Текст книги "Круги Данте"

Автор книги: Хавьер Аррибас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 22

Те же самые причины, которые несколько часов назад побуждали его двигаться на юг, теперь мешали ему идти в обратном направлении. Он начал возвращение с улицы Буиа, желая побродить по центру города, во многом изменившегося. Но когда поэт оказался рядом с тюрьмой Стинке и смутно различил полукруг римского амфитеатра, которому придавали форму дома Перуцци, новая мысль вспыхнула в его голове. Его беспорядочное хождение привело его к площади Сайта Кроче, к францисканскому монастырю, который также испытал на себе руку вездесущего Арнольфо. Здесь, в религиозной школе, юный Данте Алигьери дополнил свое образование и увлекся эстетикой и мистикой. Он знал, что в его отсутствие его хороший друг Амброджотто де Бондоне работал над украшением одной из часовен монастыря. Данте не мог лишить себя удовольствия посмотреть на красоту, которая вытекала из рук Джотто и пропитывала все, чего он касался.

Поэт пересек улицу, ведущую к Санта Кроче, оставив за спиной дворец и аббатство. Данте оказался в густо населенном квартале ремесленников, грязном и нездоровом, обитатели которого занимались главным образом окраской одежды и другой обработкой шерсти. Обширная площадь Санта Кроче ― огромное пространство перед францисканской базиликой, часто становилась местом мирских и религиозных манифестаций. Состязания, игры или праздники по случаю календимаджо чередовались с разного рода проповедями, которые читались не только младшими братьями-монахами. Тут появлялись маленькие группы людей, занимающих двусмысленное положение, среднее между светским и духовным, ― это были «посредники» между орденами и миром, ведущие почти такую же строгую и набожную жизнь, что и монахи. Известные в народе и презрительно называемые бегинами,[35]35
  Бегины (бегарды) ― движение францисканцев-полубратьев в XIII–XIV вв., а также братьев и сестер секты Свободного Духа, когда они спасались от преследований инквизиции.


[Закрыть] эти мужчины и женщины влачили нищенское существование. Они часто оказывались подозрительно умными, судя по легкости суждений, в которых мелькали еретические мысли.

Данте вышел на площадь, где бурлила флорентийская жизнь. Приближался вечер, и в общем шуме уже можно было различить отдельные голоса. Посреди площади на камнях стоял любопытный проповедник, окруженный шумным сборищем, слишком шумным для того, чтобы понять серьезность и поучительность проповеди. Оратор был расстроенным пылким стариком, говорившим с жаром, который превосходил во много раз возможности его хрупкого тела. Он был одет в коричневые лохмотья, которые делали его больше похожим на бродягу, чем на отшельника. Может, поэтому старик, выкрикивающий эту чепуху, дрожа от усилий, казался своим в толпе грубых и насмешливых людей.

– Слава нашему Господу, что он не допустил, чтобы эти проклятые времена погубили нас! ― сказал старик с чувством. ― Останутся только святые люди, добрые христиане, которые творят чудеса в такое грешное время…

Его слова сопровождались неприличны ми комментариями и грубыми смешками.

– И где они, почему мы их не видим? ― выкрикнул кто-то насмешливым голосом.

– Вы не готовы видеть дальше собственного носа! ― яростно крикнул проповедник. ― Кроме того, зачем им приходить в такой проклятый город, как этот?

Зрители не переставали смеяться. Он сказал, что они не понимают, что Флоренция более греховный город, чем любой другой. А если бы они прислушались к нему, это принесло бы им пользу.

– Чтобы развлечься? ― спросил какой-то шутник.

– Чтобы работать в несчастье? ― произнес другой, выразив в своей шутке горечь ситуации.

– Чтобы слушать твои глупости? ― выкрикнул кто-то злобно.

– Вам следовало бы искать в другом месте, ― продолжал старик, пытаясь объясниться. ― В Виченце я знавал человека, действительно избранного Богом, брата Джованни. Я своими грешными глазами видел, как он воскрешал мертвых, ― заключил старик, закрыв глаза с восторженным и непритворным благочестием.

