Текст книги "Круги Данте"

Автор книги: Хавьер Аррибас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Глава 53

В комнате появился помощник наместника. Это был крепкий человек с очень суровым взглядом, одетый по-военному, но не по-солдатски.

– Все готово, ― сказал он серьезным тоном.

Граф вновь посмотрел на Данте и спросил тем же ненавистным довольным тоном:

– Вы бы хотели присутствовать при переводе этих убийц?

Поэт с испугом посмотрел на собеседника. Слишком быстро для казни и для очень короткого следствия. Он стал сомневаться: может быть, граф действительно старался устроить побег этих несчастных?

– Коммуна хочет, чтобы их казнь была публичной, ― сказал граф, словно отвечая на незаданный вопрос поэта. ― И я не собираюсь присваивать заслуги себе, так что мы их переводим в Стинке.

Данте отвел взгляд, демонстрируя отвращение и презрение.

– Я уверяю вас, что мало кто во Флоренции пропустит такое представление, ― продолжал граф. ― Меня заверили заранее, что путь к тюрьме будет короче, чем путь процессии цеховиков до Сан Джованни. ― Потом граф посмотрел на своего помощника, отпуская его одной-единственной фразой: ― Я тоже не смогу присутствовать при этом.

На лице помощника было написано неподдельное удивление, он даже сомневался, уходить или нет. Граф пресек все вопросы одним нетерпеливым жестом. Пока поэт смотрел на красные пятна, падающие от свечи на пол, граф подошел к нему и снова сотряс воздух своим громким и твердым голосом.

– Я признаю, что должен многое вам объяснить…

Он указал Данте на скамью, стоящую перед его массивным деревянным столом, приглашая сесть. Торопливость графа исчезла так же быстро, как его попытки скрыть свое участие в этих преступлениях. Казалось, он готов все рассказать, раскрыть подробности истории, которую так хорошо выстроил и которой так хорошо руководил, оставаясь в тени. Возможно, потому что теперь удовлетворение распирало его; возможно, потому что он считал, что поэт все же заслужил право понять интригу, которую он провернул за последние дни.

Данте чувствовал себя уставшим. Это была не острая боль в натруженных мышцах и не ломота в костях. Это была усталость, сотканная из страхов и печалей из-за разбитых иллюзий, тяжелая, словно каменная плита. Данте сел на скамью, не проронив ни слова. Баттифолле с некоторым усилием снял свои доспехи. Он бросил их на пол, словно избавлялся от необходимого, но неприятного груза. Послышался звон металла. Теперь он остался в камзоле из хорошей теплой ткани, отороченной кожей, приобрел вид придворного и словно стал ближе к Данте. Он сел в кресло за своим столом, как сидел во время их первой встречи. Та же самая расстановка, только с разницей во времени, словно все события, произошедшие за это долгое время, были выведены за скобки.

Поэт вглядывался в тени, словно пытался разглядеть Франческо, но его там не было. Со вчерашнего вечера он не встречал своего спутника. Небольшое отличие, которое свидетельствовало о том, что эта встреча не была продолжением первого дня. Данте словно проверял, чтобы все произошедшее за эти несколько дней не оказалось кошмарным сном, приснившимся ему во время графского монолога. Было и еще очень существенное отличие, намного более важное и замечательное: наконец-то темой разговора стала правда, а не смесь из обмана, обещаний и попыток убедить поэта. Тем не менее эта правда не успокаивала, но и не терзала Данте, как неуверенность в начале беседы. Баттифолле, уже сидя, сделал глубокий вдох, словно ныряльщик перед прыжком, и снова погрузился в ужасы своего повествования.

– Смерти Бертольдо и Бальтазарре расшевелили сознание флорентийцев, ― продолжил он, начав с того места, на котором его прервали. ― В конце концов, они были представителями правящего класса, а если они не могли себя защитить, то почему им позволено стоять у власти? Кроме того, вражда между семьями, ― добавил он со злобной улыбкой, ― предвещала кровавую баню, как в старые времена… а в этом были совсем не заинтересованы процветающие флорентийские купцы. Добрая почва. Представляете, какие семена оставалось посеять? ― задал граф риторический вопрос.

