Текст книги "Голоса за стеной"

Автор книги: Григорий Глазов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– На зрение я еще не жалуюсь, – усмехнулся Умелец, начиная понимать, что дурачат его неспроста. – Значит, уехал к брату на ферму? И ничего мне не велел передать? Ведь мы с ним уговорились, что сегодня в это время я принесу товар.

– Ничего не велел, а о товаре и разговора не было.

– Так-так… Но ты ему все-таки скажи, что я заходил. И еще скажи, что нельзя валять дурака, когда речь о деле идет, – с этими словами Умелец покинул магазин.

То, что произошло здесь, у Пингвина, и у Папы Великана, начинало его беспокоить, тут уж случайностью не пахло. Оставалось сходить еще в «Аттракцион» – в павильон игральных автоматов для детишек, где имелась секция игрушек, которой заведовал человек по имени Рычажок. Он обычно кричал мальчишкам: «Бросай монетку в щель и жми на рычажок». Немного фигурок раз в месяц ему поставлял Умелец.

Но у Рычажка повторилась та же история: он наотрез отказался взять для продажи игрушки.

Понурив голову, Умелец собрался было уходить, но Рычажок сказал:

– Присядь-ка, я тебе все объясню, – он опасливо оглянулся на дверь, достал две банки пива, откупорил и одну придвинул Умельцу. – Дело, дружище, не в нас: ни во мне, ни в Пингвине, ни в Папе Великане, – утер он пивную пену с губ. – Все мы тебя знаем давно, уважаем. Делаешь ты все на совесть. А чего еще требовать от человека? Но ты ведь знаешь, что все магазины, в том числе мой «Аттракцион», принадлежат Большому Мешку. Так вот, он распорядился товар у тебя не брать. Чем-то ты досадил ему. Сказал, что если мы посмеем ослушаться, то он нас прихлопнет.

– Что же мне делать? – растерянно спросил Умелец.

– Тут ничего не придумаешь, один только выход и есть: тебе надо поладить с Большим Мешком.

– Легко сказать – поладить. Это не ссора с соседом, – вздохнув, поднялся Умелец. – Что ж, спасибо тебе за правду.

– Дочь-то как, не лучше ей? – спросил Рычажок, провожая Умельца к двери.

– Радоваться нечему. Все деньги на лекарства уходят, а толку-то что?..

Выйдя из «Аттракциона», Умелец отправился в аптеку. В кармане у него лежал рецепт на какое-то новое заморское лекарство, который выписал в очередной раз Наш Сосед.

Повертев в руках рецепт, старый Провизор, владелец аптеки, пожевав губами, сказал:

– Лекарство это мы получаем от фирмы «Все в наших руках», а фирма, как вам известно, милейший, принадлежит Большому Мешку, хотя и находится за пределами города. Поэтому на рецепте нужна его виза. Так что вам придется отправиться к нему, милейший. Получите разрешение – милости прошу.

– Не даст он мне разрешения, – тихо проговорил Умелец.

Провизор развел руками…

Заглянув на рынок и купив необходимое, Умелец направился домой. Он шел и грустно думал о том, что же будет дальше, ведь Большой Мешок на этом не остановится. Погруженный в свои раздумья, Умелец даже не замечал, как его приветствовали прохожие, особенно дети, которым он доставлял столько радости своими игрушками.

Беляна сразу уловила, что отец чем-то взволнован, и выжидательно смотрела, как он молча выкладывал покупку: кусок баранины, молодую петрушку, сельдерей, белый с зеленым оперением чеснок.

– Что случилось, отец? – не выдержала Беляна.

– Плохи дела, дочка, – он сел у окна, положил на стол тяжелые темные кулаки. – Стреножил нас этот ирод, – и он рассказал о всех происшедших злоключениях. – Как жить будем дальше? Работа моя, выходит, не нужна никому, – и, разжав кулаки, он распластал на столе широкие, крепкие пальцы.

– Не волнуйтесь, отец, авось проживем.

– Авось да небось – хотя вовсе брось, – покачав головой, вздохнул он, ласково взглянул на дочь и подумал, что ради нее придется ему все-таки идти кланяться Большому Мешку.

