Текст книги "Круги Данте"

Автор книги: Хавьер Аррибас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Глава 28

Дверь открылась, и в комнату с уверенным и суровым видом заглянул мужчина. Он пристально посмотрел на Данте и с уважением поклонился, учтиво обратившись к нему:

– Простите меня, мессер Бенедетто.

Данте странно было слышать свое фальшивое имя, он еще не привык к нему. Поэт решил, что этот новый посетитель тоже слуга, но занимающий более высокое положение, чем Кьяккерино. Последний внезапно начал яростно выбивать одеяло. Потом тот, который только что появился, направился к старому слуге.

– Так вот где ты спрятался, чертов Кьяккерино! Как ты смеешь надоедать гостям графа? Оставь в покое эту палку, пока я не сломал ее об твою поясницу, займись своими прямыми обязанностями!

Данте понял, что заставило слугу бездельничать в его комнате и почему он так просил разрешения остаться здесь. Кьяккерино был старым, закаленным в тысяче столкновений слугой и, без сомнения, приобрел своеобразную привычку избегать более сложных заданий, пряча свои больные кости где-нибудь подальше. Взглянув на него, поэт заметил страх в близоруких глазах Кьяккерино и, чувствуя к нему симпатию и желая послушать остальные его измышления, поэт решил протянуть ему руку помощи.

– Прости, ― вмешался он, обращаясь к вошедшему. ― Это моя вина, а не Кьяккерино. Я задержал его, заставив слушать мою болтовню. Все в порядке, ты можешь идти.

– Но… ― слабо попытался протестовать тот.

– Спасибо, ― резко перебил его Данте с видимым нетерпением. ― Ты можешь идти.

Вошедший отвесил новый поклон, демонстрируя уважение и подчинение. Но взгляд, который он бросил на старика, свидетельствовал, что он не слишком доволен и что, несомненно, найдет подходящий момент, чтобы поговорить с Кьяккерино. Несмотря на это, слуга казался искренне благодарным и смиренно согласным на то, чтобы получить любое наказание за свое поведение.

– Благодарю вас, мессер, ― произнес он. ― Возможно, мне стоит уйти. Несомненно, я вам надоел. Я глупый и скучный старик… я слишком стар, чтобы когда-нибудь измениться к лучшему.

– Вовсе нет, ― ответил Данте с успокаивающей улыбкой. ― Ты не уйдешь, пока не расскажешь мне об этом аде.

Слуга выглядел довольным: в его возрасте и с его опытом уже не нужно притворяться виноватым, если кто-то действительно готов слушать одну из его историй.

– Тогда я расскажу вам о странном и ужасном происшествии, которое произошло во Флоренции несколько лет назад, ― таинственно начал он; эти слова не предвещали ничего хорошего, потому что события, которые привели его во Флоренцию, не имели такой давней истории. ― В день календимаджо, больше десяти лет назад. Нам, флорентийцам, нравится проводить его празднично, с играми, танцами по всему городу, вам следует это увидеть. Каждый делает то, что знает и умеет лучше всего, чтобы быть впереди остальных. Те, кто из сестьера Сан Фредьяно, с давних пор отвечают за игры, каждый раз новые и необычные. И в том году они, конечно, отличились.

Данте был уверен, что эта история не имеет ничего общего с теми событиями, которые по-настоящему интересовали его. Несмотря на это, он был спокоен и не перебивал старика. Даже тогда, когда Кьяккерино остановился, чтобы отдышаться.

– Им поручили развесить на всех углах города торжественное уведомление о том, что те, кто хотел бы получить новости с того света, должны быть в этот день на мосту Каррайа и вокруг него, ― продолжал Кьяккерино. ― Они разместили в Арно большие барки и плоты, украшенные так, что они были похожи на исчадия ада! Это и вправду было нечто жуткое, с огнями и разными мучениями. Там были люди, переодетые демонами, жуткого вида, которые визжали и лаяли по-собачьи, и бедные души, испытывающие жуткие мучения. Было действительно страшно слышать в дыму ужасающие крики и шум непогоды; я не знаю, как они это сделали, но это было поразительно. Так здорово было сделано, что слух об этом распространился повсюду, и очень многие пришли посмотреть представление. Те, кто, как и я, пришли поздно, стояли около моста по берегам реки, потому что мост был полон людей. И мы возблагодарили Господа за это. Потому что мост был деревянным, он не смог выдержать такой вес и с жутким грохотом рухнул в воду со всеми, кто стоял на нем. Очень многие утонули! ― взволнованно сказал он. ― Все плакали и кричали, потому что им казалось, что среди мертвых могли быть их дети, родители, друзья, сами понимаете…

