Теперь он снова видел этот сон во всех подробностях. Давид наклонил шею, подставляя ее под клинок, и не издал ни единого звука. Мендоса на следующий же день рассказал Давиду свой сон. Мать Агустина была очень суеверна и приучила его верить в сны. В его памяти навсегда запечатлелось выражение лица Давида. «Как странно, – сказал тот, – я тоже не раз видел такой сон», и, осекшись как обычно, густо покраснел. Потом Мендоса не вспоминал об этом случае, а теперь, вспомнив, почувствовал, как сильно заколотилось сердце: «Выходит, что…» – мелькнуло у него в голове. Но тут мысли его были прерваны нарастающим шумом голосов. Мендоса словно прирос к месту.

Вот оно.

В бар вбежала растрепанная старуха; размахивая руками, она показывала на дом, где жил Давид. Со всех сторон ее окружили посетители. Через открытую дверь было видно, как суетливо бегают люди, доносились приглушенные крики.

– Убили парня… Да, да в семнадцатом… Ракель с третьего этажа… Да, совсем недавно…

Мужчины из-за соседнего столика вышли на улицу. Там крики и шум становились все громче. Уперев руки в бока, в дверях стояла буфетчица. Заметив, что Агустин остался один, она сказала:

– Сходи, узнай, что там.

Мендоса как раз думал о Давиде, и странное волнение вдруг сдавило ему горло. Агустину казалось, что он снова видит Давида, бледного, с растрепанными золотистыми волосами и печальной улыбкой на бескровных губах. «Ты подходишь ко мне с ножом в руках, и я не убегаю. Как странно. С тех пор как я познакомился с тобой, мне снятся такие сны. Будь я суеверным, я бы подумал…» А он, Агустин, прерывал Давида сальными шуточками о шейке и ножках девицы, о которой вздыхал в те дни. «Если бы мы поговорили, может быть…»

Посетители за соседним столиком снова расселись, как прежде, и, заметив, что Мендоса все это время не двинулся с места, поспешили сообщить ему:

– Это студент из семнадцатого. Только что его пристрелили. Хозяйка упала в обморок, едва его увидела. Сейчас полиция составляет протокол, и наверх никого не пускают.

Над бровями Агустина кожа собралась глубокими складками в форме острого угла.

– Да, – сказал он спокойно. – Это я его убил.

Он сунул руку в карман плаща и положил на стол револьвер.

– Вот этим оружием.

* * *

Когда Рауль вошел в комнату, Планас как обычно бормотал себе под нос уроки. Лампа отбрасывала на стол ровный круг и освещала раскрытую книгу, которую Планас держал в руках.

– Недавно за тобой приходил Урибе, – сказал он.

Ривера небрежно пожал плечами и начал стягивать пиджак.

– Он оставил тебе записку.

– Да?

– У тебя на подушке.

Вошедший вслед за Раулем Кортесар подал ему записку: «Сегодня вечером убьют Давида». Голос его прозвучал хрипло.

– Когда он ушел?

Планас забарабанил своими холеными ногтями по крышке стола. Это означало, что он думает.

– Часа полтора назад.

– Он был пьян?

Планас улыбнулся: улыбка у него была застенчивая, как у девушки. В очках с толстыми стеклами, которые он надевал во время занятий, он походил на добродушную курицу-наседку.

– Нет. Во всяком случае, не слишком. Ты же сам знаешь, как редко он бывает трезвым…

Рауль едва удержался, чтобы не дать Планасу пощечину. Он протянул ему записку.

– А это? Когда он это написал?

– Он только просил передать, что заходил за тобой.

– А ты не додумался спросить, зачем я ему нужен?

Залитое светом напудренное лицо Планаса округлилось от удивления: глаза, щеки, подбородок.

– Как ты понимаешь, я не читал записку, – сказал он.

Рауль нервно подергал ус.

– Я и забыл, что ты непорочное создание.

Кортесар взял у Рауля записку. Ривера снова надевал пиджак.

– Пошли!

– Куда?…

– Пошли!

Он весь кипел от гнева и злости. Когда они уже были в дверях, Планас приподнялся со стула:

– Что-нибудь случилось?

Рауль грязно выругался. И перепрыгивая через несколько ступенек, побежал вниз по лестнице. Кортесар, задыхаясь, едва поспевал за ним.

