Текст книги "Круги Данте"

Автор книги: Хавьер Аррибас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава 48

Ведомый мерцающим светом свечи, Данте осторожно спускался вниз. Ветхие ступеньки свидетельствовали о том, что это место было покинуто и обделено заботой. Стены с их с неровной кирпичной поверхностью издавали сильный запах сырости, словно здание сконцентрировало здесь всю свою влагу. Данте боялся поскользнуться и упасть ― так его напугали слова стражника. Понемногу им стало овладевать ощущение того, что он находится в совсем другой реальности. Не только из-за ощутимою контраста с элегантной умеренностью дворца Подесты, но и потому, что тут был совсем другой мир ― мир печали и безнадежности. Данте попытался представить, что чувствуют эти несчастные, принужденные ступать по этим ступеням, чтобы быть преданными забвению. Некоторые ― большинство ― никогда больше не поднимутся обратно. Не при жизни, по крайней мере. Их бесславное существование, короткое или длинное, гнило в грязных камерах. Другие поднимались, чтобы встретиться с палачом; мимолетное появление на эшафоте ― единственная встреча со светом солнца. Он панически боялся осознать, что сам был в шаге от подобной ситуации. Пораженный поэт оперся о стену и опустил свечу, стараясь рассмотреть, что ждет его в конце этого спуска.

Лестница заканчивалась в просторном зале подземелья, выглядевшем точно так же, как зал наверху, который он покинул. Здесь с одной стороны находились еще два стражника; они сидели за столом с остатками еды, молча играя в карты. Казалось, что они не шевельнулись, словно были заражены этой угнетающей атмосферой. Они посмотрели на пришедшего без интереса и продолжали играть, словно Данте был призраком, на которого не стоило обращать внимание. Здесь по-настоящему трудно было дышать. Возможно, это отсутствие здорового воздуха изменило что-то в стражниках.

Данте плохо видел пространство впереди, так что миновал широкий коридор, погруженный в темноту. Отдаленные стоны позволяли предположить, что заключенные находятся там. С левой стороны этот зал расширялся в прямоугольную комнату, которую поэт окинул быстрым и испуганным взглядом. Это, вероятно, была камера пыток, судя по инструментам, находившимся в ней. Пол был усыпан опилками ― лучший материал для впитывания пролитой крови. Множество коричневых пятен, которые никто не пытался отчищать, покрывали пол и стены. Сам Дьявол должен был, казалось, отдавать приказы в такой обстановке, везде был запах смерти. Данте обратился к вялым стражникам, стараясь сохранить в голосе твердость, которой уже не было в его душе.

– Где бегины из Санта Кроче?

Они не казались слишком обеспокоенными его вопросом, они даже не отвлеклись от игры.

– Там внутри, с остальными, ― равнодушно указал один из них в глубину коридора.

– Идите до конца и придете к их клетке, ― уточнил другой солдат так же равнодушно.

На этом разговор закончился, тем более что Данте не хотел, чтобы кто-то из них сопровождал его. Он снова глубоко вздохнул и пошел в темноту, разгоняя ее светом своей свечи. Глядя по сторонам, он увидел, что с обеих сторон были камеры, или клетки, как их назвал один из тюремщиков, потому что они казались более подходящими для содержания зверей, чем человеческих существ.

Запах экскрементов и других отходов был резким, и поэт различил даже в этой вони приторный дух разлагающихся тел. Пол был залит грязью ― остатками единственного средства гигиены, которое было у преступников, ― воды из ведра, вылитой через решетку на голое или одетое в лохмотья тело. Данте шлепал по грязи с той же тошнотой и осторожностью, с которой обходил большие лужи кожевников из Санта Кроче. Он направил свет туда, откуда слышались стоны. Зрелище было отталкивающим: за проржавевшими решетками, которые отрезали им выход, находились голодные люди с растрепанными космами, словно у зверей, большей частью нате и грязные, сваленные, подобно свиньям, в собственную вшивость. Некоторые бросились назад, гремя цепями. Они закрывали руками лица, потому что свет больно колол их полумертвые глаза, привыкшие находиться в вечной темноте. Другие оставались лежать на полу, неподвижные и скорченные, и Данте посчитал их мертвыми; физически мертвыми, потому что в действительности никто из этих несчастных по-настоящему не жил.

