Текст книги "Город туманов"

Автор книги: Хоуп Миррлиз (Мирлис)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава XXIII
Северная печурка и письмо мертвеца

В ту ночь Хейзл никак не могла уснуть. Быть может, потому, что днем сделала некоторые наблюдения. Вечера становились холодными, и перед ужином она поднялась в комнату господина Натаниэля, чтобы развести в ней очаг. Там она обнаружила вдову и одну из ее служанок, которые, к удивлению девушки, принесли с чердака старую чугунную печурку, ею многие годы никто не пользовался, ибо в Доримаре предпочитали камины. Вдова привезла эту печку на ферму вместе со своим приданым, поскольку ее мать была родом с далекого севера.

Заметив удивление на лице Хейзл, вдова невозмутимо сказала:

– Дрова отсырели, и я подумала, что так нашему гостю будет уютнее.

Однако Хейзл знала, что дрова не могли отсыреть, поскольку дождей давно не было. И она заподозрила неладное.

Хейзл по своей природе была очень гостеприимна, и о гостях пеклась больше, чем о самой себе.

Между тем господин Натаниэль, несколько озадаченный иноземным прибором, обогревавшим его комнату, забрался в постель. Но свечу погасил не сразу.

И глаза его обратились к расписному потолку, тому самому, на который смотрел и Ранульф, засыпая в этой комнате. На фоне густого винного цвета вились лазурные арабески, перемежавшиеся с тиснеными тусклыми золотыми точками, а в четырех углах размещались алебастровые гроздья винограда и алые ягоды. Хотя от времени краски поблекли и с гроздьев исчезло довольно много ягод, они не утратили своей красоты и выглядели, как живые.

Натаниэля клонило в сон, мысли путались, тело отяжелело. Краски на потолке сливались в единое пятно, старинные нашлепки отделялись от фона и начинали сверкать в пространстве, как Солнце, Луна и Звезды или же как яблоки… Золотые Яблоки Заката? И залитый алым кларетом потолок превратился в поле – поле, сплошь усыпанное алыми цветами. Среди цветов Натаниэль увидел ухмыляющегося Портунуса и плачущего Ранульфа. Прежде чем погрузиться в сон, Натаниэль вышел на прямую дорогу, по которой следовал к своей цели. Ну, конечно же, это был Млечный Путь!

Тревога Хейзл росла. Наконец она не выдержала, поднялась с постели и, бесшумно ступая, отправилась в комнату Натаниэля.

У двери остановилась и, приложив ухо к замочной скважине, прислушалась. Из комнаты не донеслось ни звука. Тогда она осторожно приоткрыла дверь. Свеча догорала, а гость неподвижно лежал на кровати. Уж не умер ли? В комнате было нестерпимо душно. В панике Хейзл распахнула окно, плеснула в печку воды из кувшина, чтобы загасить ее, и окатила самого господина Натаниэля. Он открыл глаза, застонал и что-то пробормотал.

– О, сэр, какое несчастье! Вы живы! – сквозь слезы произнесла Хейзл. – Схожу за кружкой настойки и нюхательной солью.

Вернувшись, она обнаружила господина Натаниэля сидящим в постели, он еще не совсем пришел в себя, но не был уже таким бледным, а настойка привела его в обычное состояние.

Тут Хейзл опустилась на пол и после пережитого разразилась рыданиями.

– Ну, ну, дитя мое, – ласково промолвил господин Натаниэль, – плакать нам не о чем. Я чувствую себя нормально… Впрочем, клянусь Жатвой душ, не могу понять, что со мной приключилось. Не помню, чтобы когда-либо я терял сознание.

Однако Хейзл была безутешна.

– Надо же, чтобы такое случилось в моем доме, – рыдала она. – Тем более с немолодым джентльменом… А ведь мы славимся своим гостеприимством… О, Боже, о, Боже!

– Вы не должны себя винить, дитя мое? – промолвил господин Натаниэль. – Должно быть, я потерял сознание после всех треволнений последних дней. Так что вам не в чем себя упрекать.

Но Хейзл продолжала рыдать:

– Мне сразу не понравилось, что она притащила сюда эту железную печку! И надо же, чтобы такое произошло под моим кровом! Ведь это мой дом… и теперь она не проведет в нем даже ночи!

Хейзл вскочила на ноги, глаза ее пылали.

– Вы имеете в виду вдову вашего деда? – спросил Натаниэль.