– Куда мы идем?

На улице он наконец догнал Рауля и снова спросил.

– Я иду к нему домой, – буркнул Ривера.

Ответ прозвучал, как пощечина. Кровь бросилась Кортесару в лицо. В памяти гадкой летучей мышью мелькнул разговор, который днем они вели о Давиде. Он продолжал бежать рядом с Риверой.

– Такси!

Они плюхнулись на заднее сиденье, и автомобиль, жалобно взвизгнув, тронулся с места. В молчании Рауля Кортесару чудилось непреодолимое отвращение.

– Я думаю, Танжерец поспел вовремя, – сказал он.

И тут же вздрогнул от холодка, пробежавшего по спине. «Ой, хоть бы ничего не случилось, хоть бы, хоть бы». Он совсем забыл об утреннем покушении идумал только о чудовищной игре, затеянной против Давида.

– Надеюсь, он поспел вовремя, – снова повторил Рауль. Какая-то сила заставляла его говорить помимо воли. – За полтора часа он мог…

Кортесар заглядывал в лицо Раулю, а тот с отвращением отворачивался от него.

– Да замолчи ты!

Автомобиль остановился у светофора. Чувство вины охватило Рауля. «Я не должен был оставлять их. Надо было ожидать, что так случится». Он посмотрел на переднее сиденье. Это был конец. От первого же удара банда распалась. В голове мелькнула мысль: теперь все пошло прахом. Это уже была уверенность.

На светящемся циферблате перед часовым магазином стрелки показывали четверть десятого. На его часах было только десять минут, пять минут разницы, может быть решающих. Кортесар не мог оторвать глаз от светящихся часов. За прозрачным циферблатом виднелись пружинки, стальные колесики, шестеренки. И, быть может, в эти минуты Давид уже не был Давидом, и вместо него лежал кто-то другой с таким же лицом.

Они доехали до площади с колоннами и теперь пересекали ее.

– Остановитесь вот здесь, – сказал Рауль.

Он вышел из такси и быстрыми шагами направился к дому. Кортесар, расплатившись, побежал следом за ним.

– Подожди!..

Холодный ветер трепал одежду прохожих и рябил лужи. Рауль оставил свою шляпу в машине, и теперь волнистые пряди волос падали ему на лицо. Потухшая сигарета прилипла к губам.

– Не беги так!

Кортесар кричал, но ветер уносил его слова, как сухие листья, как птичьи перышки, которые кружились в воздухе под тяжелыми серыми опорами колонн.

Кортесару теснило грудь, он страшился неизбежности. Впереди него, как обычно вперевалку, словно руки и ноги его двигали невидимые веревочки, расхлябанной походкой шагал Рауль.

Завернув за угол, они остановились. Здесь, за прикрытием стен, дышалось намного легче. Вдали, на улице, шевелилась небольшая толпа: человек сто. Наверно, привлеченные каким-нибудь уличным торговцем, они слушали его, опустив голову, и протискивались вперед, чтобы лучше видеть. Мутный свет фонаря падал на их лица, и Рауль увидел, что люди о чем-то спорят между собой. Подойдя ближе, Рауль замедлил шаги. Толпа не походила на обычное сборище вокруг уличного болтуна. Людей было довольно много, и они стояли полукругом перед входом в бар.

– Что здесь такое? – спросил Рауль.

По тому, как зазвенел его голос, Кортесар понял, о чем он подумал.

– Погляди.

Он указывал на дом номер семнадцать: там, у входной двери, стояли два жандарма. Напротив несколько человек ломились в дверь бара. Зеваки из той и другой толпы перебегали друг к другу, сообщая и обсуждая новости.

– Вы знаете, в чем дело?

– Нет. А что случилось?

– Убили паренька вон там, наверху. – Человек ткнул пальцем в сторону подъезда, который охраняли жандармы и осаждала толпа. – А убийца здесь, в баре. По-видимому, сам отдал себя в руки правосудия.

Рауль локтями проложил себе дорогу. Его исполинская фигура, словно ножом, разрезала толпу надвое: с обеих сторон образовались стенки из рук, ног, туловищ, лиц. Кортесар, вцепившись Раулю в плечо, пробирался следом за ним.

– А где он?

– В баре, – ответила дородная женщина. – Но ему не позволят пройти. Оттуда выставили всех посетителей и никого не пускают.