В какой-то момент стоны усилились, превратившись в невыносимый хор страдающих душ. С ужасом поэт понял, что некоторые бормочут из последних сил свои имена или фамилии родов. Он почувствовал сострадание, глубокая печаль сжала его сердце. Он был готов разрыдаться, потому что знал, что это значило. Была похожая сцена в его литературном путешествии на тот свет. Только там души стремились назвать свое имя страннику, чтобы помешать забвению, добавить кошмарное бремя к их грехам. Эти же были реальными людьми и молили о чуде: чтобы в эти пещеры спустился друг, который освободит их от печальной участи. Или, возможно, они мечтали о политическом перевороте, триумфе единомышленников, которые не забыли о них, или о выкупе, который положил конец кошмару. С ужасом и тоской поэт отказался продолжать мучить свой дух этими видениями.

Пройдя довольно далеко, освещая свечой только путь вперед, Данте избегал смотреть на новые страдания, хотя его ноги все время на что-то натыкались. Это были крысы, которые перебегали от камеры к камере, словно злые духи, которые наслаждались и питались этими страданиями. Их стремительность почти прижала его к камере в глубине. Он остановился там и отшатнулся, испуганный неожиданным появлением перед ним чьей-то фигуры. Его сердце бешено колотилось, он узнал черты бегина, которого считал главой секты. Тот стоял, одетый в серый плащ, гордо выпрямившись. Его осанку поддерживали железные брусья. Запястья и щиколотки пленника были опутаны железными цепями, которые, теряясь в темноте камеры, были прикованы к толстому кольцу в стене. Он смотрел, но не видел поэта, потому что было невозможно так быстро привыкнуть к свету. Данте подумал, что этот человек слышал эхо его шагов и постарался подобраться как можно ближе к решетке.

– Вы пришли вытащить меня отсюда? ― быстро произнес он со своеобразным тосканским выговором. Горячий шепот удивил поэта.

– Кто может вытащить тебя отсюда, кроме палача? ― спросил Данте.

Потом он поднял свечу и сделал шаг вперед, осторожно, чтобы рассмотреть глубину камеры. Там он увидел двух других выживших, закованных в цепи, как и первый. Они были больше испуганы и искали защиты у темноты. Других узников в камере не было. Такая подземная тюрьма была участью особых узников или преступников, которые ждали суда. Бегин молчал. Его глаза привыкали к свету, который принес посетитель, потом его лицо изменилось и побледнело.

– Всегда, когда появляюсь я, вы ждете кого-то другого, ― с иронией сказал ему Данте.

– Что вы за демон? ― процедил бегин сквозь зубы с яростью и отчаянием.

– Демон? ― возразил поэт с раздраженным смущением. ― Это вы демоны, фальшивые кающиеся, лицемерные убийцы!

Ответом на эти слова было равнодушное молчание бегина. Несмотря на ситуацию, он выглядел спокойным. На его лице было двусмысленное выражение, которое Данте не отважился назвать улыбкой.

– Что привело вас во Флоренцию? ― продолжал Данте. ― Только правду. Никаких религиозных рассказов… Мы все знаем, какого рода покаяние вы несли в нашем городе.

– Что вы знаете? Ничего! Вы ничего не знаете, ― сказал бегин, выговаривая слова с удивительной надменностью. ― И для вашей же безопасности будет лучше ничего не знать.

Замешательство Данте усилилось. Его застали врасплох дерзость и твердость узника, у которого не было никаких шансов спастись от темноты и боли. Поэт убедился, что этот странный человек чувствует чью-то поддержку.

– Я знаю, что вы фламандские мятежники, которые почему-то оказались в этих землях, ― сказал Данте, стараясь выглядеть уверенно. ― Я знаю, что невозможно жить на милостыню, подаваемую на Санта Кроче, и что ваша главная цель вовсе не молитвы и покаяние. Я знаю, что вы главарь шайки мерзких бездушных убийц. Я также знаю, что вы от кого-то получали указания и денежную помощь. Вами управляли из Флоренции для осуществления этого дьявольского плана. Но я не знаю, кто этот подстрекатель и чего вы хотели добиться этими убийствами. Я хочу, чтобы ты сказал мне об этом, и не волнуйся о моей безопасности, думай о своей бедной душе.

