Текст книги "Голоса за стеной"

Автор книги: Григорий Глазов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Шло время. Уже не таясь, Капрал разъезжал по городу в машине Большого Мешка, выступал на митингах, муштровал отряды своих отборных головорезов, сменивших тюремную робу на солдатские мундиры. Затянутые ремнями, обутые в сапоги, они маршировали по улицам и площадям, горланили песню «Звон подков», специально написанную для них по приказу Капрала. Был в этой песне такой припев:

 
К черту совесть, к черту жалость!
Мы назначены судьбой.
Нам войну вершить досталось.
Кровь пустить – благая шалость.
Ты веди, Капрал, нас в бой!
 

Город словно сошел с ума: газеты, радио, телевидение славили Капрала, цитировали его обещания всеобщего благоденствия. Куклы – сородичи Капрала по его распоряжению носились по городу, трещали без умолку о его величии, о том, что нужно укреплять не дух, а тело, что надо забыть такие слова, как «сострадание», «доброта», «справедливость», потому что они мешают проявлению естественных инстинктов, необходимых для победы над врагом. Слово «нравственность» было запрещено цензурой. Честных людей, пытавшихся вразумить своих соотечественников, преследовали.

– Нас все меньше и меньше, – однажды с грустью сказала Беляна Нашему Соседу. – Идут повальные аресты.

Они возвращались с тайной сходки, где обсуждали со своими единомышленниками, как и где развешивать листовки, разоблачавшие замыслы и дела Капрала.

Собирались обычно поздней ночью в порту. На дальнем причале, где некогда швартовались торговые суда, теперь было пусто, ржавели кнехты. Перед бетонным молом на мертвых якорях стояла позабытая всеми старая самоходная баржа. В ее трюмах еще хранился запах апельсинов: когда-то она ходила в теплые южные края; в каюте капитана, где прежде все блестело надраенной медью и свежей эмалью и висела клетка с веселым попугаем, который вслед за капитаном картаво кричал: «Отдать шваррртовы!», царило запустение.

Осторожно пробирались по гулкой, грязной палубе к люку, по сходням спускались в тесный кубрик и тут при свете «летучей мыши» обсуждали события, происходившие в городе, вырабатывали планы всяческого сопротивления Капралу. Особенно любили темные безлунные ночи, когда фигуры людей не отбрасывали теней, сливались с черной водой зыбкого моря, с палубными надстройками. Сидя в кубрике, слушали, как размеренно и глухо, ослабев у мола, волны били в ржавые борта отслужившей свое баржи…

– А знаешь, что мне пришло на ум? – вдруг сказала Беляна.

– Что? – спросил Наш Сосед.

– Как можно опознать эти ничтожества, которые создал мой отец.

– Как?

– Ведь он сотворил их по точнейшим эскизам.

– Верно! – шепотом воскликнул Наш Сосед. – Как же это мы раньше не подумали! А где эскизы?

– У отца в мастерской.

– Надо снять с них много копий, расклеить по городу с обращением к народу: вот, мол, кто такой Капрал и его шайка, – возбужденно сказал Наш Сосед, обрадованный сообразительностью своей подруги.

– Да, да! Это будет здорово! Идем быстрей!

И они заспешили вдоль портовых пакгаузов к тайному пролому в кирпичной стене, ограждавшей порт.

Но коварная и изворотливая кукла по имени Капрал была вызвана к жизни не дураком: Капрал давно учел, что Наш Сосед, Умелец и его дочь Беляна – единственные, кто в какой-то мере знают тайну появления на свет всех кукол и его в том числе. И мысль, пришедшая в голову Беляне и Нашему Соседу, на час раньше осенила Капрала, осенила в те специально выделенные им минуты, которые он называл «Размышления о врагах».

Тотчас же последовал приказ: обыскать дом Умельца, эскизы отобрать и сжечь в присутствии Капрала. Умельцу пригрозить, чтобы держал язык за зубами, а дочь и жениха ее изловить и упрятать в самый глубокий тюремный подвал, туда, где содержатся в одиночках все, кто представлял для Капрала хоть малейшую опасность…

Машина с жандармами понеслась по ночным улицам города, погруженного в темень страха.