Данте хранил почтительное молчание, слушая рассказ о происшествии, которое случилось в 1304 году с одним из городских мостов. Теперь он погрузился в новые сомнения. Ему стоило попытаться узнать что-нибудь о ненавистных преступлениях, которые он должен был расследовать, от того, кто был в курсе городских событий и проявлял настоящий и явный интерес к таким происшествиям. И поэт пошел на риск. Он закашлялся и постарался изменить тему.

– Когда ты упомянул слово «ад», я решил, что ты расскажешь мне о других событиях… произошедших совсем недавно, вести о которых дошли даже до Болоньи, ― заметил Данте осторожно, но слуга смотрел на него, не мигая, не произнося ни слова, словно ожидая большей ясности. ― Я имею в виду страшные убийства… «Дантовские преступления», вроде бы так их называют, ― добавил Данте, прибегая к обозначению, которое вызывало у него отвращение.

– Святой Боже! ― воскликнул Кьяккерино с ужасом и перекрестился. ― Как же далеко доходят такие жуткие новости! Хоть бы Создатель оградил нас в своей беспредельной благости от подобных вещей! Но лучше об этом не говорить, мессер! Это, несомненно, дьявольское дело.

Слуга смотрел с опаской, словно действительно боялся, что духи ада спрятались в каком-нибудь из углов комнаты.

Данте понял, что во Флоренции царит настоящая паника. Его бывшие соотечественники старались забыть о преступлениях, не говорить о них, словно это могло сделать их менее реальными. Но когда это выходило наружу, они реагировали, словно испуганные, дрожащие и бессильные кролики.

– Ты не веришь, что это убийцы были людьми вроде нас с тобой? ― спросил Данте шутливо, вспоминая бредни проповедника с Санта Кроче.

– Вроде нас? Конечно, нет! И если они люди, ― ответил Кьяккерино, ― то их души совсем потеряны, так что они мало чем отличаются от демонов…

– И говорят, что преступления следуют детально сценам из книги, которую написал один из ваших самых знаменитых поэтов, ― продолжал упрямо Данте с оттенком гордости.

Поэт боялся услышать от слуги что-то неприятное о себе самом, но все же не мог удержаться от того, чтобы услышать мнение о своем творчестве от постороннего. Он никогда не любил говорить о себе самом. Возможно, теперь ему это было необходимо, чтобы получить информацию.

– Да… они сходны с произведением одного изгнанного поэта, который был среди белых, ― ответил Кьяккерино, который нервничал все больше. ― Но я не слишком начитан… Я мало знаю об этом… кое-что слышал, и ничего больше.

– И что именно ты слышал об этом? ― настаивал Данте, который слишком заинтересовался этой темой, чтобы отступиться.

– Ну, говорят, что рядом с этими местами находили листы с записанными текстами этого поэта… ― без особого энтузиазма произнес Кьяккерино. ― Но знаете? Прошло очень много лет, и он далеко, если он вообще еще жив! Не стоит говорить об этом мессере, ― заключил он меланхолически. ― Это нехорошо.

Данте отвел взгляд, немного огорченный, и посмотрел в окно. Он должен был понять, что большинству тихих простых флорентийцев это совпадение должно было показаться более чем странным.

– Четыре таинственных убийства… ― сказал Данте, устремив взгляд в прямоугольник света, через который проникали городские шумы.

– Три… И по милости Божьей четвертого не будет! ― поправил Кьяккерино.

– Три? ― спросил Данте, удивленно глядя на него.

– Да, мессер, ― ответил тот серьезно. ― Моя память не покинула пока меня, подобно моему зрению, вот так.

– Вот оно что… мне говорили о четырех, ― произнес Данте, озадаченный таким расхождением в сведениях.

Кьяккерино смотрел в пол, и его вид, казалось, демонстрировал все его математические способности, которых у него, очевидно, было не слишком много. Поразмышляв некоторое время, он снова заговорил.