Узник, застывший за решеткой, не сказал ни слова. Он, казалось, задумался. Тишину нарушали кашель и рыдания, раздававшиеся из соседних камер.

– Вы бежали из своей страны, так? ― настаивал поэт, вынуждая его говорить.

Бегин моргнул и посмотрел прямо в глаза Данте.

– Зачем вам это знать? ― после недолгих размышлений сказал он смиренно. ― Мы ушли из Фландрии, когда предатели приговорили нас к виселице или костру. Но мы никогда не переставали думать о нашей борьбе. Скоро эта борьба распространится на другие земли. Я уверен, это случится везде, где есть несчастные, которые изводят себя работой, чтобы увидеть, как их дети умирают от голода. Я собственными руками похоронил трех своих детей. С тех пор мне некого защищать, ― добавил он с усилием.

– Ты был с Королем Пьером? ― спросил поэт.

– Мы называли его Королем Конинком. Он был доблестным и умным королем. Большинство изнеженных суверенов ничего из себя не представляют без баронов! ― выпалил он с такой злобой, что Данте понял, что железо с трудом удерживает убийцу. ― Вы, может быть, слышали его речи, они полны смысла. Когда мы слушали его, казалось, так легко победить несправедливость и нищету не только в Брюгге, но и во всем мире. Он был ткачом, но мы все были мясниками, башмачниками, красильщиками… Даже крестьяне боролись против богатых ублюдков.

– Пока не устроили кровавую бойню, ― бросил Данте, провоцируя его на откровенность.

– Они были виновны! Они в ответ на просьбы о помощи бросали нас в тюрьмы, ― продолжал фламандец так же пламенно. ― Более трехсот человек были схвачены, но мы освободили их силой. Потом сторонники «лилии», верные французскому королю фламандцы, королевские прихвостни отправились к французам, чтобы защитить свои кошельки.

Бегин свирепо улыбнулся. Он открывал свои истинные чувства и мысли, избавляясь от маски фальшивой набожности и кротости. Для серого изношенного одеяния его яростное и потное лицо совсем не подходило. Несмотря на напряженность его рассказа и полное отсутствие раскаяния, поэт решил, что будет лучше дать ему свободно выговориться, надеясь, что в итоге он откроет то, ради чего поэт сюда пришел.

– Эти мерзавцы дорого заплатили! ― продолжал тот со злобой сквозь зубы, изо всех сил напрягаясь в своих оковах. ― Мы торжественно поклялись ночью убить их. Мы кричали на улицах на своем языке: «Да здравствует коммуна и смерть французам!» И они не поняли. Все фламандцы убивали французов или силой вытаскивали их на площадь Коммуны. Там они получали сполна, ― гордо продолжал он; потом зловеще рассмеялся, и от этого смеха у Данте кровь застыла в жилах. ― Они были обезглавлены, как скотина. Те, которые понимали, что происходит, пытались обороняться. Но они не могли двигаться среди мертвых. Мужчины, женщины, дети бросали камни из окон. Это было прекрасно! Они заплатили за наши страдания!

Бегин рассказывал свою историю с удовольствием, что только усилило ужас Данте. В другом случае он давно бы уже прервал его, а потом бы ушел отсюда и потерял из виду этого человека, пока на его шее не затянулась бы веревка; но поэт продолжал стоять на месте, стараясь скрыть страх и крепко держаться на ногах. Уже не первый раз Данте чувствовал, как созданный им герой начинает жить в глубине его души: он был паломником, оказавшимся в кругах ада. Без Вергилия, без ободряющего проводника он снова стоял в преисподней, слушая о несчастьях и чудовищности заключенных здесь душ.

– Но тогда вы объединились с дворянами, ― сказал поэт.

Его собеседник с интересом посмотрел на него. Несомненно, он задавался вопросом, кто этот человек, который так хорошо знает те события.

– Король Конинк был мудрым человеком, ― ответил бегин. ― Он знал, что все будет потеряно без объединения усилий. Если французы хотели быть врагами, тем хуже для них. Так что мы нашли поддержку у графа Гвидо против французов. И хорошо поступили, ― смеясь, сказал он, обнажая свои зубы, такие грязные и темные, что на них даже не отразился свет свечи. ― В Куртрае из-за своей благородной кавалерии, покорившей целый мир, они называли битву «золотым приглашением», собрав больше пятисот человек. Мы были пешие, только с копьями и годендаками,[52]52
  Большая и узловатая палка с острой железной верхушкой. Название дословно переводится как ироническое «добрый день».