Беляна и Наш Сосед приближались к дому Умельца со стороны реки и огородов – так было безопасней. Они подошли уже почти совсем близко, когда Беляна увидела, что в окнах горит свет, а за занавесками мечутся какие-то тени, кто-то с зажженным фонариком направился в мастерскую и вскоре вышел оттуда. Беляне даже показалось, что в свете фонаря она различила силуэт отца.

– У нас обыск, – тихо сказала она.

– Похоже, – шепнул Наш Сосед.

Притаившись за кустами сирени, они ждали, что будет дальше. В ночной тишине отчетливо были слышны шаги жандармов, выходивших из дома, голоса.

«Об этих эскизах помалкивай. Ты их и в глаза не видел. Понял, старый дурак?» – произнес кто-то.

«Как ты со мной разговариваешь, щенок? Я – Умелец!» – узнала Беляна голос отца.

«Заткнись! Ты когда-то был умельцем. А сейчас умельцы мы», – рявкнул тот же человек.

Остальные захохотали.

«Дай ему по морде, Затвор. Что-то больно разговорчив», – предложил кто-то.

«Успеется, – ответил Затвор. – Слушай, старый дурак, где твоя дочь?»

«Уехала в деревню к тетке, – солгал Умелец, смекнув, что дело неладно. – А оттуда собиралась к какой-то подруге на ферму».

Наш Сосед держал Беляну за руку и чувствовал, как ее бьет озноб.

«А дружок ее, этот лекарь, где? Неужто не появлялся?» – спросил Затвор.

«С тех пор, как дочь уехала, словно сгинул», – ответил Умелец.

«Если кто из них появится, сразу же сообщи нам. А будешь темнить, повесим за ноги на этом столбе. Понял, старый дурак?» – пригрозил Затвор.

«Как не понять», – сказал Умелец.

«Пошли отсюда, ребята. Полдела сделано, эскизы у нас», – скомандовал Затвор.

Они вышли на улицу. Взревел мотор машины – и снова наступила тишина. Дверь в доме хлопнула, и вскоре свет в окнах погас.

– Нам нельзя туда, – сказал Наш Сосед, понимая, что Беляна рвется к отцу. – Там может быть засада.

– Отец… Что же нам делать? – голос ее дрожал. – Куда деваться?

– Нас разыскивают, понимаешь? Хотят схватить.

– Понимаю…

– Мы должны найти безопасное место, чтобы не только отсиживаться, но и действовать. Отцу как-нибудь дадим знать, что мы живы… Я знаю одно место. Старый маяк, за городской свалкой. Туда даже тропинки заросли бурьяном.

– Это километрах в двадцати от города?

– Да. Пока не рассвело, надо успеть добраться. Там нас никто искать не станет…

Свернув с шоссе, Беляна и Наш Сосед пошли полевой дорогой. Город уже остался позади. В пожухлой траве трещали цикады. Теплый ветер, прежде дувший из степи, ослабел, сменился солоноватым свежаком, дышавшим откуда-то из темноты, где слева от дороги простиралось невидимое море. Справа едва виднелись домишки на улице Пыль Столбом, обреченные на снос, но о них городские власти давно забыли, развалюхи эти стояли заколоченные, люди их покинули много месяцев назад, и только мыши иногда забредали сюда, но, порыскав и ничего не найдя, убегали прочь. Лишь в самой крайней хибаре, там, где уже начиналось поле, иногда по вечерам светился огонек: в ней обитал Пустой. Большую часть времени он спал, не зная да и не интересуясь, что происходит в окружающем его мире. В городе бывал очень редко. От одних там слышал разговоры, что когда Капрал завоюет Город Веселых Людей, жизнь станет лучше; от других – что лучше будет, если Капрал не станет воевать. Лежа в своей хибаре на деревянной лавке, Пустой ворочал в голове тяжелые и медленные, как жернова, мыслишки: «Завоюет, будет лучше. Не завоюет – тоже будет лучше. Вот глупцы! Кто же знает, что такое лучше? Никто. Надо держаться от всего в стороне», – сделал он для себя вывод, погружаясь в дремоту.