– Я все видел, – сказал какой-то коротышка, державший под руку женщину. – Я только пришел с приятелями, а этот тип вдруг стал угощать нас водкой. Угощать ни с того ни с сего незнакомых людей, сразу видно, что-то неладно…

Рауль не слушал его. Прижавшись лицом к стеклу, он вглядывался внутрь бара. Хозяйка плакала, прислонившись к стойке. У двери разговаривали три полицейских агента в штатском. Больше в баре никого не было.

– …И не из отпетых. Да и паренек-то был его другом. Хозяйка только принесла ему ужин, а этот тип взял, да и сожрал его, и это рядом с трупом. Уж и не говорите! Бывает, это делают, потому что нужно, а уж такие подонки…

– Десять лет живу в этом квартале и никогда еще не слышал ничего подобного. Я бы этих гадов всех перестрелял без колебаний…

– Говорят, они оба из хороших семей и приехали сюда учиться. Чему учиться, скажите на милость? Никогда ничего не делают, дрыхнут до полудня… Я так думаю, между ними что-то случилось, и этот зверь…

– Это все женщины, – вскричала толстуха. – Такое всегда получается, когда замешана юбка. Будь моя власть, я как следует проучила бы этих грязных потаскух, которые обманывают парней. Боже правый, маешься-маешься, noria вырастишь сына, и чтоб его вот так убили…

Стоявшие у дверей бара официанты подозрительно всматривались в Рауля. Не раз вместе с Агустином и Давидом он приходил сюда. Глаза одного из официантов, как сторожевые псы, подстерегали каждое его движение.

– Это все деньги, – говорила какая-то женщина. – Если бы они, вместо того чтобы получать их от родителей, сами зарабатывали, раздирая в кровь руки…

– Этот тип сразу мне не понравился. Угощать ни с того ни с сего… Нет, что ни говорите, сразу видно, что-то неладно.

Кортесар стал тянуть Рауля за рукав. Он заметил, что на них смотрят официанты. Приятели стояли, сжатые разъяренной толпой, изрыгающей на убийцу потоки проклятий.

– Пойдем.

Кортесар побелел и чувствовал, как все его тело покрыл липкий холодный пот. Рауль что-то сказал, но голос его потонул в громком крике толпы.

– Смотрите! Убийца! Убийца! Убить его самого! Убийца!

Один из жандармов вышел из дверей бара. За ним между двумя другими шел Агустин. Плащ делал его солидней, чем он был на самом деле. Ироническая улыбка застыла у него на губах.

Ни Рауль, ни Кортесар, стоявшие в первом ряду, не имели времени убежать. Стена тел, вздыбленных рук, кулаков преградила им путь к отступлению. Человеческая волна подхватила их и бросила вперед. Мендоса сразу же заметил приятелей, и его улыбка копьем вонзилась в них.

Проклятия градом сыпались на голову Мендосы; люди грозили ему кулаками, что-то кричали: всюду разверстые рты, как у задыхающихся рыб. Агустин остановился в дверях, пока жандармы оттесняли толпу. А они, его друзья, трусливо опустили глаза, отрекаясь от него, подобно апостолу Петру, перед разъяренной толпой. Это была агония. От жгучего стыда Рауль и Кортесар готовы были провалиться сквозь землю. Мендоса прошел мимо них, не проронив ни слова.

« Убив Давида, мы как бы убили самих себя, а отрекшись от Агустина, мы отреклись от собственной жизни».Зыбкая волна тошноты накатывала на Рауля, душила его. Вдруг он заметил, что Кортесар скрылся в суматохе. Мендосу посадили в полицейскую машину, и толпа понемногу стала расходиться. Из дверей бара два официанта все так же хмуро наблюдали за ним.

Раулю казалось, что все смотрят только на него, и на его губах заиграла презрительная усмешка. Он прибавил шаг. Здесь ему нечего было делать. Давид умер, а с ним и все прошлое. Дойдя до площади, Рауль остановился и стал рыться в карманах. Отыскав в брюках раздавленную сигарету, он закурил, прикрыв от ветра огонек ладонями. Потом медленно зашагал, глубоко засунув руки в карманы. Луна призрачным светом заливала конную статую и асфальт на середине площади. Рауль тенью проскользнул мимо уснувших домов и исчез в сером сумраке аркад.