– Иноземец… ― ровным голосом произнес Данте.

– Действительно! ― воскликнул наместник. ― Иноземец. Вернее, некий торговец, один из жадных купцов, которые приходят на запах флоринов, чтобы отхватить свою порцию флорентийского пирога, ― добавил он, демонстрируя не слишком большое уважение к торговцам. ― В действительности этот болонец по чистой случайности стал жертвой, на его месте мог оказаться любой другой. Но, как они сами уверяют, мир торговли часто так же опасен, как игра в кости.

Ирония графа поддерживала Данте в постоянном состоянии тревоги. Дело было раскрыто, и он спрашивал себя, как стал бы рассказывать Гвидо Симон де Баттифолле своему господину, королю Роберту Неаполитанскому, о смерти поэта. Какой сарказм украшал бы его монолог перед довольным сюзереном и хозяином Флоренции? Он с горечью признавал свою наивность, которая делала нелепыми его простодушные претензии на любовь и признание со стороны соотечественников. Его враги это тут же поняли. Они сделали пугало из его возвышенной души, из благородной натуры, реальная жизнь которой протекала в постоянном унижении, подобно нищему, при итальянских дворах. Может быть, граф выбрал поэта, зная об этом. Не слава великого философа и мыслителя, человека искусства, ловкого дипломата и сражающегося заступника своей родины, которым он старался быть; скорее, слава наивного человека, бесполезного стратега, образованного придворного шута, необходимого для культурного блеска, которому только казалось, что он что-то выиграл своими действиями, отречениями и компромиссами.

– Это был другой ход, ― пояснил граф. ― Слава о событиях во Флоренции распространяется широко, разнося страх далеко за ее стены. Посещать наш город стало рискованно, а этого не могли допустить флорентийцы, ведущие выгодные дела с иноземцами.

– Вы хотели стать для них необходимым… ― пробормотал поэт.

– Я? ― возразил Баттифолле. ― Нет. Необходимым должен был стать только король Роберт и его покровительство Флоренции. Без этого трудно чувствовать себя уверенно в таком городе, ― пояснил наместник, разводя руками. ― Это очевидно.

В воздухе повисло короткое молчание. Униженный Данте ерзал на своей скамье. Граф откинулся назад в кресле, чтобы продолжить монолог. Он смотрел в потолок, словно наблюдал, как его слова слетают с губ и, будто невидимые змеи, начинают танцевать в воздухе, прежде чем заостриться, как кинжалы, и вонзиться в измученные уши его собеседника.

– И чтобы достичь поставленных целей, нужно было посеять ужас, ― продолжал говорить наместник, защищенный броней цинизма, ― теперь действительно не осталось иного средства, как принести в жертву невинных. Первый пример ― тот несчастный, чьи останки были найдены на ветвях дерева в Ольтрарно, тот самый, чью смерть вы посчитали далекой от вашего произведения. Этому человеку было все равно, кто захватит власть, он никогда не испытывал влияния ни одной партии. Неизвестные и простые ― это и есть те горожане, которые сегодня буйствуют на улицах, по которым проведут убийц в Стинке. Иногда люди, подобные нам, влияющие на ход событий и определяющие будущее государства, забывают, что большая часть граждан относится именно к этому типу. Они немые зрители решений, которые принимают другие, презренные налогоплательщики, из которых коммуна извлекает по песчинке их скудное имущество для обогащения житницы города. Когда они голодны, они протестуют, но, когда этот голод насыщен, они беззаботно отправляются спать, вместо того чтобы добиться неповторения воровства. Люди, которые все отдали на произвол вышестоящих, поэтому они никак не влияют на обстоятельства.

– И иногда они восстают, ― вставил Данте с чувством.