Войну Капрал начал через год, осенью. Уселся в свою машину и катил в ней впереди войска, указывая путь. Войско перло за ним с победным криком и гиканьем. Колеса и гусеницы вминали стерню в раскисшую от дождей землю. Пограничные столбы были сбиты, через пограничный ров перекинуты мосты. Вскоре по ним в обратном направлении потянулись безногие и безрукие – бывшие солдаты Капрала. Город Веселых Людей оказалось не так-то просто завоевать. Веселые Люди были веселы оттого, что в воздухе, которым они дышали, кроме кислорода, имелись распыленные молекулы. Справедливости. Люди с младенчества вдыхали эту смесь, вместе с кислородом она попадала в их кровь…

Война затягивалась. То одна, то другая сторона выигрывала сражения. Неудачи все чаще стали трепать войско Капрала. Ветер, дувший иногда со стороны Города Веселых Людей на окопы, где сидели солдаты Капрала, приносил свежий воздух, содержащий молекулы Справедливости. Помимо своей воли солдаты Капрала вдыхали их, начинали задумываться над смыслом того, чем они занимались. И тогда Капрал отдал приказ, чтобы все носили противогазы. Но это почти не помогало: молекулы не фильтровались. А тут подошла зима. Пошел снег. Его хлопья оседали на брустверах окопов, на спинах солдат. Но выглядел этот снег странно. Он был словно белые листики бумаги, не таял, и на этих листиках, едва солдаты брали их в руки, проступали буквы, они складывались во фразы: «Солдаты! Вас погнали воевать за чужие интересы, обманули; война никогда не освободит вас и ваши семьи ни от голода, ни от нищеты, ни от безработицы. Воевать против Справедливости бессмысленно. Капрал – ничтожество, кукла с пустым нутром. Избавьтесь от него и ему подобных и возвращайтесь к своим семьям…»

Читая эти фразы, одни солдаты стали задумываться, другие осторожно начали приглядываться к Капралу, вспоминали, что кто-то где-то уже говорил им, что Капрал – кукла; третьи откровенно роптали: им осточертело мерзнуть в холодных окопах, из которых до победы, обещанной Капралом, оставалось так же далеко, как и в самом начале войны…

Никто, конечно, не знал, что нетаявший этот снег, на котором проступали, как на бумаге, печатные фразы, изготавливался в маленькой подпольной типографии Нашим Соседом, Беляной и их единомышленниками. А типография была оборудована на старом маяке.

Лишь Капрал догадывался, чьих рук это дело. Он орал на жандармов, требуя найти и уничтожить Нашего Соседа и Беляну, но отыскать их не удалось.

К середине зимы ударили сильные морозы. Солдаты Капрала околевали, усилилось дезертирство. Фронт дрогнул, началось массовое отступление. Голодные, уставшие, перебинтованные солдаты Капрала потянулись по всем дорогам. Каждый спешил домой, к родному очагу. Впереди распавшегося войска плелся сам Капрал.

За всем этим через щелочку меж занавесками на подслеповатом оконце хибары тайно наблюдал Пустой, наблюдал одним глазом, боясь шевельнуться, чтобы, чего доброго, кто-нибудь из отступающих не обнаружил, что в этой развалюхе есть какая-то жизнь, у тепла которой можно обогреться.

Но Капрал-то знал, кто обитает в полуобвалившейся хибаре на улице Пыль Столбом. И под вечер, когда вовсю запуржило нетающим снегом, на котором отчетливей прежнего проступали буквы, Капрал, пропустив авангард отступающих, собрал всех своих единоутробных сородичей – озябших, замызганных матрешек.

– Здесь заночуем, – сказал он. – Подождите меня во дворе, – и с этими словами он вошел в домишко.

У окна стоял Пустой.

– Ну что, так все время и сидишь здесь? – спросил Капрал.

– Ага, – кивнул Пустой.

– Лучше б ты и не появлялся на свет, – зло плюнул Капрал.

– Кто знает, что такое лучше? – пожал плечами Пустой.

– Болван!.. Ладно, мы заночуем у тебя. Все наши. Затопи печь, замерзли мы, – он вышел.

Валил снег. Перед глазами Капрала мельтешили белые хлопья-листовки, буквы, проявлявшиеся на них.

Глядя на это, Капрал свирепел, его охватила такая ярость, от которой у другого бы заломило в затылке. Но он был куклой.