Но даже это не помогло ему завоевать внимание, только новый взрыв насмешек.

– Ради благословенного Бога, Он не пошлет сюда никого, ― закричал кто-то фальцетом, передразнивая мольбу. ― Мы ведь как раз потому и не пускаем никого в город, боимся, как бы кто не воскрес из мертвых!

Шумный хохот увенчал изобретательность неизвестного, а просветитель открыл глаза, быстро расставшись со своим мистическим восторгом, и впал в негодование. Данте избегал вмешиваться не в свое дело, связываться с этими глупыми зрителями; он продолжил свой путь к базилике, решив не обращать внимания на эти неприличия. Но вдруг что-то заставило его изменить свое решение. Несколько слов странного проповедника, подобно лучу, озарили его сознание.

– Вы слепы! Грубые невежи, вы не прозреваете до тех пор, пока тот самый демон не посетит вас и не сделает жертвами дантовских преступлений…

Данте медленно приблизился к толпе, ему стало интересно.

– Эти бегины Сатаны, ― вдохновенно продолжал старик, ― эти еретики, с которыми нельзя жить, они истребят всех, словно трусливых крыс…

Протестующий шум поднялся в толпе.

– …потому что вы достойны только того, чтобы быть поджаренными на этой самой площади во славу Господа вместе с этими преступными катарами…[36]36
  Катары (от гр. чистый) ― приверженцы одной из крупнейших средневековых ересей, распространившихся в XI–XIV вв. в Северной Италии и Франции. Они полагали, что земной мир, католическая церковь, светская власть созданы сатаной, и объявили папу римского наместником дьявола.


[Закрыть]

Шутки и крики недоверия раздавались среди присутствующих, твердо убежденных, по-видимому, в невозможности описать то, что происходило во Флоренции.

– Расскажи нам еще раз о том, как они развратничают после смерти, ― закричал один из присутствующих, человек грубого вида, грызший яблоко.

Данте предположил, что проповедник рассказывал им о чужаках, последователях еретического учения о Свободном Духе; тогда речь шла о сексуальном смешении душ после смерти тел.

– Это больше всего интересует Карлотто, ― произнес между смешками другой голос из группы. ― Если ничего не можешь в этой жизни, попробуй в загробной.

Все расхохотались. Проповедник завопил с еще пущим негодованием, заглушая шум и дрожа от гнева:

– Позаботься лучше о том, чтобы эти еретики не пришли в твой дом развратничать с твоей женщиной и оплодотворять ее семенем самого Вельзевула!

Смешки с новой силой разнеслись по площади, и на этот раз удивительный Карлотто выглядел оскорбленным. Со словами: «Старый козел!» ― он бросил яблоко в старика и попал ему прямо в лицо, хотя проповедник устоял на ногах, сохранив вид собственного достоинства. Остальные, хотя и насмехались открыто над оратором, не одобрили поступок своего товарища. Кто-то даже заступился за старика, сказав со смесью искренности и насмешки, что это «божий человек». Карлотто, презрительно пожав плечами, решил покончить с этим развлечением, которое стоило ему наполовину съеденного яблока.

– Продолжай, старик! ― кричали другие, еще не готовые к окончанию представления.

Старик воспламенился от гордости перед таким интересом к своим бредням.

– Удалитесь от всех трудов Сатаны, ― продолжал он с пылом. ― Не впадайте, как вы сделаете это скоро, в безбожное лихоимство…

Гул, выражавший недовольство горожан, требовал аргументов. Вопросы о ссудах и лихоимстве были спорными и деликатными предметами. Церковь осудила эту практику, но в реальности немногие могли выжить со своим скудным заработком, не обращаясь к какому-нибудь лихоимцу. Поэтому светское общество разрешил ссуживать деньги, и так как это не было позволено добрым христианам, ростовщичеством занялись евреи. Они обогащались и одновременно вызывали ненависть тех, кто принуждал их к этому. Так что это была тема, которая всегда привлекала внимание к проповедникам.