Они сидели вдвоем в сумрачном лесу – Большой Мешок и Умелец. Деревья стояли так плотно, что сквозь их строй почти не проникал дневной свет. Сюда не заглядывали люди, липкая паутина цепко держалась за ветви, словно развешанные рыбачьи сети.

– Я выбрал это место потому, что тут нас никто не услышит, – сказал Большой Мешок. – Ты правильно сделал, что согласился на мое предложение, зря кочевряжился с самого начала.

Умелец сидел на стволе рухнувшей от старости ольхи, хмуро слушал собеседника и ломал сильными пальцами валявшиеся у ног ветки.

– А знаешь, чему я завидую? – спросил вдруг Большой Мешок, глядя на его ловкие пальцы.

– Чужому богатству? – усмехнулся Умелец.

– Нет, – покачал головой Большой Мешок. – Твоему умению и умению многих таких, Как ты.

– Мы можем поменяться местами, – грустно улыбнувшись, сказал Умелец.

– Так не бывает. Вот если бы при моем богатстве я обладал еще и твоим умением, – засмеялся Большой Мешок.

– Так тоже не бывает.

– Это верно. Поэтому ты будешь слушать меня и исполнять, а я приказывать и платить. Так уж угодно богу.

– А сколько вы ему платите за это?

– Кому?

– Этому вашему богу.

– Он у нас с тобой един.

– Э-э, нет, мой бог оглох и ослеп давно.

– Вопрос о боге оставим попам, они в этом деле лучше разбираются. У нас с тобой другие заботы. Прежде чем-приступить к какому-нибудь делу, человек должен вбить себе в башку несложную мыслишку, что займется он делом полезным для ближних своих. Тогда его перестанут одолевать всякие там сомнения. – Большой Мешок поднялся, подобрал с земли еловую шишку, поднес к носу, понюхал. – Так вот, если ты вбил себе эту мыслишку – сделал первый шаг, считай, что полдела сделано: ты избавился от необходимости оглядываться, думать, что там, за твоей спиной, и что бы ты уже ни делал, всегда потом сможешь оправдаться: «Мне казалось, что я делал для пользы ближних». И с тебя уже взятки гладки.

– Ловко, – покачал головой Умелец. – И что же конкретно от меня требуется?

– Мне нужно, чтобы ты изготовил, скажем, двести фигур, которые будут умещаться, как матрешки, одна в другой. Самая большая размером в два метра, остальные, конечно, пойдут пониже. Но разница между ними должна быть не более двух миллиметров. Сможешь?

– Дело нехитрое. Только зачем они вам?

– А вот это тебе знать не следует. Считай, что я затеял такие же игры, как и наш король, – осенние парады. Вот с верой в это невинное занятие и приступай.

– Ну, а вы…

– А я верну твоей дочери здоровье. Сейчас она сидит сиднем и передвигается с помощью коляски. А будет, если примешь мои условия, ходить, бегать, танцевать. Глядишь, и замуж выйдет.

– Как же вы все это устроите? – ухватился Умелец.

– Это тоже тебя не касается. Вот договор, – Большой Мешок вытащил широкое портмоне, извлек оттуда бумагу. – Я уже подписал, теперь очередь за тобой. Но еще одно условие: ни одна душа, даже твоя дочь, не должна знать об этом.

Умелец внимательно прочитал договор, ничего настораживающего в бумаге этой не было: все, как и говорил Большой Мешок. И, преодолев последние сомнения, мастер подписал бумагу золотым пером, которое протянул ему Большой Мешок.

– Ну вот, – заулыбался Большой Мешок. – Видишь, как мы легко с тобой поладили. – Он достал из другого портмоне пачку денег, быстро отсчитал сотню: – Это тебе на мелкие расходы, купишь дочери подарки.

– Лекарство мне купить ей надо, – ответил Умелец, пряча деньги в карман.

– Не трать на эту ерунду ни одной монеты, Я же сказал тебе, что излечу твою дочь. А теперь прощай. Помни: срок – месяц.

И они покинули лес.

В этот же вечер Большой Мешок пригласил к себе Академика. Они сидели в маленьком кабинете, стены были задрапированы тонкой голубой кожей. С легким жужжанием работали кондиционеры. В удобных огромных креслах из мягкого искусственного плюша и гость, и хозяин выглядели карликами.