[Закрыть] но с большим желанием драться, чем они и их кони. Король взошел перед нами на повозку, еще там был священник с телом Христовым,[53]53
  Речь идет о христианском таинстве причащения (вкушении хлеба и вина ― тела и крови Христа).


[Закрыть] он тоже встал на возвышение, чтобы всех видеть. Мы не причащались ― каждый положил в рот кусочек земли и молился Богу и Святому Георгию. Если бы нас захватили в плен, то пощады не было бы. Я сам рубил головы годендаком, больше двадцати голов, ― уточнил он со злобной гримасой. ― И даже не согрелся. Я никогда не забуду этот день: день Святого Бенедикта, одиннадцатое июля 1302 года… Этой ночью мы очистили нашу землю от французов, их знамена развернулись, они убегали, сверкая задами своих лошадей. Такое не под силу надменным флорентийцам, ― заявил он, вызывающе глядя на Данте.

Этот фальшивый бегин был не более чем жестокий и грубый человек. Способный, может быть, управлять маленькой группой, но не более того. Его признание не было вызвано гордостью благородного человека, который презрительно выкладывал свою правду и веру в лицо палача. Это было больше похоже на плод тщеславия того, кто уверен в своей безнаказанности.

– Но потом вам пришлось бежать… ― заметил Данте, словно хотел свести на нет смысл этих деяний.

– Все всегда заканчивается плохо, ― ответил очень серьезно фламандец. ― Предатели плавали в крови, словно дерево в воде. Потом многие из нас потеряли мужество, после того как французы захватили графа Гвидо. Нужно было спасаться… Все к черту.

Он возбужденно покачивался с видом победителя под властью воспоминаний и жуткой тяжестью неудач. Поэт испугался, что печаль и ненависть, которые овладели этим человеком, могут запечатать его уста.

– Почему вы сделались бегинами? ― спросил Данте, стараясь возобновить беседу.

– В нашей стране бегинов и бегардов больше, чем грибов после дождя, ― ответил тот, и шутливая улыбка вновь появилась на его губах. ― Хороший способ, чтобы скрыться от преследователей. А еще из-за добрых идей братьев Свободного Духа, ― добавил он, произнося с особым ударением последние слова, стараясь поразить такого знающего посетителя, как этот. ― Они учат, что все люди обладают бесконечной моральной свободой, чтобы делать, что хотят, потому что мир вечен и не существует греха или искупления. К черту церковь, святыни, священные тексты! Бог для всех и каждого, без посредничества священников и монахов.

– И вы спустились в Италию, ― закончил Данте, который пытался направить разговор в нужное русло.

– Мы перешли через Альпы, как только смогли, с группой бичующихся.[54]54
  Бичующиеся (флагелланты) ― участники покаянного религиозного движения в Западной Европе в XIII–XV вв. Члены движения бичевали себя, стараясь таким образом подражать жертве Христа.


[Закрыть] Прекрасный спектакль для народа, с крестами, криками, кровавыми спинами. И никто не приближался. Видели бы вы эти испуганные лица! ― сказал он, очевидно наслаждаясь своими воспоминаниями. ― Потом нас приняли ломбардцы из апостольского братства. Тоже без приключений, но их глава был сожжен недавно. Так что мы соединились с группой его преемника… Брата Дольчино из Новары.

Глава 49

Узник умышленно сделал театральную паузу, перед тем как назвать это имя. Он улыбался, потому что мгновенная бледность, разлившаяся по лицу его собеседника, означала, что его слова достигли цели. Данте чувствовал глубокий озноб ― это страх терзал его тело. Свеча освещала отвратительные демонические черты этого человека, который злобно смотрел на него из-за решетки, а потом поэт неосознанно сделал шаг назад. Бормотание и стенания остальных страдальцев, запертых в камерах, показались ему теперь злым рычанием. Это был очень опасный человек, намного более опасный, чем он мог ожидать. О Дольчино и его сторонниках поэт знал такое, от чего любой бы содрогнулся. Этот преступник неверно назвал его братом, в действительности он никогда не был принят ни в один орден. Незаконный сын священника из Новары был наделен умом и замечательными ораторскими способностями, он мог очаровать самых скромных и простых людей. Этого было достаточно, чтобы превратиться в главу секты апостольских братьев, когда ее основатель, Герардо Сегарелли, был сожжен на костре. Его подстрекающее многословие помогло ему найти тысячи последователей-фанатиков. Среди них была Маргарита, очень красивая женщина из благородной семьи, которая оставила Тренто и все имущество, чтобы следовать за еретиком до самой своей смерти.