– Я говорю вам, что это величайший грех, хотя некоторые и думают, что Бог не видит, не понимает, ― проповедовал старик, гордо откинув голову и распрямившись в своих лохмотьях. ― Не давайте взаймы! Остерегайтесь отдавать ваши деньги, чтобы обогатиться!

Снова посыпались шутки. Эти слушатели не подходили для таких советов, это чувствовалось.

– Давать взаймы? ― сказал один удивленно. ― Как нам не давать взаймы вшей или клопов!

Но раздавались не только шутки. Некоторые слушали мрачно, всерьез рассерженные вопросом и комментариями.

– Говори это проклятым жидам! ― крикнул один со злостью. ― Они ростовщики!

– Они убили Христа и теперь хотят расправиться с нами! ― добавил другой.

– И что ты возразишь на то, что они допускают, чтобы мы умирали с голоду? ― выкрикнул третий, сокрушая воздух кулаком.

Ненависть легко распространялась в толпе, сплачивая горожан. Данте понимал, что разговор повернул в опасном направлении. Так что теперь, хотя он еще раздумывал над словами этого странного проповедника, поэт предпочел возобновить свой путь к францисканскому храму, который был уже недалеко.

Больше не останавливаясь, слыша, как удалялся хор насмешек и выкриков толпы, он подошел к фасаду Санта Кроче. Грубый, без каких-либо украшений, он контрастировал с необыкновенной красотой внутренней отделки. Данте вошел в базилику и увидел нескольких человек, рассеянных по храму. Никакой религиозной службы в это время не было, и люди в церкви были одинокими душами. Внутри базилика производила впечатление своей длиной, размахом трех нефов и огромными колоннами. На первый взгляд Санта Кроче напоминала огромное стойло гладким потолком с консолями из дерева.

Данте прошел в глубину церкви и спугнул монашенок, стоявших по обеим сторонам центрального нефа. Из-за полумрака помещение казалось прямоугольным и не таким уж большим. Свет проникал в базилику через окно в глубине храма, его явно не хватало. Картины на стенах представляли различные эпизоды жизни Святого Франциска. Джотто был мастером сложной и тяжелой техники фрески. Никто, кроме него, не умел создавать чудо из такой удивительной гаммы красок, пока стены высыхали. Данте чувствовал глубокое потрясение перед этой чередой фигур и лиц. Они были изображены в профиль, после столетий изображения анфас, с наклоненной головой, в смиренных позах. Складки одежды святого спадали с большой естественностью; его чувства были переданы даже цветом кожи, что приводило в замешательство зрителей. Данте наслаждался этим созерцанием, пока не заметил, что свет дня уходит. Пришло время вернуться во дворец, взвесить без дальнейшего промедления, чего стоило опасаться и от чего следовало отказаться, принять окончательное решение.

Глава 23

Данте быстро пересек центральный неф Санта Кроне, сопровождаемый только эхом своих шагов. Выходя за порог, он посетовал на то, что так медлил с возвращением: сумерки выиграли битву у дня, и вечер быстро превращался в ночь с робкой луной на небе. Башня Волоньяна и колокольня аббатства были тенями, расплывающимися в небе, когда он начал пересекать быстрым шагом площадь Санта Кроче. Он никого не видел и не слышал вокруг, пока не столкнулся с кем-то, так что чуть не упал, одновременно услышав возглас недовольства. Он увидел, что споткнулся о ногу, вытянутую на земле, ногу того чудаковатого проповедника. Его тело скорчилось среди камней, которые днем служили ему кафедрой. Данте почувствовал жалость к бедному чудаку, распростертому на земле без крыши над головой, ― ему нечем было даже прикрыть свое безумие. Данте выпрямился, чтобы продолжить путь, и еле сдержал жест отвращения, но тут заметил, что старик смотрит на него широко раскрытыми глазами, а рот его сжат в жуткой гримасе.