Хозяин налил в бокалы какой-то напиток.

– Пей, – сказал он. – Освежает.

– «Кока-кола»? – спросил Академик, вертя перед глазами большой бокал с искрящейся жидкостью.

– Я этот шампунь не пью, – сказал Большой Мешок. – То, что ты держишь в руках, – натуральный сок, вернее, смесь из натуральных соков, составленная по моему рецепту, – и он с наслаждением осушил полбокала. – Ты должен провернуть два дела.

– Какие? – спросил Академик.

– Первое: поставить на ноги дочь Умельца.

Академик кивнул.

– Второе: через месяц тебе в лабораторию привезут, двухметровую куклу-матрешку. В ней будет еще сто девяносто девять таких же. Мужчины и женщины. Каждой из кукол ты должен дать характер, который я закажу, отмеренное мною количество эмоций, научить их говорить и двигаться. Минимум интеллекта. В общем, превратить в подобие людей. Мышление их должно быть примитивным. Такие понятия, как совесть, жалость, чувство дружбы, ответственности, им не нужны. Заложи в них побольше инстинктов.

– Это что-то новое. Но зачем? – спросил удивленный Академик.

– Так нужно мне. Сделаешь – получишь еще одну лабораторию.

– Но я должен знать…

– Ничего ты не должен. Как ученого тебя этот эксперимент интересует?

– Весьма.

– Вот этим и успокой свое любопытство. Считай, что делаешь ради науки.

– А если я откажусь? – весело спросил Академик.

– Тогда я тебя отправлю учителем в провинциальную школу. В ту, из которой я тебя вытащил, – отвергая шутливый тон собеседника, хмуро произнес Большой Мешок. – Значит, ради науки. Понял?

– Понял! – ответил Академик. В глазах его была ярость, готовая ринуться на защиту достоинства, но, вспомнив, что за человек перед ним, Академик смиренно опустил глаза, как случалось уже не раз.

А тем временем в мастерской Умельца закипела работа. По распоряжению Большого Мешка со складов во двор к Умельцу привозили огромные, в несколько обхватов, стволы буков. Рабочие ошкуривали их. В самой мастерской, поставив на попа ошкуренное бревно, Умелец, взобравшись на стремянку, орудовал стамесками и долотами. Постепенно из мертвого дерева проступали отчетливые признаки человеческого обличья. С утра до позднего вечера из мастерской доносилось постукивание молотка мастера. Он уже вроде и позабыл, чей заказ выполняет, – так захватила его работа. И чем ближе она подходила к концу, тем с большим увлечением ежедневно Умелец приступал к ней.

– Все хорошо, дочка, – весело говорил он, когда поздно вечером они садились ужинать.

– Кто же тебе такой выгодный заказ дал? – в который раз допытывалась Беляна.

– Секрет, дочка. Покуда – секрет, со временем узнаешь, – весело потирал он руки.

– Ты бы передохнул, отец, работаешь и в будни, и в праздники.

– Праздники и дурак знает, дочка, да будней не помнит, – отшучивался он.

Иногда, когда Умелец уже отдыхал в своей комнатке, проведать Беляну заходил Наш Сосед. Стояли погожие весенние вечера, пряно цвела акация. В тишине было слышно, как у старой водяной мельницы в каменное ложе падает тугая лента воды.

Наш Сосед рассказывал Беляне все городские новости, а она, сидя, гладила тяжелым утюгом его белый накрахмаленный халат, на карманчике которого ее рукой были вышиты инициалы «НС» – Наш Сосед. Беляна поведала ему, с каким азартом работает отец, выполняя чей-то большой заказ, о том, что отец в хорошем настроении, но ничего не хочет рассказывать, вроде готовит какой-то сюрприз.

– Ладно, ты уж наберись терпения, – потягивая из чашечки кофе, говорил Наш Сосед. – Важно, что у него есть работа, это, наверное, его радует. Знаешь, я получил письмо от коллеги из Города Веселых Людей. Он заведует там новой клиникой. Может быть, к осени я тебя туда отвезу. Если, конечно, наш дурачок король откроет границу.