– Три, мессер, ― подтвердил он. ― Мессер Бальдазарре де Кортиджани на соколиной охоте. Этот другой… некий мессер Бертольдо, а еще иноземный торговец в мусоре около новой церкви Санта Репарата. Так что три, ни больше ни меньше… Они все ужасные!

– И все с этими добавленными к ним записями, ― добавил Данте.

– Все три, ― ответил слуга более лаконично, чем обычно, и, очевидно, измученный этой беседой. Данте не хотел прямо говорить об ужасном убийстве Доффо Карнесекки, о котором Кьяккерино не упомянул. Главным для него было расспросить о тех, таких примечательных, происшествиях, слухи о которых распространились за пределы Флоренции. Кроме того, надо было не возбудить подозрений: почему некий приезжий иностранец слишком чем-то интересуется? Во всяком случае, у такого сплетника, как этот Кьяккерино, который готов передавать все, что когда-либо слышал. Поэтому поэт погрузился в себя, вспоминая то, о чем узнал раньше, почти позабыв о присутствии Кьяккерино. По мнению Данте, сходство убийства Доффо со сценой из его произведения было так же очевидно, как и в трех остальных случаях. Но, чтобы прийти к такому выводу, следовало когда-то прочитать «Ад», а это вряд ли относилось к Кьяккерино, по поводу которого поэт сомневался, что тот вообще умеет читать. С другой стороны, слуга знал о цитатах, а убийцы его произведение читали. Если слуга не включил первое преступление в жуткую серию, получается, что он сделал это, так как в городе не говорили об этом доказательстве совершенного зверства. Разве там не было бумаги с цитатой? В случае с Кьяккерино незнание события публичного и общеизвестного было фактом, который следовало принять во внимание. Определенно, что-то тут не складывалось; поэт размышлял, неприятно пораженный тем, что сложности станут поджидать его на каждом шагу в этом расследовании.

Данте вынырнул из своих мыслей в тот самый момент, когда состоялся третий визит к нему за это утро. Теперь стук в дверь был грубым и сильным, так что поэт и слуга подскочили со своих мест. Потом стучавший решительно вошел в комнату, не прося прощения и пробормотав что-то вроде «привет, поэт». Легким шагом Франческо де Кафферелли подошел к столу и встал напротив Данте, который смотрел на него с волнением ― именно так он всегда реагировал на появление этого молодого человека. Тот, продолжая стоять, взял две виноградины из фруктовой корзины, из которой сам Данте еще ничего не попробовал. Поэт заметил, что его левая рука перевязана, и вспомнил неприятную сцену с покойным Бирбанте. Не глядя на него, жуя виноград, Франческо пальцем твердо показал слуге на дверь.

– Иди.

Кьяккерино, не менее Данте удивленный неожиданным появлением Франческо, поздно спохватился: он стоял, открыв рот, глядя с восхищением на молодого дворянина.

– Вон! ― рявкнул Франческо.

Вот теперь слуга услышал. Он бросил палку на кровать и быстро побежал к выходу из комнаты, демонстрируя удивительную и неожиданную для Данте ловкость, которой не было в помине до прихода Франческо. Прежде чем он шагнул за порог, Данте что-то вспомнил и, спохватившись, окликнул его прежде, чем он совсем исчез из виду.

– Кьяккерино!

Слуга остановился на полпути и повернулся с бледным, искаженным страхом лицом.

– Ты знаешь, где находятся «бычьи сушильни»? ― спросил его Данте.

– В квартале красильщиков, рядом с Арно… за воротами Рубаконте, ― нервно ответил слуга. ― Прежде они назывались «бычьими воротами», потому что там проходил скот, который привозили по реке.

И он исчез в тени с прытью, которой не было заметно во время его работы.

– Я вижу, что вы уже обзавелись друзьями, вернувшись во Флоренцию, поэт, ― с иронией произнес Франческо.

Данте посмотрел на этого человека; тот, в свою очередь, рассматривал его с насмешкой. Поэта задел его тон. Это был первый случай, когда можно было бы начать нормальный разговор, но Данте сомневался, что общение получится сердечным.