– У меня нет денег и нечего, что могло бы удовлетворить тебя! ― быстро выговорил он. ― И моя смерть не даст тебе ничего, кроме ужасных страданий в аду…

– Мне от тебя ничего не нужно, ― ответил Данте, неприятно удивленный тем, что его приняли за грабителя или убийцу.

Старик вытянул костлявую руку и, дернув поэта за платье, привлек его ближе к себе, исследуя его лицо.

– Ты какой-нибудь иностранный торговец, верно? ― настойчиво спросил он.

Данте затошнило от запаха, который исходил от проповедника. Безумный и пьяный; прекрасная комбинация для того, чтобы никто не принимал его всерьез! Несмотря на это, больше любопытство, чем надежда прояснить события, задержало Данте, и он присел на корточки перед стариком.

– Вы все приезжаете с надеждой на обогащение, во власти того же демона, который заполнил Флоренцию нечестивыми людьми… ― продолжал старик, расхохотавшись, как одержимый.

– Я с большим интересом прослушал часть проповеди, ― прервал его Данте.

– Серьезно? ― спросил тот с иронией в голосе. ― В действительности я больше не смиренный служитель Господа, ― добавил он с удовольствием и фальшивой скромностью.

Старик улыбнулся, и Данте неясно видел между тенями угасающий блеск какого-то одинокого зуба в грязном открытом рту.

– И ты говорил что-то о бегинах… ― начал Данте без предисловий.

Старик тут же закрыл рот и презрительно посмотрел на него.

– Дети Сатаны! ― выкрикнул он. ― Покончи со всеми и изгони в ад, так же как Святой Франциск изгнал демонов из Ареццо…

– Но говорят, что некоторые из них живут искренне святой жизнью… ― намеренно сказал Данте, допытываясь настоящей причины ненависти старика.

– Святой? ― закричал тот, выходя из себя. ― Шлюхи, воры, убийцы, еретики, выродки!.. Они живут вместе, чтобы совершать нечестивые дела. Они ходят обнаженными, как звери, наслаждаются бесстыдными оргиями, совершают страшные преступления… Они отходят от святой матери церкви, таинств и Священного писания. Они нарушают порядок, благословленный Господом… ― Он втянул в легкие воздух, чтобы продолжить говорить. ― Они почитают образ этого нечестивого колдуна Фридриха, сговариваются с гибеллинами… Где ты видишь святость?

Данте пришел к выводу, что ненависть этого яростного проповедника опиралась на общие предрассудки, предположения и сплетни, услышанные тут и там, которые всегда окружали мужчин и женщин, отделенных от мира. Все это смешано в безумном totum revolutum[37]37
  Полный сумбур (лат.)


[Закрыть] с обвинениями в ереси и эпикурейских выражениях императора Фридриха II и его фаворитов, миланских полубратьев или опасных преследователей Свободного Духа, секты скорее мифической, чем реальной с малым количеством преследователей, которые лишь дурили людям головы.

– Может быть, они не все такие… ― лукаво предположил Данте. ― Говорят, что сам папа Иоанн приготовил энциклику, в которой защищает хороших бегинов, которые ведут достойную жизнь и не вступают в теологические дискуссии о…

– Дьявольская ложь! ― прервал его старик, беснуясь. ― Святая Церковь постановила на последнем соборе, что выступает против гнусной секты Свободного Духа! Развратные богохульники, которые воображают себя божественными и гнездятся среди лицемеров! Может быть, эта французская проститутка Порет не бегинка? ― добавил он, в то же время суеверно перекрестившись. ― Та, что сгорела в Париже несколько лет назад…

Дом Маргариты Порет был известен Данте. Это была бегинка из города Эно, которая написала книгу «Зерцало простых душ». Она была обвинена в мистической ереси и в распространении этой ереси среди простого народа и бегардов. Ее сожгли на костре в 1310 году. История с Маргаритой Порет ослабила движение бегинов, которое в первые годы столетия обладало очень большой вредоносной силой, хотя не было никаких обвинений в ереси. Кроме того, Вьеннский собор, о котором говорил старик, своими нападками на Свободный Дух не вызвал милосердия к этим людям. Против них были довольно странные обвинения, хотя существовали настоящие сильные ереси, только хорошо организованные, подобные той, что распространялась плутами из Богемии, фламандскими ткачами, настоящими анархистами, призывающими к социальной революции. Тут можно было вспомнить кровавое восстание, организованное Дольчино[38]38
  Брат Дольчино Торниелли (ум. 1307) ― глава еретической секты «апостольских братьев», сожжен на костре по приговору инквизиции.