– Но лечение там, наверное, будет стоить уйму денег?

– С нас мой коллега не возьмет ни копейки, мы старые приятели, вместе учились. Я ему сказал, что речь идет о моей невесте.

Рука Беляны, державшая утюг, остановилась.

– Это ты зря сделал, – тихо промолвила она. – Я тебе уже говорила, что замуж за тебя не выйду. Тебе нужна здоровая, работящая жена, а не калека. Я понимаю, что ты мне сочувствуешь как врач. Но…

– Но жениться я собираюсь не на пациентке, а на человеке, которого люблю, – твердо сказал он. – На тебе.

– А этот человек передвигается с помощью коляски.

– Ты опять за свое!

– Не будем ссориться. Осенью, если мы поедем туда и я возвращусь здоровой…

– Какая бы ты ни возвратилась, осенью мы поженимся.

– Ты понимаешь, что хочешь взвалить на свои плечи?

– Вполне, я ведь уже не школьник, весь романтический мусор у меня давно уже выдуло из головы. Мне пора жениться, и ты мне в этом поможешь, – подмигнул он.

Истек месяц. Была средина июня, жаркого, безветренного. Влажность от близости моря делала воздух неподвижным и вязким, белье, вывешенное хозяйками в садах или на чердаках, долго не просыхало, поручни на судах, тяжелые кнехты на причалах, даже черенки лопат, торчавших в грядках, – все было покрыто липкой испариной.

Работать в духоте мастерской становилось невыносимо. И Умельца утешало, что работа подошла к концу. После полудня в субботу он, наконец, выключил сушильные лампы, воткнул в банку кисть, которой наносил последние черточки на костюмах гигантских кукол в соответствии с эскизами, выполненными знаменитым художником тоже по заказу Большого Мешка.

В мастерской было тесно от этой молчаливой и странной толпы деревянных мужчин и женщин. Оглядев их еще раз, Умелец стал вкладывать фигуры одну в другую. Закончив, удовлетворенно потер руки и пошел к ближайшему автомату звонить в канцелярию Большого Мешка…

Ночью, когда луна, закутанная в дымку тумана, повисла над городом, как большой матовый фонарь, во двор к Умельцу въехал крытый фургон. Грузчики осторожно положили двухметровую куклу-матрешку на поролоновые подушки, настеленные на дно кузова, и машина двинулась по пустынным улицам к резиденции Большого Мешка.

Когда прибыли, куклу внесли в гигантский, похожий на стадион, зал, освещенный лампами дневного света, поставили на фоне черной стеклянной стены. Рабочих тут же услали, и они остались втроем: Большой Мешок, Умелец и его кукла.

Большой Мешок долго и внимательно разглядывал куклу, пораженный ее сходством с человеком.

– Как живая, – сказал он, чувствуя, как у него начали зудеть ладони. – А морда, морда! Гонору-то сколько! Похожа на одного капрала, служил у нас в роте лет тридцать тому назад… Что ж, неплохо, – сдержал порыв восхищения: не такой он был человек, чтобы при ком-то чем-то восторгаться. – Давай и назовем его Капралом… Ну, а как остальные?

– Сейчас поглядим, – усмехнувшись, сказал Умелец, снял с Капрала верхнюю часть туловища и стал извлекать одну за другой остальные куклы, выстраивая их, все двести, вдоль стены. Вскоре зал оказался заполненным сборищем странных людей – мужчин и женщин.

Расхаживая вдоль этого диковинного строя, Большой Мешок сопел от радости, ему казалось, что эти немые изделия человеческих рук вот-вот заговорят с ним, настолько они были натуральны, даже выражение лиц и глаз. Особенно у второго по росту, стоявшего рядом с Капралом: то ли лень, то ли безразличие отпечатались на рыхлом лице, сонно-недоумевающи были глаза, в которых проглядывало то тайное лукавство, то какая-то пустота.

– Этого мы назовем Пустым, – ткнул в него пальцем Большой Мешок.

Умелец понял, что заказчик работой доволен.

– Теперь вам не будет скучно, развлекайтесь, – сказал он и кивнул на толпу кукол.

– Да уж, – хмыкнул Большой Мешок.