– Иногда, ― подтвердил наместник с оттенком разочарования в голосе. ― И в этом случае они были готовы поступить так же, хотя их действия были пресечены.

Данте хорошо понимал то, о чем говорил наместник. Он сам был свидетелем жесткого противостояния солдат и зрителей жуткой картины на склоне горы Кручес и боялся, что мятеж вспыхнет по всему городу. Тогда он даже не подозревал, что некоторые участники этого противостояния были организаторами этих происшествий.

– Но, по крайней мере, это принесло пользу, ― продолжал Баттифолле с новой силой в голосе. ― В итоге получился союз партий, зарождение мира и всеобщего принятия сеньории. Но я думаю, что наговорил об этом уже достаточно.

– Зачем тогда продолжать? ― спросил поэт опустошенно. ― Зачем нужны были новые преступления?

– Нельзя было упустить удачу, ― оправдался граф, представляя свои аргументы с той же порочной логикой, которая пропитывала все его разъяснения. ― Было принято компромиссное решение. Оно предполагало присоединение шести приоров к семи, которые теперь захватили власть. Однако оставалась необходимость продолжать влиять на исход ближайших выборов. Кроме того, однажды введя в действие план такого рода, поверьте мне, выгоднее руководить его исполнением, чтобы потом вовремя его остановить. Последнее убийство должно было завершить картину.

– Последнее, после которого были раскрыты преступники, ― уточнил Данте. ― Откуда вы вытащили этих убийц? Они тоже были частью мирного плана, подготовленного королем Пульи для Флоренции?

– Нет. Вы же поняли, что ничего не было запланировано, ― ответил Баттифолле, не теряя самообладания. ― Я познакомился с этими несчастными гораздо раньше, чем мне в голову пришла флорентийская идея. Моих ушей достигли новости о тревожных настроениях среди населения Поппи. Ходили слухи об иноземных бродягах, некоем подозрительном братстве. Суеверия вместе со страхом перед ересями создали истории о сатанинских обрядах. Я полагаю, что это были рассказы старух, простых и невежественных людей. Но все же я решил в этом разобраться. Мы живем в очень неспокойные времена, так что подобные вещи стали обыденностью, ― сказал граф. ― Найти их было нетрудно. По правде говоря, они оказались просто безумцами, которые не слишком хорошо скрывались, если вообще пытались делать это. Меня удивляет, что вы не вышли на них раньше.

– Этого вы хотели от меня с самого начала, ― пробормотал Данте. ― Поэтому вы подталкивали меня к продолжению расследования.

Баттифолле улыбнулся, опустив глаза на свои руки, вытянутые на столе. Они были большими, сильными ― руки человека, привыкшего постоянно использовать свою силу. Поэт почувствовал слабый вес собственных дрожащих рук. Такими бессильными и пустыми он ощущал их, что, если бы руки графа схватили их, они сплющились бы, как хрупкая скорлупа ореха.

– Иноземное происхождение, намерения, тайна отрезанных языков, ― продолжал граф. ― Это были более чем подходящие приметы того, что что-то неприятное скрыто в них. Было ясно, что они беглецы и стоят на краю могилы, словно на самом деле у них не было другой цели, кроме как избежать костра. Они абсолютно не производили впечатления отлученных, которые хотели мирно жить отшельниками. Их предводитель, единственный, кто мог им быть, оказался безумцем, полным ненависти к окружающим. Он желал лишь мстить. Его последователи, послушные овцы, не обладали ни силой воли, ни языком. Они вели или пытались вести жизнь бегинов, и это делало их еще более уязвимыми, принимая во внимание действия нового понтифика, направленные против этих святош и попрошаек. Можно было передать их в руки инквизиции и одним махом покончить с ними…

– Но вы этого не сделали, ― произнес Данте.

Баттифолле глубоко вздохнул, откидываясь всем своим большим телом назад. Иногда он принимал вид доброго учителя, который должен был объяснять такие очевидные и логичные вещи упрямому и зазнавшемуся ученику.