– Собирайте все! Сгребайте крамолу! Сгребайте, тащите в печь! Ловите эти проклятые буквы! Сжечь! Все сжечь! – заорал он.

Куклы бросились выполнять приказ, заталкивали в огонь снежинки-листовки. Пламя сжирало их, но с неба сыпались все новые и новые.

– Хватит, – безнадежно махнул рукой Капрал. – Выспаться надо.

– А как же мы все разместимся в этой комнатенке? Ведь нас вон сколько! – сказала кукла-жандарм, шевеля кочергой в печи.

– Как прежде, – буркнул Капрал. – Влезайте друг в друга по ранжиру, а потом все – в меня, – с этими словами он откинул верхнюю часть туловища, и вскоре все куклы привычно оказались в его нутре. Теперь он был один, отяжелевший, с трудом волочивший ноги, замерзший и мрачный.

Он придвинул поближе к огню лавку, затолкал в печь сколько влезло ненавистные ему снежинки-листовки, лег и тотчас захрапел.

А мимо шли остатки его разбитой армии, солдаты торопились в город – к теплу родных очагов, к своим семьям. Одни – довольные, что обошлось, они уцелели, плевать им теперь на Капрала; другие – со злобной решимостью не предавать его, когда-нибудь еще встать под его знамена; третьи, потупив глаза, тащились, беседуя со своей совестью…

Метельная ночь была уже на исходе, давно скрылся вдали последний солдат. Капрал спал, неосторожно придвинув к печи лавку: он забыл, что сделан из дерева и папье-маше. От могучего его храпа в печи раскачивались огненные языки, шевелились горящие листовки-снежинки. Одна из них, полуобгоревшая, вывалившись из плотного пылающего вороха, упала Капралу на ноги. Клей, которым было пропитано дерево и папье-маше, содержал в себе ацетон. По всей огромной фигуре Капрала побежало пламя. Едва успев хлопнуть руками по бокам, Капрал через минуту превратился в здоровенную пылающую головню, внутри которой спекались от жара остальные куклы…

С высоты маяка Беляна и Наш Сосед увидели далекое зарево: это догорала хибара, под рухнувшей крышей которой уже превратилось в уголья и горячий пепел то, что недавно было Капралом и его уродливыми сородичами…

Потоптавшись у руин многоэтажной лаборатории, разбитой бомбежками и артобстрелами, Академик понуро поплелся через город. Запустение и разруха, хмурые лица, бездомные кошки. Было холодно. Он шел, подняв воротник демисезонного пальто, испачканного известкой и кирпичной пылью; шел, глубоко засунув в карманы окоченевшие руки. Собственно, идти было некуда. И он забрел в пустынный лесопарк, скамейки стояли засыпанные снегом. Вроде совсем недавно тут весело и шумно гуляли горожане, оглушительно гремели репродукторы, разнося по всем аллеям и уголкам обольщающие речи Капрала…

На одной из скамеек, сметя снег, сидел Умелец. Он постарел, осунулся.

– Присядьте, – предложил Умелец. – Вы Академик, не так ли? Я узнал вас по портретам в газетах.

– Благодарю, – Академик устало опустился на скамью. – А вы, если не ошибаюсь, Умелец? Я тоже узнал вас.

– Какой к черту Умелец, – горько вздохнул собеседник. – Был им. Теперь все кончилось. Видите, что делается? Разруха. Кому сейчас нужно мое умение? Это вы во всем виноваты. Оживили этих…

– Я виноват?! – возмутился Академик. – А кто их создал? Вы!

– Я ради дочери… Хоть это меня оправдывает. А вы превратили их в подобие людей, затолкали им в башку подобие мозгов.

– Ради дочери?.. А я ради науки!

Они помолчали. Затем Академик сказал миролюбиво:

– Знаете, я вот думаю: все могло быть иначе, если бы тот колбасник не оказался таким скупым и принял бы Капрала на работу. Занимался бы Капрал своей мазней, малевал бы всю жизнь вывески, полагая, что он великий художник, и не полез бы в политику… Вот ведь как счастливо могло обернуться дело.

– Как знать, – с сомнением ответил Умелец.

– А что поделывает ваша дочь и ее приятель?

– Работает в народной школе. Преподает Справедливость, Нравственность и Доброту. Поженились они. А зять лечит своих больных. Выдвинут в парламент от партии «Родина и народ».