В своих речах Дольчино призывал отказаться от церковной иерархии и возвратить церковь к ее истокам ― смирению и бедности. Дольчино открыто выступил против всех нищенствующих францисканцев и доминиканцев. Но, кроме того, этот фальшивый брат был настоящим революционером, который проповедовал освобождение человечества от светской власти, он предсказывал общество равных, основанное на отказе от частной собственности, равных правах для мужчин и женщин. Это были такие опасные речи, что его не могли остановить и уничтожить.

– Когда мы присоединились к нему, мы были в Вальзесии; казалось, что все кончится хорошо. Была политическая поддержка, оружие и припасы, ― продолжал восхищенно бегин. ― Он казался святым человеком, его поддерживали люди, это правда. Все, что ты делаешь, хорошо. Ничто не грех, мы все настоящие святые, а прогнившая церковь преследует нас, так что справедливо то, что мы защищаемся, применяем насилие. Он говорил нам, что подлинный папа свят, а еще что-то про четвертую эпоху, которая будет последней и скоро настанет. Нам говорили, что настоящий папа ― это Дольчино. Я не слишком верю, ― добавил он с грубым хохотом, ― что он был свят, этот папа, со своей Маргаритой, которая никогда не расставалась с ним. Главное, что следует сделать, ― это покончить с церковью, уничтожить папство, священников, монахов… этим мы и занимались.

Дольчино, как многие францисканцы из еретической ветви спиритуалов, принял учение Иоахима Флорского[55]55
  Иоахим Флорский (1132–1202) ― итальянский цистерцианский монах, яркий мыслитель философско-мистического склада. Его учение о наступлении Третьего завета, связанного с господством монашества, было осуждено католическими Соборами.


[Закрыть] которое Данте хорошо знал. Но Дольчино извратил эти идеи, чтобы сделать их более подходящими к собственной доктрине. В схеме четырех эпох две первые, относящиеся к Ветхому Завету и пришествию Христа, ушли в небытие. В третьей эпохе церковь принялась приумножать свои богатства, скупая земли и разлагаясь. Все это заканчивалось провозглашением новых «апостолов» и призывом истребить папу, духовенство, монахов, нищенствующих и отшельников. Четвертая, новая эпоха, характеризуемая всеобщим миром, должна была породить по-настоящему святого понтифика, ангелоподобного папу, о котором говорил Иоахим Флорский. Это было место, которое Дольчино присмотрел для себя. В остальном из-за преследования дьявольской церкви было необходимо жить скрытно, но бороться за искоренение зла.

– Когда нас настигала инквизиция, ― продолжал говорить преступник, ― мы, апостолы, искали свою гору Сион, так говорил Дольчино, надеясь найти ее между Новарой и Верчелли, в Паред Кальва, диком, труднопроходимом месте. Что будет дальше, мы не знали. У нас было легкое вооружение, маленький отряд. К концу лета мы пришли на место. Инквизиторам было с нами не справиться, мы чувствовали себя еще сильнее. Мы выдерживали атаки собак наемников, которых послал епископ Авогадро. Это был настоящий крестовый поход, да… Они осаждали нас до наступления зимы. Они не смогли победить нас оружием и думали, что смогут сделать это голодом и холодом. Мы тогда спустились в долину, ускользнув от них, и грабили все на своем пути. Мы забирали всю еду в городах, а кто сопротивлялся, тот умирал, вот так, ― с ностальгией в глазах рассказывал преступник. ― Наступила ужасная зима, каждый новый день был холоднее предыдущего, мороз не спадал. Замерзла вода в ручьях, подход к долине стал невозможен из-за снега и льда. Слабые болели и умирали. Еды совсем не осталось ― ни собачины, ни конины, не было никаких животных в Паред Кальва. От нас остались кожа да кости, мы разрывали снег и искали корни, траву, листья… Мы даже стали есть мертвецов, ― произнес он с дьявольской улыбкой.