– Да-да, ее самую! – воскликнула Хейзл негодующим тоном. – Она у нас со странностями… так было всегда… ни один честный фермер не ведет себя подобным образом – у нас ни фенхеля над порогом, в закромах эта гадость… и сердце у нее такое же мерзкое. Я сразу заметила, с какой улыбкой она смотрела на вас за обедом.

– Полагаете, эта женщина покушалась на мою жизнь? – спросил он.

Столь откровенный вопрос привел девушку в замешательство, и она вновь зарыдала. Господин Натаниэль подождал, пока она успокоится, и негромко сказал:

– Хватит плакать, дитя мое. Вы проявили истинную доброту, но вдове вашего деда мое общество почему-то не нравится, поэтому я не стану здесь задерживаться. Но прежде чем покинуть ваш дом, я должен кое-что сделать, мне понадобится ваша помощь.

Он назвал девушке свое имя, сказал, что хочет найти улики против одного своего врага, зачем, собственно, и приехал на ферму.

Он задумчиво поглядел на девушку и продолжил:

– Полагаю, дитя мое, если мне удастся найти эти доказательства, они могут коснуться и вашей бабушки. Известно ли вам, что ее уже судили по обвинению в убийстве вашего деда?

– Да. – Голос Хейзл дрогнул. – Я думала, ее оправдали.

– Да. Однако бывают судебные ошибки. Уверен, что вашего деда убили и что мой враг – чьего имени я не хочу называть, пока не буду окончательно убежден в этом, – замешан в этом деле. Подозреваю, что вдова была его сообщницей. Учитывая все обстоятельства, согласны ли вы помочь мне?

Хейзл сначала покраснела, потом побелела и нижняя губа ее задрожала. Вдову она не любила, однако следовало признать, что та всегда хорошо относилась к ней, и что хотя кровное родство их не связывало, более близкого родственника у нее не было. И все же, Хейзл всегда была на стороне Закона. Преступление не должно оставаться безнаказанным; а кровная родня – не отомщенной.

Однако сама та страсть, с которой девушка стремилась избавиться от опеки вдовы, рождала в ее душе иррациональное чувство вины; к тому же, говоря откровенно, девушка попросту боялась старухи.

Что, если эти доказательства не найдутся, а вдова узнает о том, что они сделали? Как она после этого ей посмотрит в глаза? Как сможет жить с ней под одной крышей?

И все же… Хейзл не сомневалась, что вдова только что попыталась убить их гостя. Как она посмела?

Хейзл сжала кулаки и едва слышно выдохнула:

– Да, сэр, я помогу вам.

– Вот и отлично! – отозвался господин Натаниэль. – Я хочу воспользоваться советом старого Портунуса – посмотреть, что может оказаться под этой гермой, притом прямо сейчас. Впрочем, вполне возможно, что, вняв бреду безумца, мы не найдем там никаких доказательств, или же под камнем может обнаружиться какое-нибудь сокровище, или некая вещь, не имеющая отношения к убийству вашего деда. Если же мы все-таки извлечем из-под камня весомые доказательства, нам необходимо заручиться поддержкой свидетелей. Например, районного законоведа… кстати, кто он?

– Местный кузнец, Питер Горошина.

– Доверяете ли вы кому-нибудь из слуг настолько, чтобы послать за ним? Преданный вам больше, чем вдове?

– Я верю им всем, и все они преданны мне, – ответила девушка.

– Хорошо. Ступайте, разбудите любого из слуг и немедленно пошлите за кузнецом. Пусть приведет законоведа не в дом, а прямо в сад, не стоит будить вдову раньше, чем это потребуется. Кроме того, слуга может остаться и помочь нам выполнить эту работу: чем больше свидетелей, тем лучше.

Происходящее казалось Хейзл кошмаром. Однако она заставила себя подняться на чердак и разбудила одного из неженатых работников, который, согласно старинному обычаю, ночевал в доме хозяина, и приказала ему скакать в Лебедянь и привезти оттуда кузнеца.

Хейзл прикинула, что ее посланцу потребуется примерно час, чтобы добраться до Лебедяни и вернуться назад, и, прихватив с собой по лопате, они с господином Натаниэлем осторожно выбрались из дома и отправились в сад.

Луна заметно пошла на убыль, однако полная темнота еще не наступила.