– Это какая-то новая партия, – посмотрел на него Академик.

– Все теперь нужно новое, – словно освобождаясь от чего-то, вздохнул Умелец. – Уж извините, пора мне, – он тяжко поднялся со скамьи. – Прощайте.

И они разошлись…

Дверь была странная, она открывалась во все стороны: от себя, к себе, сдвигалась вправо и влево, вверх и вниз. Когда-то она оставалась постоянно запертой, на ней всегда висела табличка: «Всему свое время». Но теперь ключ в замке не торчал, табличку кто-то заменил другой, с надписью: «Входите, кто хочет».

Я вошел. За письменным столом сидел человек с веселыми глазами и поглаживал ладонью седые волосы.

– Так вот кто здесь работает! – сказал я, оглядывая небольшую комнату, уставленную книгами. – Табличку с двери вы сняли?

– Да. Теперь пусть желающие входят. Ведь все уже всё знают.

– Кто же вы? – спросил я, усаживаясь в плетеное из лозы кресло.

– Сочинитель, – ответил человек с веселыми глазами.

– Значит, сочиняете истории?

– Не совсем так. Историю, говоря вашими словами, сочиняет жизнь, люди, время. Я лишь выбираю из нее то, что мне кажется важным, и пересказываю по-своему, – он летал из-за стола и зашагал вдоль книжных полок.

– Выходит, вы не распоряжаетесь судьбами героев своих сочинений?

– Почему же? Распоряжаюсь.

– Тогда все же переделайте конец. Видите ли, – я подошел к нему, – возвратились Космонавты. Они рассказали, что на какой-то высоте видели два странных облачных образования. Когда приблизились к ним, те обрели человеческие черты и попросились на Землю, чтоб их захоронили в земле.

– Я знаю. Это то, что называлось Капралом и Пустым, – сказал Сочинитель.

– Но едва Космонавты пытались к ним приблизиться, как какая-то сила отбрасывала тех двоих, снова превращая их в медузообразные облака.

– И это я знаю, – усмехнулся Сочинитель.

– Не хотите ли вы сказать, что все это по вашей воле? – спросил я.

– Вы угадали. Я могу, конечно, переделать конец, разрешить, чтобы то, что называлось Капралом и Пустым, было захоронено в земле. Но этот конец будет несправедлив: наказание должно быть неотвратимо.

– Значит, они навечно отторгнуты от Земли?

– Навечно, – кивнул Сочинитель. – Слышите голоса за стеной? Это Жизнь. Она ждет, чем закончится наш разговор.

– Тогда считайте, что он закончен, – засмеявшись, сказал я и весело покинул странную комнату, в которой дверь открывалась во все стороны, очевидно для того, чтобы лучше была видна Жизнь.

МОЙ СОСЕД КОНОПЛЁВ

Плохо ли, хорошо ли, но точно известно, что Саша Коноплев любил разговаривать с героями прочитанных книг, призывал их в свидетели, когда что-то не ладилось в школе или во дворе с мальчишками. Такими собеседниками бывали, конечно, люди знаменитые. Например, Спартак или Гарибальди. Нередко он обращался к Гераклу или к графу Монте-Кристо. Все зависело от того, на какую тему ему хотелось беседовать. Саша рассказывал им о делах в школе, о своих взаимоотношениях с ребятами из класса или же с соседскими мальчишками. Обычно такие тайные беседы возникали тогда, когда Саша считал, что с ним поступили несправедливо: то ли обошли вниманием, незаслуженно, как он полагал, то ли – так же незаслуженно – уравняли со всеми. Он искал у этих незримых собеседников поддержки, подтверждения своей правоты. И чаще всего находил. А находил потому, что все эти знаменитые люди были очень далеки от нашего времени. Они вовсе не знали жизни школы № 33, не знали жизни, протекавшей во дворе дома № 12 по улице Краснодонской. Поэтому Саше легко было их разжалобить, изложить все в свою пользу, так что они говорили примерно следующее:

С п а р т а к. Клянусь богами Олимпа, что я на твоей стороне. И этим мечом готов служить тебе.

Г е р а к л. Уверен, о смертный, что, и ты совершил бы подвиги, которые прославили меня в веках.