[Закрыть] и «апостольским братством», которое было основано Герардо Сегарелли, вдохновленным искаженными францисканскими идеями. Поэтому Данте продолжал разговор с некоторым возбуждением.

– И ты говорил что-то о преступлениях… ― он старался говорить спокойно, ― как они называются? Дантовские?

– Защити нас, Господи… ― пробормотал захваченный врасплох старик. ― Это худший пример того, в какой несправедливости и мерзости погрязла Флоренция.

– Ты не подозреваешь, кто мог это сделать? ― спросил Данте в лоб.

– Сам Сатана! Кто, если не он? ― произнес проповедник дрожащим голосом. ― Из-за этих ублюдков и их жутких прегрешений вода Арно превратится в кровь, и рыба в реке умрет, и река породит лягушек, которые выберутся на берег и заберутся в твой дом и…

– Кто эти ублюдки, о которых ты говоришь? ― торопливо произнес Данте.

–…и Он пошлет очень сильный град, который убьет всех людей и зверей на земле, ― продолжал старик, заговариваясь, словно он снова читал одну из своих проповедей, ― а потом земля произведет на свет саранчу, которая покроет лик земли и сожрет все, что оставалось живым…

Данте, не желавший упускать такой момент, слушая библейские предсказания, постарался вернуть разговор в нужное ему русло.

– Но кого ты имеешь в виду? ― спросил он, взяв нетерпеливо старика за руку.

Тот прервал свой монолог и таинственно произнес:

– Немые демоны с голубыми ногтями…

Этих, несомненно, не было ни в одной из египетских казней, и Данте не понял, о ком он говорит.

– Что это за демоны?

– Они гуляют по «бычьим сушильням»! ― выкрикнул старик.

Пытаясь понять эти слова, Данте не обратил внимания на треск около его левой ноги; однако мгновение спустя он осознал, что что-то происходит: что-то просвистело мимо его головы, ударившись рядом о землю. Он привстал и тогда заметил близкий стук камней. Он почувствовал, как об него ударяется дождь из мелких осколков, и понял, что его бьют камнями, возможно, выпущенными из пращей, судя по силе, с которой они били, хотя он не видел, откуда они летят. Удивление сменилось паникой, когда несколько камней ранили его; он решил, что, несомненно, у нападавших наберется целый ящик камней. Старик, видимо, понял, что происходит, потому что он начал молиться дрожащим голосом.

– Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, factorem Caeli er Terrae…[39]39
  Верую во единого Бога Отца Вседержителя, Творца Неба и Земли… (лат.)


[Закрыть]

Испуганный, почти ослепший от этого дождя из камней, Данте понял, что должен быстро решить, что делать дальше, прежде чем один из этих снарядов прибьет его. Он решил укрыться среди камней вместе со стариком, который, всхлипывая, бормотал: «…visibilium ominum et invisivilium… Et in unum Dominum Iesum Christum Filium Dei unigenitum…».[40]40
  …всего видимого и невидимого… Верую и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единородного… (лат.)