– А как же с моей дочерью? – напомнил Умелец. – Вы обещали…

– Обещал, обещал, – потер тот подбородок. – Я свои обязательства выполняю. Через неделю за ней приедут и положат в клинику к нашему Академику. Команда ему уже дана. Все будет в порядке.

– Коли так – спасибо. Будем ждать.

– Теперь можешь идти, – сухо сказал Большой Мешок. – Ты мне больше не нужен.

– Бывайте здоровы, – мотнув головой, Умелец вышел из зала.

Большой Мешок еще раз оглядел парад кукол и, удовлетворенно усмехнувшись, нажал кнопку на боковой стене. Она тотчас раздвинулась, и он сказал в открывшуюся сумеречную глубину:

– Войди!

Вошел Академик.

– Вот они, – указал Большой Мешок на деревянные фигуры.

– Прямо жуть берет, до чего они человекоподобны, – поеживаясь, сказал после паузы Академик.

– Вот это – Капрал. А это – Пустой, – разъяснил Большой Мешок. – Остальным дашь профессии жандармов, чиновников-бюрократов, разных там торговцев, маклеров, беспрерывно танцующих мужчин и дамочек. Они не должны ничем отличаться от обычных городских жителей, кроме способности внушать всем, свое примитивное мышление, которое будет опираться только на примитивные желания, инстинкты. Это должно быть как эпидемия, и распространять ее должны они. Ты понял?

– Да-да!

– Сколько тебе понадобится времени, чтобы начинить их всем этим?

– Две-три недели.

– Хорошо. Одновременно возьмись за дочь Умельца и поставь ее на ноги. Я обещал.

– Хорошо.

– Этих, – он скосил глаза в сторону кукол, – уложи друг в друга и отвези в лабораторию. И чтоб ни одна душа не знала! – Большой Мешок вышел из зала.

Хозяйство Академика – его лаборатории – располагалось в одном из самых высоких зданий города. Восемнадцать этажей из стекла и бетона. Тут работали лучшие электронщики, медики, биохимики, биофизики, микробиологи. Им было предоставлено самое что ни есть современное оборудование, заказанное Академиком на деньги Большого Мешка в самых популярных зарубежных фирмах.

Четыре этажа занимали лечебные корпуса. В одной из палат, сиявшей никелем приборов, белизной эмали, лежала Беляна, отделенная от внешнего мира тяжелыми сиреневыми шторами. Воздух, которым она дышала, был смешан с легкими наркотическими парами, напоминавшими запахи чабреца и полыни, словно в жаркой летней степи. Сознание девушки было отуманено. Все, что происходило вокруг, она воспринимала как сон, ей казалось, что она идет по вольному степному простору легким, почти летящим шагом, в звонко-пустом синем небе поют жаворонки, а нежная трава ласково касается босых ног. И это ощущение долгого и неутомительного пути, который нигде не начинался и не имел конца, было радостным, потому что с каждым шагом она все явственней чувствовала силу и надежность своих ног, ей хотелось идти дальше и дальше, уверенно ступая по теплым травам.

На приборах, стоявших вдоль одной стены, мигали красные, зеленые и синие лампочки, а на большом экране монитора слегка пульсировало цветное изображение: Беляна, идущая по степному безлюдью, ветер легко треплет ее белое платье, отбрасывает за спину копну волос…

Испытания Академик проводил сам. В крытом большом, похожем на ангар, вольере, где не было окон и дверей, а вход находился в люке вровень с полом, стоял начиненный своими собратьями Капрал. Все датчики, шедшие к нему от соответствующих генераторов, были уже отсоединены. Академик находился в другой комнате у телескопического приемника, который воспроизводил все, что делалось в вольере. К приемнику был подключен и звуковой канал. Академик натянул на голову огромные, плотно прилегающие мягкими резиновыми подкладками наушники. Он нервничал: удалось ли осуществить замысел, который был в своем роде уникальным? Если не получится, ему несдобровать, он знал. Поэтому проверял и перепроверял все на вычислительных машинах по нескольку раз. Оставалось лишь щелкнуть тумблером на универсальном приборе, в который были заложены разработки многих секторов, где трудились химики, биохимики, физиологи, генетики, электронщики, микробиологи, биофизики, математики, физики, специалисты по теории игр…

Академик прильнул к телескопическим окулярам, подправил фокусирующий лимб и передвинул тумблер в рабочее положение. С этого момента куклы должны были зажить своей, самостоятельной жизнью. Отсчет секунд начался. В телескопических окулярах стрелка медленно ползла к красной контрольной отметке. Как только она пересечет ее… Стрелка ползла ужасающе медленно, казалось, вот-вот замрет или завалится назад, а это означало крах. Академик почувствовал, как от нервного ожидания у него вспотели ноги; он расстегнул ставший вдруг тесным воротник рубахи, расслабил петлю галстука.