Г а р и б а л ь д и. Судя по рассказу, ты человек благородный. Карбонарии пошли бы за тобой в любое сражение.

Г р а ф  М о н т е – К р и с т о. Несправедливость, проявленную по отношению к тебе, нельзя оставлять безнаказанной.

После таких бесед Саша ощущал, что он прав абсолютно во всем. Шутка ли, такие авторитеты были на его стороне! И тогда возникала мысль: «Вот если б я обладал их силой или властью!..» И представлял себе, что было бы в этом случае. Саша почти не задумывался: а не проявил бы он тогда несправедливость по отношению к другим? Иногда, правда, какие-то смутные сомнения шевелились в душе. Но Саша отмахивался от них, оглядываясь на великих героев, с которыми только что незримо общался. Тут, конечно, не обошлось без лукавства: в свои собеседники он редко приглашал, скажем, Павку Корчагина, ибо знал, что Павка Корчагин безошибочно разобрался бы в его делах и сказал бы со всей прямотой:

– Брось, Санька, губы дуть и бузить! Нос дерешь, а тебя щелкают по носу за это. Революция не терпит мелочности!

Вообще Саша Коноплев парень был неплохой. Учился хорошо, без троек, много читал, был аккуратен. Его дневник и тетради всегда сияли чистотой. Не было в них ни клякс, ни помарок. Особенно он старался, чтобы обложки тетрадей не измять, чтобы не было загнутых углов. Старательность эту отмечали учителя и родители. Поэтому Саша полагал, что он обладает абсолютно всеми достоинствами, а недостатков и вовсе не имеет. Многие естественные вещи – обыкновенную аккуратность, добросовестность, с какой он учился, Саша считал чем-то выдающимся в своем характере. И когда у кого-то что-то не получалось, он говорил: «Вот если бы я!..» В иных случаях просто усмехался молча, давая понять, что человек взялся за недоступное ему дело или рассуждает о чем-то, слабо в этом разбираясь. Зря, дескать, не обратились за советом к нему, к Саше. Странно, но к нему и правда никто не обращался.

Однажды ребята на школьном дворе делали солнечные часы. Что-то у них не ладилось. Саша же стоял в стороне и с превосходством наблюдал. Он видел ошибку, но не подошел. Мария Васильевна, классный руководитель, спросила у ребят:

– Почему же вы не попросите Сашу Коноплева?

– А почему мы его должны просить? – сказал Олег Монастырев. – Что он, слепой? Видел, что мы зашились, подойти, что ли, не мог, подсказать. А то стоял, как Наполеон на поле боя, скрестил руки и ухмылялся.

Позже Мария Васильевна поинтересовалась у Саши:

– Ты понял, в чем ошибка ребят?

– Конечно, – ответил Саша.

– Почему же не помог?

– Они не просили…

– А не боишься, что твои знания останутся при тебе? – внимательно посмотрела на него Мария Васильевна.

Вечером того дня Саша, сидя один в комнате, раздумывал над ее словами. Они вызвали в нем обиду.

В распахнутое окно долетал шум со двора. Уже смеркалось, но мальчишки еще гоняли мяч, слышались звонкие удары и возбужденные крики: «Рука!..», «Пе́наль!..» У Саши не было настроения идти туда. Он сидел на тахте, обводя взглядом корешки книг на полках. Саша, как обычно, искал, с кем бы из любимых книжных героев обсудить сейчас свой разговор с Марией Васильевной, кого призвать в судьи. На глаза ему попались «Три мушкетера». «Что ж, д’Артаньян сейчас самый подходящий», – подумал Саша.

Вскоре он уже излагал суть дела прославленному мушкетеру. Вроде ни в чем Саша не соврал д’Артаньяну. Тем не менее из рассказа Саши выходило так, что неправы ребята, а Мария Васильевна оказалась несправедливой.

– Сударь, – ответил д’Артаньян, – не сомневаюсь в правдивости вашего рассказа. Вы горды, как истинный гасконец. И эту гордость я готов поддержать своей шпагой, – при этих словах он прикоснулся к эфесу. – Ведь наш девиз какой? «Один за всех, и все – за одного», – он снял шляпу, широко взмахнул ею и, поклонившись, удалился…

Саша радостно улыбнулся и, свесившись из окна, стал наблюдать, как идет игра в футбол, советовал, как подавать угловой и кому бить пенальти. И, глядя на игравших, думал: «Вот если бы я!..»