– Я всего лишь стараюсь быть вежливым с теми, кто меня окружает, и с гостеприимными хозяевами, ― ответил Данте; ему надоела неприязнь молодого человека, и он тоже был готов спрятаться за доброй порцией сарказма. ― Хотя не все они готовы ответить мне тем же.

Франческо оставил эти слова без внимания. Он указал кивком на стоявшие на столе подносы, полные пищи.

– Возможно, вам следует хорошо поесть, ― сказал он с таинственным видом. ― Нам придется прогуляться.

Данте вопросительно посмотрел на него, но не пожелал доставить ему удовольствие, расспрашивая о том, что ему уготовано.

– Вам необходимо узнать из первых рук об одном из этих «дантовских преступлений», ― резко произнес Франческо, и эти слова обдали холодом душу Данте.

Глава 29

Со времени своего тайного возвращения во Флоренцию Данте Алигьери во второй раз покидал дворец Подесты. Если в прошлый раз он делал это один и радуясь своему возвращению, в этот раз он шел в сопровождении Франческо де Каффарелли и его дух был смущен. То, что ему предстояло увидеть, волновало его. Франческо демонстрировал жуткую готовность до последнего хранить от него в тайне детали нового происшествия. Данте, собрав все свое мужество, но терзаемый страхом, пытался расспросить молодого человека о цели их пути. Но тот ограничивался тем, что отвечал: «Вы все увидите». Эти слова делали невозможным всякий разговор, и Данте готовился к самому страшному.

У дворца стояли две оседланные лошади; вскочив на них, поэт и его спутник отправились в путь. Данте молча следовал за своим провожатым, ехавшим на несколько шагов впереди. Они миновали центральные улицы и добрались до Арно. Поэт посмотрел на небо и удивился: оно было голубым и широким, будто тучи устали оставаться на небе. Странный контраст с его мрачными предчувствиями! Франческо продолжал указывать ему путь, не говоря ни слова. По берегу реки они двинулись налево, где виднелся силуэт моста Рубаконте. Эта поездка в неизвестность заставляла поэта все больше нервничать. Он гадал, какая часть его произведения на этот раз будет вовлечена в жуткую историю. Он мысленно проходил свои круги ада, страха и боли, думая о том, с какой дьявольской шуткой убийцы теперь запятнали его славу и честь. Несколько раз он был готов остановиться и послать этого высокомерного молодого человека к черту. Данте чувствовал желание все бросить, сбежать, он устал от этого глупого противостояния и от горьких ожиданий. Тем не менее он продолжал следовать за Франческо, потому что теперь него был уникальный шанс вернуть себе доброе имя, снова стать тем, кем он был, Данте Алигьери. Погруженный в эту смесь ярости и боли, безнадежности и гордости, которая помогала ему держаться в последнее время, он пребывал на подъеме душевных сил. Они прошли по мосту Рубаконте и попали в Ольтрарно. Когда они, наконец, оказались на вполне проходимой улице, Франческо пустил своего коня в галоп, его примеру последовал и Данте. Поэт видел перед собой на вершине Кручес белую с зеленым церковь Сан Миниато и предположил, что именно туда они и направляются. Они, не останавливаясь, поднялись на гору, и Данте увидел горожан, собравшихся полукругом вокруг трех или четырех деревьев, больших и ветвистых. Между толпой и деревьями было пустое пространство, охраняемое несколькими арбалетчиками. Прежде чем туда проехать, Франческо замедлил ход и в первый раз обратился к Данте, попросив его ехать спокойнее.

Приблизившись, поэт различил две группы солдат. Они глядели друг на друга настороженно и угрожающе, что делало обстановку еще более напряженной. Судя по наглому, свирепому виду и топорам за спиной, одна группа подчинялась барджелло. Другие, должно быть, представляли власть наместника Гвидо де Баттифолле, его собственную дружину и наемников, посланных королем Робертом. Данте и его спутник, стараясь не шуметь, приблизились к этой группе, протиснувшись между зеваками, которые беспорядочно толпились и громко шушукались; раздавались и отдельные выкрики. Данте и молодой человек собирались спешиться и оставить лошадей на чужое попечение, и тут кровь застыла в жилах Данте. Он чуть не упал с коня, когда различил между ветвями одного из деревьев окровавленные внутренности кого-то из горожан. Данте спрыгнул на землю и с трудом подавил приступ тошноты, осматривая картину, которая предстала его глазам. Он слышал голоса вокруг себя, но был не в силах различить в них ужас и негодование.