[Закрыть] Но потом понял, что такое решение еще скорее приведет его к гибели. Перед его глазами проходили почти забытые образы: военная служба в молодости, участие в битве при Кампальдино, когда он был кавалеристом во флорентийском войске и сражался против гибеллинов Ареццо. Дикая атака вражеской кавалерии выбила многих из седла. Тогда, как и теперь, он стоял на земле ― там ослепший от пыли, тут от темноты, ― и ужас перед решающим ударом и смертельным исходом напал на Данте. И теперь, как тогда, у него было одно желание: бежать, бежать отсюда со всех ног! Он побежал, понадеявшись на силу своих уставших ног, в том направлении, в котором шел, перед тем как заговорил со стариком. Он чувствовал себя скверно, оттого что бросил его одного, хотя не видел смысла в том, чтобы остаться. На бегу он услышал, как слабый голос проповедника терялся во мраке…

– Et ex Patre natum ante omnia saecula… Deum de Deo, lumen de lumine, Deum verum de Deo vero…[41]41
  Рожденного от Отца прежде всех веков… Света от Света, Бога истинного от Бога истинного… (лат.)


[Закрыть]

Данте нужно было время, чтобы подумать, как выйти из этой ситуации. Отражая на бегу удары камней, летевших в него, он задыхался. Потом вдруг прижался к груди, сильной и горячей, ― она могла принадлежать только лошади. И прежде чем лошадь заржала, сильная рука схватила поэта, помогая забраться на круп животного. Данте не сопротивлялся, наоборот, он приложил все свои силы, чтобы оказаться в седле неожиданного спасителя. Он закрыл глаза, пока они галопом уносились прочь, но прежде узнал, кто был тот всадник, который спас ему жизнь. Франческо де Кафферелли.

Глава 24

Граф Баттифолле не удивился, увидев изменившееся лицо Данте. Комната утратила прежний театральный вид, который бросался в глаза во время первого посещения. Наместник, приветливый и веселый, принял поэта без промедления. Стерев кровь с лица, Данте, не ожидая приглашения, занял свое прежнее место на скамье со спинкой. Он старался ровно дышать, глядя в пол.

– Ваша встреча с Флоренцией была плодотворной? ― дружелюбно спросил Баттифолле.

– Очень, ― ответил Данте бесстрастно, не поднимая глаз. ― И очень увлекательной в своей финальной части, о чем, без сомнения, вы уже знаете…

Граф улыбнулся, но ничего не сказал.

– Несомненно, ― продолжал Данте тем же тоном, ― я должен чувствовать себя счастливым из-за своевременного появления вашего Франческо в Санта Кроче.

– Я говорил вам, что с каждым днем Флоренция становится все более опасным городом, ― сказал граф.

– Поэтому вы решили меня охранять? ― произнес Данте, впервые поднимая глаза. ― Я не думаю, что это были условия, которые…

– Ладно, Данте… ― перебил его Баттифолле, хотя сделал это мягко, не теряя хороших манер и сердечности. ― Вам самому ясно, что сейчас не время ставить условия. Понимайте это только как разумную защиту. Вам никто не мешал двигаться свободно там, где пожелаете. И вы должны признать, что это было необходимо для вашей безопасности…

– Я должен поблагодарить вас за то, что вы следили за мной? ― упорствовал Данте.

– Я говорил, что вам понадобится защита моих людей. Я понял, что вы не хотите ходить со свитой, но при этом не готовы остаться наедине с опасностью. ― Баттифолле замолчал на мгновение. ― Тем более произошедшие события, как мне показалось, требовали нашего вмешательства.

– Вы подумали, что кто-то знает о моем присутствии в городе и…? ― спросил Данте.

– Нет! ― воскликнул Баттифолле. ― Я уверен, что это нападение никак не связано с вами лично, скорее, с вашим теперешним внешним видом: иностранец с возможным многообещающим уловом в кошельке, заблудившийся в городе, решивший провести ночь в таком квартале, как Санта Кроче. У меня такое ощущение, ― добавил с иронией граф, ― что Франческо не единственный, кто следил за вами во Флоренции.

– Тот безумный человек, возможно, уже мертв, ― пробормотал Данте опечалено, снова опуская голову.

Баттифолле пожал плечами. Во Флоренции жизнь и смерть были понятиями, подчиненными интересам политики.