– Данте Алигьери, ― начал он медленно, ― вы долго занимались политикой. Вы даже занимали весьма ответственный пост приора этой республики. Вы знаете, что даже суд принимает такие решения очень осторожно, понимая их возможные последствия. Вы бы не проголосовали в те сложные дни за соломоново решение об изгнании из Флоренции одинакового числа черных и белых, даже зная, что это решение не соответствует их вине? Вам не кажется несправедливым, что вы действовали против вашего собственного друга? Подумайте.

Баттифолле жестоко управлял чувствами поэта. Он словно вонзил иглы в его сердце, напомнив о тех днях крушения надежд, об изгнании Гвидо Кавальканти, «первого из его друзей». Дружба, которую ему так и не удалось вернуть, потому что Кавальканти расстался с жизнью уже в изгнании, став жертвой эпидемии в Сарзане.

– Идет поиск согласия между гражданами, вы это знаете, ― продолжал граф. ― Что касается убийц, то я больше думал о том, чтобы держать их под неусыпным контролем. Сейчас опасные времена, я же говорил вам. Любые союзы и соглашения непостоянны. Я не знаю, играете ли вы во что-либо, но вам должно быть известно, что хороший игрок никогда не выкладывает все свои карты на стол. Он всегда хранит что-то для подходящего случая. Я решил, что эти бегины станут моей козырной картой, если однажды придется доставить какую-то радость папе Иоанну, подав их головы ему на блюде.

– А пока что вы перевезли их во Флоренцию, чтобы они сеяли ужас, ― презрительно произнес Данте.

– Я перевез их во Флоренцию, чтобы контролировать, ― поправил его граф. ― Я не хотел, чтобы они оставались в моих владениях. Позднее я открыл их способности, послужившие исполнению моих планов. Я уверяю вас, что эти кровожадные ублюдки наслаждались каждым из своих преступлений.

– Вы организовали хорошее линчевание, когда поняли, что они раскрыты, ― напрямик обвинил его поэт.

– Вы меня переоцениваете, ― возразил Баттифолле, полностью погрузившись в сложную игру, в которой было трудно различить правду и ложь. ― Вы знаете, в каком возбуждении находилось население. Подозрений в виновности более чем достаточно, чтобы выместить гнев. Те, кто поджег их убежище, желали их смерти больше, чем я.

– А вы, ― уточнил поэт, ― что вы им пообещали? Что вы обещали им до вчерашнего дня, что эти убийцы чувствовали себя так уверенно? Свободу? Возможность продолжать безнаказанно совершать преступления?

– Им не нужно было ничего обещать, ― сухо сказал граф; он хотел сохранить твердость, но нервничал и избегал взгляда Данте. ― Раньше или позже они бы получили наказание, которое заслужили за свои преступления, прошлые или будущие.

Данте был в ужасе. Граф Гвидо Симой де Баттифолле казался ему очень опасным человеком, хитрым и непредсказуемым змеем, и не из-за своей власти или силы, но из-за безграничного цинизма, с которым он был готов править. Он поощрял убийц, руководил преступлениями, но только их непосредственные исполнители заслуживали презрения и наказания. Данте представил эти твердые, сильные, могучие руки графа на своей шее и понял, что попал в ловушку. Каждая фраза, произнесенная хозяином дома, каждое его признание превращались в пропасть, точнее, в болото, затягивавшее ноги поэта.

– Будущие? ― уточнил Данте. ― То есть были бы еще убийства?

– По необходимости, Данте Алигьери, ― громко подтвердил граф. ― Битва не заканчивается после определенного количества потерь. Борьба всегда идет до полной победы или до того, как предстоящее поражение вынудит отступить.

– И кто выиграл эту битву, мессер граф де Баттифолле? ― скептически спросил Данте.

– Флоренция! ― торжественно воскликнул наместник. ― Разве вы не понимали, что это за игра?