Кто-то приставил к дереву лестницу высотой в двадцать брацев. По ней, с выражением отвращения и ужаса на лице, залезал один из членов коммуны. Другой, на которого это зрелище произвело не меньшее впечатление, поддерживал лестницу внизу и напряженно смотрел на кроваво-красную кучу у своих ног. Первый залез и дотронулся до останков, которые в тот же миг упали на кучу внутренностей. Данте показалось, что он различает в этом месиве руку, может быть, ногу. Эта огромная мясорубка заставила его погрузиться в свою память в поисках сцены в «Аде», с которой можно было бы сравнить эту трагедию. Он выглядел таким пораженным, что Франческо должен был тихонько дернуть его за одежду, чтобы потянуть за собой туда, где стояли его подчиненные. Они с трудом просочились между зеваками. Если бы Франческо не держал Данте за одежду, поэт потерял бы из виду молодого человек, тем более что он снова задумался. Он слышал голос своего провожатого, почти шепот, этот голос вывел поэта из размышлений.

– Когда мы нашли это, то решили, что вы должны увидеть все сами. Я буду рядом с вами, чтобы вы слышали, что они мне скажут, но вам не следует ничего говорить, никого звать, чтобы не привлекать внимание.

Данте пробормотал что-то вроде согласия; его взгляд был все еще прикован к проклятому дереву. Пока они не подошли совсем близко, Франческо снова обратился к Данте, который, казалось, медленно выходил из летаргического сна.

– Вы хотите что-то спросить?

– Не знаю… ― колебался Данте. ― Возможно, если установить личность… ― сказал он, не в состоянии найти подходящее определение. ― Или если есть какая-нибудь надпись на бумаге, ― добавил он, словно эта мысль неожиданно пришла ему в голову, хотя он был уверен в том, что бумага найдется.

Данте пробрался в первый ряд зевак, многие из которых стали протестовать и мешали ему пройти. Оказавшись впереди, Данте смог увидеть других людей, смотревших вблизи на скользкие труды сбора останков. Один из них, гражданский нотариус, судя по красной мантии, делал пространные записи на доске, которую держали с двух сторон его помощники, создавая импровизированный стол. Данте предположил, что это должен быть мессер Джироламо Бенчивенни, акты которого он читал и который заинтриговал его. Было бы хорошо подойти и поговорить с ним, но осторожность остановила поэта. Франческо сделал несколько шагов вперед и оказался на ничейной земле, которую охраняли стражники. Двое из них подошли к нему с суровым видом, угрожающе подняв арбалеты; но в следующий момент они его узнали и вернулись на свои места. Франческо знаком приказал одному из солдат приблизиться. Это был сильный и зрелый человек с глубоким, на половину лица, шрамом, идущим от подбородка. Солдат, несомненно, командир этого патруля, подошел и по-военному отдал честь. Франческо тоже поприветствовал его, Данте постарался расслышать их разговор, и ему это удалось.

– Сколько времени он здесь? ― спросил Франческо без предисловий, указывая на дерево кивком головы.

– Откуда я знаю? ― ответил солдат, пожав плечами. ― С этого утра… или со вчерашнего дня… Невозможно сказать, когда это было совершено. Потому что здесь мало кто ходит. Время от времени здесь появляется какая-нибудь девица, чтобы поразвратничать с каким-нибудь пажом, ― выдал он, подмигнув. ― И если кто-то видел это раньше, то мог принять за останки какого-то животного, убитого соколом, или кота, замученного мальчишками.

– Кто это нашел? ― произнес Франческо.

– Несколько мальчишек, которые забежали сюда за мячом. Один из них испугался и показал своим приятелям, ― ответил солдат, с гадким смешком, указывая пальцем на месиво на стволе дерева.

Данте, стараясь не упустить ни одной детали этого разговора, проследил взглядом в направлении, куда указывал солдатский палец, и с отвращением разглядел голову.

– Его тут же вырвало! ― продолжал тот весело. ― Уверен, что они надолго потеряли желание играть на открытом воздухе.