– Но когда Дольчино приказал оставить этот лагерь, не было желающих… ― уточнил Данте.

– Не все мы хотели гибнуть в немыслимом путешествии по замерзшим горам, ― ответил бегин, улыбка словно прилипла к его лицу. ― Дольчино потерял поддержку и удачу. Мы всегда знали, чего хотим, и не собирались становиться мучениками из-за какого-то человека. Даже если он был святым папой… ― добавил он язвительно.

– То есть вы не были соратниками? ― удивленно уточнил Данте.

– Мы были соратниками, но не его, ― с нескрываемым удовлетворением ответил бегин. ― Оставаться в могиле Паред Кальва тоже было самоубийством. Остались только умирающие, мы молча ушли весенней ночью. Дольчино сказал идти к Верчелли или Бьелла, по немыслимым дорогам. С помощью пастухов, которые знали эту чертову землю, мы выбрались из холодных, суровых гор. Во Фландрии нет чертовых гор, – пояснил он с тоской, но тут же лицо его снова окаменело. ― Люди проклинали нас! А ведь совсем недавно они восхищались нашим мужеством и целовали зад Дольчино. Любовь превратилась в ненависть, ― проговорил он с отвращением. ― Мы шли по очень бедным землям, Дольчино знал, что жить там невозможно. Епископ тоже, и так как он искал Дольчино, то ни на кого больше внимания не обращал. Так нам удалось ускользнуть, ― заключил бегин, самодовольно улыбаясь.

Поэтому с Дольчино остались только несколько сотен последователей. Когда они вышли из убежища в Паред Кальва в марте 1306 года, возможности для побега были так малы, что он пустился в эпическое путешествие через горы, покрытые льдом и снегом. Еретик возлагал надежды на Верчелли, где были сильны традиции катаров, но обстановка там изменилась после смены епископа. Несмотря на все это, последние члены секты сражались изо всех сил с враждебной природой, чтобы разделить грустную судьбу, которая ждала их вождя. Пройдя по горам на север от Триверо, они достигли гор Тирло, Циветта и Цебелло, переименованную с тех пор в Рубелло. Именно здесь дольчинцы создали свой последний оплот, ударив по окрестностям грабежами. Пока не началась новая зима, еще более суровая, чем предыдущая, Дольчино продумывал решающий шаг.

– Его идеи не подходили вам, потому что вели прямиком на костер… ― саркастически заключил Данте.

– Мы все оказываемся на костре. Это цена вызова власти, ― ответил цинично француз. ― Но не стоит торопиться…

Назвать смертную казнь фальшивого монаха выражением «оказываться на костре» было скромным определением мученичества, которое трудно описать. Вызов Дольчино был слишком сильным, чтобы инквизиция не решилась применить исключительное наказание. После поражения в марте 1307 года Дольчино был препровожден вместе с прекрасной Маргаритой и своей правой рукой Лонгино де Бергамо в Бьеллу, где был приведен в исполнение ужасный приговор. Во-первых, он должен был смотреть, как его возлюбленную привязали к столбу и заживо сожгли. После этой душевной пытки следовала физическая. Привязанного за ноги и за руки еретика установили на повозке и в окружении палачей провезли по улицам города страшным крестным путем, финалом которого был костер на виду у множества женщин и мужчин. Мясники, запасшиеся заточенными клещами, которые они раскалили докрасна в котелках с пылающими углями, шли следом, выдергивая с хирургической тщательностью куски мяса из осужденного. Непередаваемая боль от ампутации пальцев, ушей, носа или какой-либо другой чувствительной части тела не сравнима с этим. Когда кровавое, истерзанное тело человека попало на костер, оно потеряло все свое гордое и страшное благородство, свой ореол «вонючего сына Велиала», как его назвал понтифик. Возможно, он уже тогда был мертв. Его пепел, развеянный по ветру, стал последним напоминанием о том, кто превратился в легенду.

Почитатели Дольчино утверждали, что он не издал ни одного жалобного стона во время мучений. Возможно, они слышали что-то похожее на мычание в тот момент, когда клещи палачей разъедали его гениталии, перед тем как тело Дольчино стало пищей для огня. Вместе с этим они приписали ему гордую речь, произнесенную, когда перед смертью его призвали покаяться, ― он пробормотал еле слышно, что воскреснет через три дня. Богохульное сравнение со святым воскресением Сына Божьего.