– Думаю, да, мессер Гвидо, ― сказал поэт. ― Не только Флоренция получила от этой победы выгоду.

Граф внимательно и с любопытством смотрел на Данте.

– Я слушаю вас, ― только и произнес он, давая поэту возможность высказать свои предположения.

– Вы добились того, чтобы здесь уважали сеньорию короля Роберта, ― продолжал Данте. ― В лучшем случае ее срок увеличится, потому что контроль над Флоренцией ― это то, что нужно вашему сюзерену, чтобы выгодно торговать с крупными флорентийскими купцами.

– Торговать? ― с поддельным удивлением спросил граф.

Данте вытянул ноги, расслабляясь. Он посмотрел на стол, на руку графа. Другой рукой тот гладил подбородок, приготовившись внимательно слушать поэта.

– Королевство Пульи богато зерном, это очень заманчиво для любого купца, ― сказал поэт. ― И в последние годы король нуждался в средствах для своих предприятий. Роберт слишком зависим от флоринов Барди и Перуцци, а вы стремились, чтобы Флоренция зависела от него.

Данте прекрасно знал, что говорил. Роберт был вынужден занимать деньги, чтобы оплатить поездку в Авиньон и свою коронацию, чтобы содержать свои армии и вести войну против императора Генриха VII. Роберт задолжал больше полумиллиона флоринов. Барди и Перуцци суживали ему деньги. Взамен они получили важные привилегии на торговлю зерном, к тому же эти семьи занимались сбором налогов, управляли монетным двором и выплатой жалования чиновникам и армии. Так что это была взаимовыгодная связь, которая могла порваться, если бы Роберт потерял этот город.

– Так что враждебное правительство, ― продолжал Данте, ― или ― еще хуже ― союз с другим иноземным властителем могли разрушить его идиллию с этими купцами. Как вы сами сказали, мир торговли стал таким же опасным, как игра в кости.

Баттифолле улыбнулся, как ребенок, застигнутый врасплох.

– Ну что ж, ― сказал он, не меняясь в лице. ― Тем лучше. Более крепкие отношения всегда основываются на общих интересах.

Данте понял, что добрался до сути. Он не хотел задерживаться на этом пути, который, возможно, не принес бы ему ничего, кроме неприятностей. Граф Баттифолле был человеком, который любил поговорить, но более всего он наслаждался, когда слушал самого себя. Может быть, его больше всего беспокоило раскрытие его роли в произошедшем. Поэт рисковал, но время нельзя было повернуть вспять. Его гостеприимный хозяин казался опасным из-за своих секретов и умалчиваний, манипуляций и скрытых угроз. Попытка увидеть оборотную сторону скрытых карт грозила смертью. Выиграть время и сбежать ― единственное, о чем думал Данте. В конце концов, его мало волновали детали поступков графа, их настоящие причины, истинность или ложность объяснений. Было необходимо выбраться из Флоренции и бежать из этой мышеловки. Нужно было забыть о надеждах на возвращение в этот враждебный город. Для этого необходимо было знать больше о намерениях графа. Поэт поерзал на своем месте и скрестил свой взгляд со взглядом хозяина дома.

– Я спрашивал вас в начале этого разговора и повторяю вопрос, ― спокойно произнес Данте. ― Что вы приготовили для меня? Я знаю теперь, что был оберткой в вашем фарсе, но я все же не могу понять, какую необходимость вы имели во мне, чтобы довести его до конца. А теперь, когда вы поделились со мной своими секретами, возможно, мне стала грозить опасность…

Глава 54

Граф Гвидо Симон де Баттифолле изобразил на лице удивление. Он сделал протестующий жест.