– Бедная старушка Луна, – усмехнулся господин Натаниэль, пребывавший в превосходном расположении духа, – крадет у мира все краски, чтобы разрисовать свою бледную физиономию, однако безуспешно! Но поглядите, Хейзл, на своего друга, господина Герма. Судя по его взгляду, ему что-то известно!

Дело было в том, что освещенная лунным светом старая герма попала в, так сказать, родную среду, и под лучами ночного солнца камень ее мерцал и искрился, преобразуясь в серебристую плоть, а загадочная улыбка как бы сделалась еще более многозначительной.

– Простите меня, сэр, – робко произнесла Хейзл, – но мне хотелось бы знать, кого именно вы подозреваете, быть может, доктора Лера?

– А почему вы так думаете? – резким тоном спросил господин Натаниэль.

– Сама не знаю, – произнесла Хейзл.

Вскоре появились посланный в деревню батрак вместе с кузнецом-законоведом, крепким, бодрым и рыжеволосым селянином лет пятидесяти.

– Добрый вечер, – поздоровался с прибывшими господин Натаниэль. – Я – Натаниэль Шантеклер (он был уверен в том, что новость о его смещении еще не достигла Лебедяни), и у меня есть дело, настолько неотложное и тайное, что я был вынужден поднять вас с постели в столь неурочный час. Я имею основания предполагать, что под этой гермой закопан крайне важный предмет, и хочу, чтобы вы засвидетельствовали полную законность всего происходящего. – Он любезно улыбнулся. – А вот и свидетельство моей личности. – Он снял свой перстень и подал кузнецу.

Перстень был украшен известным всей стране гербом его рода – изображением петуха с шестью шевронами, обозначавшими, что шестеро из предков господина Натаниэля занимали пост Высокого сенешаля Доримара.

Появление столь знаменитой личности ошеломило кузнеца и работника. Между тем разжалованный мэр сунул им обоим по лопате и попросил без промедления приступить к делу.

Некоторое время оба селянина копали молча, а потом одна из лопат наткнулась на что-то твердое. «Что-то» оказалось небольшой железной коробочкой, к которой был приложен ключ.

– Доставайте! Доставайте ее! – с волнением в голосе поторопил обоих работников господин Натаниэль. – Хотелось бы поскорее узнать, найдется ли в ней удавка для кое-кого! Клянусь Солнцем, Луной и Звездами!

Увидев, как побледнела Хейзл, господин Натаниэль уже мягче сказал:

– Простите меня, дитя мое, жажда отмщения заставила меня забыть и о хороших манерах, и о благопристойности. Кроме того, не исключено, что мы ничего не обнаружим, кроме горсти золотых крон герцога Обри, закопанных одним из ваших предков.

Открыв коробочку, они обнаружили в ней только запечатанный и упакованный пергамент с надписью: «Первому, кто отыщет меня».

– По-моему, мисс Хейзл, право вскрыть его принадлежит вам. Надеюсь, вы согласны со мной, господин Законовед? – проговорил Натаниэль.

Хейзл дрожащими пальцами сломала печать, разорвала обертку и развернула исписанный лист.

При свете фонаря они прочли следующее:

Я, Иеремия Тарабар, фермер и законовед волости Лебедянь-на-Пестрянке, как человек веселый и любивший шутку, этим вершу свой последний розыгрыш по сю сторону Спорных гор, в надежде, что послание мое не пролежит слишком долго в сырой земле, и порох в нем не подмокнет к тому времени, когда настанет пора поджигать эту ракету. Вот вам моя последняя шутка, и пусть все, кто слышит ее, держатся за бока и рыдают от смеха. Я, Иеремия Тарабар, был коварно и преднамеренно умерщвлен моей второй женой Клементиной, дочерью моряка Ральфа Драные Штаны и чужестранки, явившейся к нам с далекого севера. К преступлению этому ее подстрекал и содействовал ее же любовник, Кристофер Месиглин, иноземец, называвший себя торговцем лекарственными травами. Зуд, который меня терзает, пока я пишу эти строки, и выступившие на моем языке пятна свидетельствуют о том, что меня накормили ягодами, именуемыми в народе ягодами смерти, Моя дорогая жена сварила из них желе, похожее на шелковичное, и дала мне, и я по неведению съел его. Прошу того, кто найдет это послание, отыскать парнишку, по имени Питер Горошина, сына выпивохи-лудильщика, ибо парнишка этот, вечно голодный и ценящий всякий пенс, явился ко мне час назад с корзинкой, полной этих самых смертоносных ягод, и предложил купить их. Я же, чтобы испытать его, спросил, не думает ли он, что в саду у меня неурожай, и я вынужден питаться подобными ягодами. Он сообщил, что видел собственными глазами, как живший у нас джентльмен (Кристофер Месиглин) всего педелю назад собирал эти ягоды, и потому решил, что мы их употребляем. Если же Кристофер покинет паши края, пусть Закон ищет человека кряжистого, с каштановыми волосами, курносого и веснушчатого, как яйцо дрозда, с одним глазом карим, а другим голубым. А чтобы последняя шутка моя не оказалась вздорной, хотя и против собственного желания, я накормил ягодами, купленными у упомянутого парнишки, одного из кроликов некоей малой девицы, рекомой Марджори Бич, дочери моего возницы. И сделал я так ради того, что она, будучи девицей семи лет отроду и крепкой, имеет шанс пребывать по сю сторону гор до тех пор, пока кто-либо не выкопает эту спрятанную мной шутку. Если же окажется по моему слову, она, конечно же, не забудет, как один из ее кроликов вдруг начал чесаться, как язык его покрылся пятнами и стал похож на змеиную шкуру и как она нашла его мертвым. Смиренно прошу у нее прощения за столь жестокую шутку и прошу моих наследников (если таковые будут в живых) отослать ей отличного кролика-самца, окорок и десять золотых монет. Как законовед я мог бы арестовать их еще до кончины, однако решил не торопиться с возмездием. Я делаю это отчасти потому, что всю жизнь был охотником, а и у зайца, и у оленя всегда есть путь к спасению; так что пусть такая возможность останется и у них. Кроме того, мне бы хотелось оказаться как можно дальше в своей дороге по Млечному Пути к тому времени, когда Клементина залезет на деревянную лошадку герцога Обри – предсмертные хрипы ее в петле будут мне неприятны; к тому же я сильно устал. А посему в последний раз подписываюсь здесь своим собственным именем.

Иеремия Тарабар.

Глава XXIV
Как лису выкуривали из норы

Когда они закончили чтение, Хейзл разразилась истерическими рыданиями, перемежая их возгласами: «Бедный дедушка!» и вопросами: «Неужели ее повесят за это?» Господин Натаниэль, как мог, утешал ее, а когда слезы на глазах Хейзл наконец высохли, она проговорила:

– Бедная Марджори Бич! Она должна получить и окорок и этого кролика.

– Значит, она еще жива? – поинтересовался господин Натаниэль.

Хейзл кивнула:

– Она так и осталась в старых девах, бедствует и живет в Лебедяни.

– А что там сказано о Питере Горохе, смышленом парнишке лудильщика? Ему там ничего не отписано, мисс Хейзл? – лукаво подмигнул кузнец.

Хейзл с удивлением уставилась на него, а господин Натаниэль с радостью воскликнул:

– Действительно, имя-то то же самое, клянусь Жатвой Душ! Значит, это вы парнишкой видели, как Месиглин собирал ягоды?

Хейзл удивилась:

– Значит, вы маленьким мальчиком говорили с моим дедом… в ту ночь? Никогда не думала…

– Что я начинал с такой малости, так? Да, я был потом чем-то вроде лудильщика, как у нас говорят, кузнецом белым, а теперь стал кузнецом черным. Но белое-то лучше черного, вот и выходит, что положение мое ухудшилось. – И он весело подмигнул.

– А помните ли вы, как все было? – поинтересовался господин Натаниэль.

– Как же не помнить, милорд сенешаль. Мне кажется, все это было вчера. Не так-то просто забыть, как посмотрел на меня покойный Тарабар, когда я показал ему свою корзинку. Ягоды смерти в лесу попадаются нечасто, но в те дни мне было проще отыскать их, чем монетку в полпенни. Месиглин был таким бледным, когда собирал их, он и не подозревал, что за ним подсматривают.

– А видели ли вы его с тех пор? – Кузнец подмигнул.

– Не надо, не надо! – нетерпеливо воскликнул господин Натаниэль. – Случалось ли вам видеть его в последующие годы? У нас нет времени на подробности.

– Ну, может быть, и встречал, – неторопливо ответил кузнец, – снующего вокруг Лебедяни, такого же резвого и довольного, как лиса с гусенком в зубах. Я часто задумывался о том, не следует ли мне, как волостному законоведу, выдвинуть против него обвинение, все это было так давно, и живой он показался мне ценнее мертвого. Он прекрасный врач и сделал много добра.