Между тем на кухне тоже шел разговор. Там беседовали Сашины родители. Отец Саши только что вернулся из школы, с родительского собрания.

– С успеваемостью у него все в порядке, – говорил отец. – Претензий вроде нет ни с чьей стороны. Правда, в последнем сочинении он перемудрил. Хотел, видимо, удивить, и немножко запутался. Четверку получил.

– Мальчику, наверное, хотелось проявить свою начитанность, – сказала мать.

– Ради чего – вот в чем дело. Удовлетворить свою гордость, тщеславие, как-то выделить себя из круга остальных? Так мне дала понять Мария Васильевна. Надо поговорить с ним.

– Поговори, – пожала плечами мать. – Хотя я не вижу оснований дергать ребенка…

Тем не менее за ужином отец спросил Сашу:

– Как дела в школе?

– Нормально, – ответил Саша.

– Во всем и со всеми? – спросил отец.

– Разве кто-нибудь жаловался? – поднял Саша на него глаза. – Учителя меня любят. Я раньше всех подымаю руку. Иван Антонович даже сказал, что у меня всегда самые толковые ответы.

– Тебе достаточно этого? – спросил отец.

– Чего? – не понял Саша.

– Похвалы учителей.

– А чего мне еще нужно? – пожал Саша плечами. – Занимаюсь я нормально, уроки не срываю, сижу тихо.

– А вот Мария Васильевна считает, что это еще не все.

– Что же «все», папа?

– Тут ты сам подумай. Подсказывать пока не стану. Сам сперва попробуй понять.

– Вот если б я… Если б меня назначили… – начал было Саша, но отец перебил его.

– Почему, собственно, именно тебя должны куда-то там назначать? Считаешь, что ты самый достойный?.. Ну, ладно, иди отдыхай да поразмысли, чего я от тебя добиваюсь…

Конец учебного года не застал Сашу врасплох. Экзаменов он не боялся, весь год занимался добросовестно, систематически. Начиналось лето. Впереди маячила поездка в пионерлагерь.

Саша четко представлял себе этот лагерь в сосновом бору, на берегу спокойной реки. Жить они будут в палатках. Утром трава еще блестит от росы, в свежем воздухе крепкий запах хвои. После физзарядки и завтрака – на реку. Барахтаться в воде, с ночи еще прохладной, но все равно приятной. Загорать на песке, чувствовать, как солнце все сильнее и сильнее припекает спину. Капельки воды на ресницах, как маленькие линзы, сквозь них все видится окаймленным радужным свечением, в особенности если чуть сощурить веки.

Потом Саша, как командир дружины, приказывает, и все бегут строиться на обед. Дружина движется полевой дорогой, уже знойной, пропекшейся. Вьется она меж высоких хлебов, над которыми поет жаворонок. Саша же идет рядом со строем и подает команды: «Запевай!» или «Шире шаг!»… И сам радуется своему сильному, волевому голосу, который он натренирует к этому времени, чтобы командовать…

Экзамены он действительно сдал хорошо. В переводных оценках всего лишь две четверки, остальные – пятерки.

Через неделю были созданы дружины из учеников пятых и шестых классов.

На последнем общем собрании Сашиного класса присутствовали Мария Васильевна, старшая пионервожатая Галя и от школьного комитета комсомола десятиклассник Ашот Сисакян.

– Ваш класс выделяет трех командиров дружин, – сказал Ашот – самый высокий в школе парень, имевший второй разряд по баскетболу. – Выдвигайте кандидатуры. Будем голосовать. Избран, разумеется, будет тот, кто получит большее число голосов.

– А кандидатуры девочек можно? – спросил кто-то.

– Разумеется, – ответил Ашот. Он, видимо, очень любил это слово – «разумеется», потому что часто им пользовался.

– Но сегодня не восьмое марта, – сострил Олег Монастырев.

– Тихо, Монастырев, – оборвала его Галя.

Мария Васильевна участия в этом вроде не принимала. Она сидела за столом и, перелистывая классный журнал, что-то иногда там писала.