– Опасность?! ― воскликнул он. ― Чем вы можете быть опасны? Я считаю, что это был разговор двух благородных людей, я никогда не сомневался в том, что могу доверять вам; однако даже если это не так, ― заметил граф, не теряя свойственной ему вежливости, ― вам мало поможет эта информация: ведь горожане пока не вернули вам свое доверие. Встаньте на мою сторону, ― добавил он. ― Мы добьемся того, чтобы все думали, что это были несколько злодеев, которые хотели очернить вашу поэму. Если кто-то станет подозревать заговор, то как доказать ему, что вы не были его участником? Как оградить себя от подобных обвинений, если оставаться в стороне?

Данте кусал верхнюю губу, пока не почувствовал острую боль, силой заставляя себя молчать, как советовала ему осторожность. Граф смотрел на него с угрожающей холодностью. Казалось, он стремился проникнуть в вихрь его мыслей, овладеть его размышлениями, освободить его голову от любого содержимого, которое могло противоречить его желаниям. Это только подтверждало страхи поэта. Тут и таился ответ на вопрос о необходимости его пребывания во Флоренции. Легкий холодок пробежал по телу поэта, когда он осознал свою роль в этой игре. Наместник обвинял невежественного поэта в политическом заговоре. Изгнанник Данте, действующий тайно в запретном для него городе, был лишь звеном в цепи, которой граф опутал Флоренцию; он делал непригодной теорию о нескольких безумцах, по своей инициативе совершивших столько страшных убийств. Возможный публичный арест поэта был хорошим ходом, просчитанным наперед его гостеприимным хозяином.

– Что касается вашего присутствия в городе, ― продолжал граф, ― должен сказать, что все пошло не совсем так, как мы изначально планировали. Наше желание мира искренне. Я всего лишь хотел, чтобы вы познакомились с ситуацией из первых рук, чтобы поучаствовали в расследовании, которое, я не сомневаюсь, вы бы довели до конца, если бы события развивались иначе. Я действительно желал, чтобы вы сами очистили свое доброе имя, чтобы освободили город от этого сброда и восстановили ваш бесспорный авторитет во Флоренции, чтобы вы мне служили мостом к примирению между всеми этими зловредными бандами.

Абсурдный обман, фальшивые слова, приправленные ядовитым медом превосходства анжуйцев. Пока поэт слушал объяснения графа, ему подумалось, что следовало поблагодарить его за намерение восстановить честное имя, которое он сам постарался замарать. Если обстоятельства пошли не так, то исключительно по желанию графа Гвидо Симона де Баттифолле. Поэт вспомнил лицо того воинственного и жестокого человека с обрезанными ушами в зеленой шапке. Этот преступник ― теперь поэт это понимал ― невероятно пламенно возмущался, подталкивая народ к восстанию, хотя личных мотивов у него не было. Несомненно, он был не один. Одни наемники должны были поднять мятеж, в то время как другие ― поддерживать порядок.

Данте решил полностью освободиться от сомнений. Он читал по выражению лица этого хитрого аристократа и предвидел собственное будущее; ему снова привиделся костер и злобные собаки, жалкие обглоданные кости и звуки радостного смеха. Он старался подавить свой страх, от которого, как он чувствовал, бледность разливалась по лицу, он старался не строить мрачных предположений. Данте понимал, что обязан сохранить свою честь и свободу, даже если жить ему придется в изгнании. Поэт не мог допустить, чтобы его произведение и его самого схоронили в одной проклятой могиле с ненавистными останками группы этих убийц. Он должен был войти в историю вечным изгнанником, но благородным и честным поэтом, который желал придать достоинство народному тосканскому наречию, его родному языку, на котором созданы известные теперь всей Италии страницы. Он желал, чтобы грядущие поколения, эти гордые дети, рожденные на берегах Арно, не проклинали его имя и его род, не прочитав и нескольких страниц его произведений. Нельзя, чтобы о нем осталось воспоминание как о предателе, преступнике, который вернулся из изгнания в родной город, чтобы посеять панику, быть схваченным и подвергнуться постыдному наказанию на потеху толпе. Ему хотелось выплеснуть негодование в лицо этому порочному правителю, пока тот произносил свои фальшивые и циничные слова. Но поэту удалось сдержать гнев. Теперь было не время для героизма, не время расточать свои скудные силы в словесных баталиях. Он не мог позволить графу управлять своим разумом. Данте должен был попытаться избегнуть маячившей перед ним черной судьбы.