– Если так, то упокой, Господи, его душу, это был, возможно, лишь вопрос времени, ― ответил граф, не придавая важности событию, которое было маленькой каплей в головокружительном водовороте, затягивающем Флоренцию. ― Преступники, холод, болезни… Это конец любого бродяги.

– Вы знаете, что он был готов назвать возможных исполнителей тех злодеяний, которые вас волнуют? ― прямо спросил Данте, глядя графу в глаза.

– Вот как! ― ответил тот насмешливо. ― Знай мы это прежде, не было бы необходимости в вашем приезде из Вероны. И кто преступники?

– Он говорил о каких-то… ― заколебался Данте, сознавая ненадежность сведений, которые был готов предложить, ― немых демонах с голубыми ногтями…

Баттифолле молча улыбнулся. Данте отвел глаза, понимая, что граф не будет помогать ему выйти из этого неудобного положения. Поэтому он заговорил с уверенностью:

–…некие бегины, как сказал старик…

– Бредни, ― наконец произнес граф. ― Не знаю, стоит ли посылать его к дьяволу, но что до голубых ногтей, руки и ноги тех, кто сотворил преступления, были человеческими, как и тех, кто забросал вас камни сегодня вечером.

Баттифолле заложил руки за спину и стал по привычке ходить туда-сюда.

– Что касается бегинов и всякой мистики, нищих и попрошаек, ― продолжал граф, ― это мало касается религиозных дел. Я могу уверить вас, что ни церковники, ни какие-либо другие почтенные источники не могут привести конкретных обвинений против них. И если бы мы доверяли всем сплетням, которые ходят по городу, то, уверяю вас, немного монахов, прелатов и священников сохранили бы свою репутацию.

Данте признавал в душе, что это, возможно, так и было. Действительно, только впечатление от пережитого нападения придало важность словам старика.

– Очевидно, ― продолжал Баттифолле, ― что одержимость бедностью и религиозными воззрениями опасна, когда она не имеет ничего общего с проблемами сеньории; особенно когда нужно платить налоги, следовать присяге и отбывать воинскую повинность, ― сказал граф, угловатое лицо которого преобразилось в лукавой улыбке. ― Я не люблю скрывать своих мыслей по поводу религиозных опасностей.

Данте едва смог подавить ответную улыбку. Он не мог отрицать очарования этого человека и его умения обольщать. Поэт спросил себя, возможно ли, чтобы человек, с которым он имел дело в начале своего изгнания, превратился в его друга, будучи в положении, когда ему уместнее было стать врагом.

– В любом случае, ― продолжал Баттифолле, пока его взгляд наполнялся новой решимостью, ― если вы пожелаете, вы можете испытать…

– Да, я сделаю это, ― ответил Данте, не обдумав заранее свои слова.

Не было необходимости следить за реакцией графа, чтобы понять важность этого короткого ответа. Баттифолле тут же успокоился, весело посмотрел на Данте, как обрадованный ребенок, и сел на свободную скамью перед ним, лицом к лицу.

– Вы сделаете это? ― повторил он. ― Вы хотите сказать, что согласны?

Данте не знал, в какой момент принял решение. Может быть, это произошло, когда граф взывал к его душе, которая все еще надеялась вернуться на родину; или, может быть, так на него повлияли любимые места во Флоренции. Несомненно, не была бесплодна и хитроумная деятельность наместника короля Роберта: слова этого человека, которому не имело смысла доверять, тем не менее вызывали доверие.

– Полагаю, да. ― Данте набрал в легкие воздух и прекратил сопротивляться. ― Бог свидетель, я не знаю, как могу помочь вам, но попытаюсь.

Граф сжал обе руки Данте в знак признательности и дружбы; удовлетворение озарило его лицо.

– Вы не пожалеете, ― произнес он.

– Возможно, пожалею… ― смиренно ответил Данте, подозревая, что у таких дел всегда двойное дно.

– Все же лучше действовать, чтобы не сожалеть о том, что не сделано, ― ответил граф торжественно.

Слова отдавались эхом и искусственностью в уголках сознания Данте. Поэт ответил скептической улыбкой, которая положила конец беседе.