– Хорошенько подумайте, прежде чем выдвигать кандидатуры, – сказала Галя. – Дело серьезное. Командиром дружины может быть только тот, у кого есть авторитет среди товарищей.

– Разумеется, – с высоты своего роста подтвердил Ашот.

С разных концов класса стали выкрикивать фамилии. Галя записывала их на доске. При каждой названной фамилии Мария Васильевна поднимала голову.

Уже было названо семь кандидатур, но фамилию Саши никто не произнес. А он все ждал. И ему уже становилось немножко страшно. От этого страха и ожидания делалось как-то унизительно тоскливо. Но его фамилии так никто и не назвал… Саше хотелось крикнуть, что все это неправильно, что он лучше других подходит на должность командира дружины. И еще хотелось спрятаться, чтобы никто его сейчас не видел. Саша склонил голову и уставился в парту. Он уже плохо воспринимал все, что происходит…

Когда собрание закончилось и все стали расходиться, Мария Васильевна сказала:

– Саша Коноплев, останься…

Они сидели вдвоем в пустом классе друг против друга: Мария Васильевна за своим столом, Саша – перед нею на первой парте.

– Я понимаю, как ты огорчен, Саша. И искренне тебе сочувствую. Но тут помочь я тебе никак не могла.

– Почему? – он поднял на нее глаза, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. – Я же хорошо занимаюсь, у меня примерное поведение, – тихо сказал Саша.

– Мы ведь с тобой всегда понимали друг друга. Многое в тебе я люблю, за многое уважаю. Но авторитет человек создает себе сам. Понимаешь? Как бы я ни расхваливала тебя, тут на веру ничего не принимается. Вы все мне дороги, Саша. Одинаково. Ну, может, не совсем одинаково. Но судьба Саши Коноплева мне далеко не безразлична. Поверь мне. Ведь я горой стояла за тебя, когда нужно было отобрать чье-то сочинение на городскую олимпиаду. Тогда я имела на это моральное право. Сегодня – нет. Ты должен понять меня. А главное, понять товарищей. Попытайся спокойно разобраться во всем. Хорошо?

– Не знаю, – Саша пожал плечами. – Я могу идти?

– Да, конечно… Если я тебе понадоблюсь, позвони мне домой. Договорились?

Саша молча кивнул и вышел из класса.

Дома никого не было. Запасная пара ключей всегда хранилась у соседей. Отперев дверь, Саша прошел к себе в комнату и завалился на тахту. Ему сейчас ничего не хотелось. Он равнодушно обвел взглядом книжные полки и уставился в потолок. Ему не хотелось беседовать ни со Спартаком, ни с графом Монте-Кристо, ни даже с д’Артаньяном. А живых людей сейчас возле него не было: все ребята из его класса отправились на стадион, где шли мотогонки на гаревой дорожке. Но Сашу никто не позвал…

Вечером мать сказала:

– Ну, Сашуня, неси рюкзак. Будем собирать тебя. Составь список, что ты берешь с собой. Мне еще кое-что постирать тебе надо.

– Я не поеду, мама.

– Это почему же? – спросил отец, стоя в дверях с полотенцем в руках.

– Так, просто, – ответил Саша.

– Что-то тут не так уж просто, – отец сел с ним рядом. – Что произошло, сынок?

И Саша подробно рассказал родителям о собрании.

– Ну и что? – посмотрела на него удивленно мать. – В следующий раз тебя сделают командиром дружины.

– Я надеялся, что меня назначат. Столько интересного уже придумал, – с обидой сказал Саша.

– По-моему, вообще никого не назначили, – спокойно заметил отец.

– Как это – никого? – удивился Саша. – А Танька Луценко, Ленька Борткович…

– Минуточку, – перебил отец. – Их не назначили, их выбрали. Понимаешь: выбрали большинством голосов. Ты улови разницу.

– Они, наверное, считают, что я гордый…

– А может, ребята считают, что ты высокомерный? – спросил отец. – Гордость – штука неплохая. А вот высокомерие… Между ними тоже есть разница, как между «назначили» и «выбрали». Если откажешься ехать, это и будет подтверждением высокомерия. Ты просто наплюешь на своих товарищей.

– Папа прав, Сашуня, ехать надо, – сказала мать. – Зачем лишать себя удовольствия, портить себе летний отдых?