– Его кто-нибудь узнал? ― перебил Франческо серьезно и резко, ясно давая понять, что он не разделяет веселья своего собеседника.

– Ха! ― ответил тот, не теряя шутливого тона. ― Будто чтобы узнать это… Я видел свиней на бойне в деревне, они выглядели гораздо лучше.

– А по одежде?

– Одежды нет, ― ответил солдат. ― Абсолютно голый, каким когда-то родился на свет.

Франческо украдкой посмотрел туда, где стоял Данте. Возможно, он проверял, может ли тот со своего места слышать все, о чем они говорят; потом продолжил разговор:

– А что-нибудь странное нашли рядом с трупом?

– Ничего об этом не знаю, ― ответил солдат.

– Никакого листка с записями? ― настаивал Франческо.

– Ну, пока я не…

В этот самый миг внимание всех присутствующих обратилось к человеку, который стоял на лестнице: он криками возвещал о новой находке. Ему явно хотелось, чтобы все зрители знали, что он нашел. Одним махом он отцепил этот трофей от ветки. Это был кусок пергамента, и его вид вызвал холодок в душе Данте. Человек начал спускаться, по пути разворачивая найденный лист. Как только он спустился на землю, показал его остальным. Данте услышал суровый голос солдата:

– Ну, вот ваша записка.

И, прежде чем вернуться на свое место, Франческо, обращаясь к нотариусу, ясно и отрывисто приказал:

– Отнеси эти бумаги графу. Ты понял? Мне все равно, как ты это сделаешь, но ты должен принести эти бумаги во дворец.

Едва неосторожный член коммуны ступил на землю, другой человек двинулся в его сторону. Он буквально выхватил бумагу и отдал ее нотариусу. Между тем в толпе звучали протесты, ругательства, проклятия, просьбы, жалобы… Все кипело, словно большой котел, готовый взорваться, и Данте по-настоящему испугался, что начнется бунт. Солдаты, думая о том же, заняли свои позиции: обе группы соединились. Они демонстрировали неподдельную решимость противостоять этому тупому мятежу. Франческо подошел к Данте, чтобы вывести его из этой массы недовольства и гнева, которые буквально витали в воздухе.

Пока поэт следовал за ним с грустью и страхом, несколько выкриков из толпы врезались в его сознание.

– Еще одно преступление этого проклятого Данте! Святая Мария, Матерь Божья! Когда же это закончится? Не дай нам всем умереть, словно крысам! Флоренция во власти Сатаны!

Кричавший привлек внимание Данте своими странными манерами. Он пламенно обращайся к толпе, словно ожидал от людей чего-то большего, чем скрытая поддержка. Это был крупный человек с разъяренным лицом, имевший вид мошенника, грубого и не слишком умного. На голове у него была зеленая шляпа ученого, грязная и старая, и она едва прикрывала отсутствие обоих ушей. На нем были остатки грязных и рваных чулок, кафтан непонятного цвета, весь в дырах и с разорванными рукавами. Поэт увидел еще, что у него нет руки ― она не высовывались из рукава. Это был вор, много раз осужденный. Его присутствие здесь и воодушевленные слова были более чем удивительны. В этом скоплении народа некоторые отличались особенно грубыми выкриками. Они были почти готовы обвинять друг друга, защищая свои политические убеждения и изливали ненависть на своих противников.

– Что делают король и его наместник, чтобы защитить нас? ― негодовали одни.

– А чем занимаются наши правители-разорители из коммуны? ― отвечали другие.

– Наместник Роберта из своего роскошного дворца будет защищать флорентийцев? ― вопрошали первые.

– А барджелло умеет только головы укорачивать невинным? ― отвечали со злостью их противники.

Поэт и его провожатый сели на коней и постарались как можно скорее удалиться от этого кипящего котла. И Данте понял благоразумные предостережения графа де Баттифолле. Флоренция находилась на краю открытого гражданского противостояния.

Обратный путь прошел в еще более мрачном молчании, чем дорога туда, потому что сам Данте, погруженный в размышления, не слишком хотел разговаривать. Он даже не протестовал против возвращения прямо во дворец ― а именно туда направлялся Франческо, ― потому что в этот момент у него совсем не было сил, чтобы ходить по городу.