– Значит… значит, это был доктор Лер? – негромко спросила Хейзл, и кузнец подмигнул в ответ.

– Ну что ж, теперь мы можем вернуться в дом, – сказал господин Натаниэль. – Нас еще ждут кое-какие дела. – И, понизив голос, добавил: – Увы, не слишком приятные.

– Полагаю, Ваша честь говорит о том, что лису пора выкурить из норы? – отозвался кузнец с небрежным смешком. – Более паскудного дела представить себе не могу. У этой лисы клыки, как у волка.

На пути к дому батрак шепотом спросил у Хейзл:

– Мисс, выходит, мистрис убила своего мужа? Так всегда говорили в деревне, однако…

– Не надо, Бен, не надо, прошу тебя! Я не в силах этого слышать! – воскликнула Хейзл. Едва они вошли в дом, как она поднялась в свою спальню и заперлась там.

Бена отправили за мотком крепкой веревки, а господин Натаниэль и кузнец изрядно проголодавшись, стали искать какую-нибудь еду.

– И что, скажите на милость, вы ищете в моей кладовке, джентльмены? – раздался голос вдовы.

Она посмотрела на господина Натаниэля – он был бледнее обычного с синевой под глазами, но живой и бодрый. Затем перевела взгляд на Питера Горошину. В этот миг в кухню вошел Бен с веревкой в руках, и господин Натаниэль толкнул в бок законоведа, который, прокашлявшись, провозгласил бесстрастным фальцетом, подобающим его судебному сану:

– Клементина Тарабар! Именем государства Доримарского и чтобы мертвые, живые и еще не рожденные могли спокойно почивать в могилах, постелях и материнском лоне, я арестовываю вас за убийство вашего покойного мужа, Иеремии Тарабара.

Вдова побледнела и несколько секунд просто взирала на них в молчании, а потом пренебрежительно усмехнулась:

– И какую же новую шутку придумал ты, Питер Горошина? Ведь суд оправдал меня, да еще мне принесли извинения. Должно быть, Закон в Лебедяни совсем ослабел, раз ты не находишь ничего лучшего, чем являться к бедной женщине в ее собственный дом и пугать ее старинными лживыми наговорами, забытыми раз и навсегда еще сорок лет назад. Мой покойный муж мирно скончался в своей постели, чего я и тебе желаю. К тому же, Питер Горошина, ты мало смыслишь в Законе, если не знаешь, что человека нельзя судить дважды за одно и то же преступление.

Тут вперед выступил господин Натаниэль.

– Вас судили прежде, – произнес он невозмутимо, – за отравление мужа соком ивы. На сей раз вам будет предъявлено обвинение в отравлении его ягодами милостивой смерти. Сегодня ночью мертвые обрели дар речи.

Вдова завопила, и Хейзл, услышав, натянула одеяло на голову.

Господин Натаниэль сделал знак Бену, и тот подошел к своей хозяйке с мотком веревки, чтобы связать ее. Однако это оказалось непросто. Понадобилась вся сила кузнеца и господина Натаниэля. Вдова царапалась и кусалась, как дикая кошка.

Когда женщине наконец крепко связали руки, господин Натаниэль произнес:

– А теперь я прочитаю вам то, что сказали о вашем деле мертвые.

И господин Натаниэль прочел письмо.

– А не хотите ли узнать, – спросил он, с любопытством разглядывая ее, – кто именно навел меня на след этого письма? Некий старичок, которого, как мне кажется, вы знаете под именем Портунус.

Она еще больше побледнела и с ужасом произнесла:

– Я давно догадалась, кто он такой, и всегда опасалась, что он погубит меня.

Вдова уставилась в одну точку и крикнула:

– Молчаливый народ! Немые – которые говорят! Связанные – которые ударяют! Я привечала и прикармливала старого Портунуса, как домашнюю птицу. Но мертвым неведома благодарность?

– Если старик Портунус действительно тот, за которого вы его принимаете, едва ли у него найдутся основания для благодарности вам, – сухо произнес господин Натаниэль. – Итак, он отомстил – и вам, и вашему сообщнику.

– Моему сообщнику?

– Ну да, Эндимиону Леру.