В этот момент нечто определенно занимательное прервало их разговор. Снова раздался стук в дверь, но теперь она открылась, хотя граф войти не разрешал. Собеседники повернулись к крепкому человеку, который недавно уже стоял здесь. Помощник был, очевидно, взволнован настолько, что даже не дождался позволения войти, у него было бледное перекошенное лицо, словно он только что столкнулся со всеми адскими легионами. Он шагнул через порог, не произнеся ни слова, и направился прямиком к своему застигнутому врасплох сеньору.

– Что происходит? ― прогремел недовольно граф.

Вошедший что-то забормотал, но потом, заметив еще человека, который с любопытством рассматривал его, сделал графу знак приблизиться. Баттифолле устало поднял свое громадное тело, готовый выслушать помощника, который не хотел говорить громко в присутствии гостя. По пути он задел доспехи, и раздался звон металла. Помощник снова поприветствовал графа, словно не был здесь недавно, и стал шептать на ухо графу так взволновавшие его новости. Данте наблюдал за лицом наместника, стараясь догадаться по его выражению о содержании этих вестей и о возможных последствиях. Поэту показалось, что он заметил блеск в глазах наместника, слабую улыбку, скрытую в уголках губ. Он был уверен, что его опасный гостеприимный хозяин слушал новости с внутренним удовлетворением, которое не хотел показывать. Он ничего не ответил своему помощнику, когда тот закончил свой торопливый монолог. Граф спокойно отошел от него, быстрым движением, с неожиданной для человека его сложения ловкостью граф поднял с пола свое военное облачение. Его помощник подошел, чтобы помочь надеть доспехи. Граф снова переменился ― превратился в могущественного и величественного воина. Теперь он словно навсегда избавился от мирного вида утонченного дипломата, циничного и хитроумного, каким представал до сих пор перед Данте, стремясь внушить ему доверие.

– Кажется, коммуна наконец решилась на какие-то действия, ― неожиданно пояснил граф.

Дрожь охватила поэта. Похоже, граф хотел сказать, что линчевание ему все же понадобилось. Данте представил себе однорукого калеку в зеленой шапке, толкавшего горожан на решительные действия, иногда даже наносившего первый удар, но тут же удалявшегося от толпы с чувством превосходно выполненного долга. Перевод узников в тюрьму коммуны не был настолько бессмысленным, как могло показаться. Срок, отпущенный Данте, сокращался. Приближался конец этой пугающей истории. Исполнялись худшие предчувствия поэта, и не хватало только его фигуры, чтобы наступила кульминация. У него задрожали ноги. Он подумал, что если бы ему понадобилось встать, он бы тут же упал ничком на пол. Он разглядывал графа, воинственного, строгого; металл на его доспехах сверкал, от него отражалось пламя свечей. Граф смотрел на поэта некоторое время так тяжело и страшно, что показалось, будто прошла целая жизнь. Он поднес одну ладонь к подбородку, словно сомневался в чем-то, о чем-то размышлял. Поэт подумал, что, возможно, в эти секунды решалась его судьба.

– Но если мы выиграли борьбу против насилия, мы не должны упустить победу, ― произнес наконец Баттифолле. ― Нельзя допустить, чтобы пролилась кровь, будь это гнев толпы или торжество справедливости.

После этого он повернулся, готовый выйти из дворца и объехать улицы Флоренции, подобно победителю Цезарю. Прежде чем уйти, он обратился к поэту. Оба знали, что эти слова станут последними в их встрече, однако ни один не захотел попрощаться.

– Я бы советовал вам, ― сказал граф, ― не выходить из дворца и не показываться в городе.