– Почему у них нет языка? ― спросил Данте, кивая в глубину камеры, где в темноте скрывались от света другие преступники.

Вызывающая улыбка этого человека стала еще шире, он снова выглядел очень самодовольным, и это вызвало отвращение поэта.

– Методы, заимствованные у Дольчино, ― ответил он. ― Его посланники подрезали язык, чтобы ничего не сказать, если их схватят.

– Но ты свой сохранил, верно? ― презрительно произнес поэт.

– Кто-то должен говорить за них, ― цинично ответил человек.

– Потому что ты их глава. Тогда ты должен понимать, что вас ждет. Снова спрашиваю тебя, почему вы пришли во Флоренцию? И зачем творили эти преступления? Чтобы перенести в реальность литературное произведение? ― спросил поэт, не упоминая автора книги.

Узник на мгновение отвел глаза, словно у него не было готового ответа и не хотелось искать его.

– Нужно было кому-то пустить кровь, ― ответил он с улыбкой, словно нашел подходящее объяснение. ― В твоем городе можно увидеть страшные вещи. Чьомпи, эти грязные, ужасные, умирающие от голода, необутые, потому что у них нет обуви. Они все ненавидят. Они ненавидят цеха, которые используют рабский труд, ненавидят тошнотворных дворян Флоренции, ненавидят продажных священников и монахов, призывающих к смирению… Когда они найдут хорошего вождя, они вас распотрошат… всех, ― добавил он с яростным блеском в глазах.

– Это не решение вопроса, ― ответил Данте быстро и резко. ― Я говорю о крови невинных и продуманном заранее дьявольском плане.

Человек молчал.

– То, что ты говоришь, ― продолжал Данте, ― называется ложью, ты лжец. Отвратительный и лживый убийца с важным видом, который тебе абсолютно не подходит. Ты никакой не вожак, у тебя нет целей, ты никем не руководишь, ― выпалил поэт с презрением. ― Ты не похож на Короля… Даже на заблуждавшегося Дольчино, хотя ты погряз в крови, подобно ему. Ты не больше чем нищий слуга, который следует чужим указаниям и выполняет преступные задания…

Данте все больше распалялся от собственного негодования. Не отдавая себе отчета, он сделал несколько шагов вперед, к этим грязным железным прутьям, словно обретая уверенность. Несмотря на такое близкое расстояние между ним и узником, пристально и равнодушно смотревшим в глаза поэта, убийца показался уменьшившимся, бессильным. Данте не собирался отступать.

– Ты дважды говорил о ком-то, кто приносит вам вести; кто-то, кто не является членом вашего братства, ― настаивал Данте со страстью. ― Ты думаешь, конечно, о том, что он вытащит тебя отсюда, несчастный безумец… Хотя это только слабая надежда на спасение твоей приговоренной души. Кто стоит за всем этим? Кто вас покрывает? Кто вас поощряет?

Бегин не казался слишком встревоженным.

– Вам и всем остальным лучше думать о своих делах. Вы уже сотворили достаточно бед… ― сказал он, не обращая внимания на вопрос; его слова звучали как предупреждение, что еще больше заинтересовало Данте.

– Будь ты проклят! ― воскликнул поэт. ― Ты труслив и жалок, ты думаешь только о своем таинственном защитнике, который освободит тебя, чтобы ты продолжил свои злодеяния. Ты так безумен, что даже не хочешь признать, что это конец. Ты думаешь, что если из тебя не выбивают признание хлыстом или раскаленным железом, ты сможешь поучаствовать в другом неудачном мятеже.

Но когда ты поймешь свою ошибку и захочешь кричать на все стороны его имя, единственное, что можно будет услышать, ― твои крики из костра.

Бегин никак не реагировал. Его серые глаза были устремлены на Данте. Поэт мог заметить его напряженность и ярость только по пальцам, сжимавшим прутья решетки, таким окоченелым и жалким; кожа на них была гладкой и казалась слившейся с железом. Пальцы были белыми, кроме ногтей, которые выделялись тёмными пятнами. Это были «голубые ногти».