– Ах, Леру! – Она пренебрежительно усмехнулась. – Нет, умертвить фермера Тарабара приказал некто более могущественный, чем Эндимион Лер.

– В самом деле?

– Да. Тот, кто не видит различия между добром и злом.

– Кто же он?

Женщина снова рассмеялась:

– При вас я не назову его имени. Но не сомневайтесь, его нельзя вызвать в суд. – Она пристально посмотрела на Натаниэля: – Кто вы?

– Меня зовут Натаниэль Шантеклер.

– Так я и думала! – воскликнула она торжествующим тоном. – Хотя не была в этом уверена, ваша жизнь зачарована.

– Вы имеете в виду проявленную вами обо мне заботу, когда поставили в мою комнату смертоносную печку.

– Именно так, – нагло ответила вдова. И, мерзко улыбнувшись, с выражением неописуемой злобы на лице, она сказала: – Даже не подозревала этого, вы сами выдали себя за обедом.

– В самом деле? И каким же это образом?

Она ответила не сразу, рассматривая его, как кошка мышку. А потом негромко произнесла:

– Вы столько наговорили мне всякой ерунды о том, как вашим парням хорошо в Лунтраве. Но вашего сына нет в Лунтраве, и никогда не будет.

– Что вы хотите этим сказать? – воскликнул господин Натаниэль.

Она пронзительно расхохоталась.

– В ночь на тридцать первое октября он услышал призыв герцога Обри и, повинуясь ему, отправился через горы.

– Женщина… о чем… о чем… ты… говоришь… – Жилы на висках Натаниэля вздулись, его бросило в жар.

Вдова еще громче захохотала.

– Ты никогда больше не увидишь своего сына! Юный Ранульф Шантеклер отправился в те края, откуда никто не возвращается.

Он ни на мгновение не усомнился в сказанном. Перед его глазами мелькнула картина, которую он увидел в узорах на потолке, прежде чем потерять сознание.

Обратив потускневший взор к вдове, господин Натаниэль промолвил:

– Если из тех краев никто не возвращается, я могу пойти следом за ним.

– Это через горы-то? – презрительно фыркнула она. – Нет, ты вылеплен не из того теста.

Господин Натаниэль жестом подозвал к себе Питера Горошину, и они вместе вышли из дома. Неподалеку голосили петухи, близился рассвет.

– Мне нужен мой конь, – тупо проговорил Натаниэль. – Вы можете найти мисс Хейзл?

Но девушка уже подходила к ним – бледная и испуганная.

– Все… все кончено?

Господин Натаниэль кивнул и рассказал Хейзл то, что недавно узнал от вдовы. Глаза девушки наполнились слезами.

Потом, повернувшись к Питеру Горошине, он, сказал:

– Немедленно выписывайте ордер на арест Эндимиона Лера и отошлите его в Луд новому мэру, господину Полидору Вигилию. А вам, мисс Хейзл, лучше уехать отсюда – вы будете обвинителем на суде. Остановитесь у своей тети, мистрис Айви Пепперкорн, которая содержит лавку в деревеньке Зеленая Кобылка, что под Лудом.

Но запомните одно: ни в коем случае не упоминайте о моем участии в этом деле – это очень важно. В настоящее время в Луде меня не любят.

А теперь, будьте любезны, прикажите, оседлать моего коня.

Голос его прозвучал настолько бесстрастно, что Хейзл и кузнец, исполненные сочувствия, замерли в трепетном молчании, не найдя нужных слов, наконец, девушка пошла распорядиться.

– Сэр, вы… вы и в самом деле намереваетесь сделать то, о чем сказали вдове… ну, что отправитесь… туда? – обратился Питер Горошина к господину Натаниэлю исполненным благоговения тоном.

Тут в глазах господина Натаниэля вновь зажегся огонь, и он в ярости воскликнул:

– Да, именно туда, к горам и дальше, если потребуется… Буду идти, пока не найду сына.

К дому подвели оседланного коня.

– Прощайте, дитя мое, – обратился господин Натаниэль к Хейзл, взяв ее за руку, и добавил с улыбкой: – Вчера вечером вы вернули меня с Млечного Пути… И теперь мне придется идти земными тропами.

Хейзл и Питер смотрели вслед всаднику, пока он не исчез из виду.

– Ну и ну, – промолвил наконец Питер Горошина, – по-моему, в Доримаре с давних времен не было такого отца, который настолько любил бы своего сына, чтобы рискнуть собственной жизнью.