«Ну же, ну! – мысленно торопил он стрелку, едва скользившую от одного черного деления к другому. – Импульс, импульс!.. Глобальный импульс!» – шептал он, словно отдавал команду. Наконец стрелка коснулась красного деления, и Академик увидел, как кукла Капрал ожила: откинулась ее верхняя половина, из нутра вышел Пустой, и далее одна за другой, как птенцы вылупляются из яичной оболочки, на свет божий появились все двести матрешек. Они забегали, загалдели, оглядывая друг друга. Тихо заиграла музыка, которую включил обалдевший от радости Академик. Некоторые куклы тотчас принялись танцевать. Другие, не торопясь, степенно прохаживались вдоль стен, знакомились между собой. В многоголосом шуме Академик улавливал отдельные фразы, по которым угадывались профессии, привычки, склонности, интересы, характеры этих человекоподобных существ.

– Зайдите завтра, зайдите завтра, – сладенько улыбаясь, шептал чиновник-бюрократ свою любимую фразу…

– Нас пригласил на ужин сам… Знаете, кто еще будет на этом ужине? О! – щебетала порхавшая в танце дамочка с выкрашенными перекисью поседевшими волосами…

– Иметь свое мнение? Да вы что, рехнулись?! Это все равно, что носить в штанах ежа: попробуй сядь! Даже если тебе предложил присесть рядом сам король!.. – восклицала фигура в элегантном костюме, напоминавшая изысканными манерами то ли сенатора, то ли артиста…

– Нет, все-таки синее круглое лучше, чем белое квадратное, – с серьезным видом произнесло бессмыслицу некое существо. – Уж поверьте мне, я много лет занимаюсь наукой и знаю, что лучше…

– Никто не знает, что такое лучше, – сонно заметил Пустой…

– Слишком веселая музыка. Ищите крамолу, – пробубнил усатый жандарм…

И только Капрал молча слушал и взирал на своих единоутробных сородичей, в головах и туловищах которых не было даже мякины…

– «Ничего себе компания!» – весело и вместе с тем со страхом подумал Академик, но, успокоив себя мыслью, что сотворил эти существа ради науки, отправился докладывать о полном успехе Большому Мешку.

Беляне разрешили вставать. Сперва она робко ступала по навощенному паркету, стараясь держаться ближе к стене, чтобы успеть в случае чего опереться. Но с каждым днем робость все больше уступала место радости, ощущению счастья от того, что она уже сорок минут плавала в бассейне, ездила на велосипеде по дорожкам крытого стадиона, играла в теннис с молчаливым парнем, который сказал ей, что он спортивный врач. Перед ужином она прогуливалась по прекрасному парку, расположенному во внутреннем дворе клиники. Ей все еще не верилось, что сбылось такое чудо, что это не во сне, а наяву. Гуляя по аллеям, она понимала, что все в этой клинике – для избранных, что простой люд и мечтать не смеет сюда попасть. Ощущая, как под ногой хрустит гравий, Беляна вспоминала себя здоровой шестилетней девочкой, когда еще мать была жива; вспоминала, как вдвоем они ходили вдоль берега моря, собирая янтарь, выброшенный прибоем. И ей снова захотелось туда, к высоким зыбучим дюнам, на которых росли сосны; ветви их были уродливо изогнуты сильными ветрами, дувшими осенью и ранней весной со стороны залива. Ей хотелось поделиться радостью с отцом и с Нашим Соседом. Человек, полагала Беляна, не может да и не должен быть счастлив в одиночку, иначе это чувство померкнет или просто станет в тягость. Но визиты к ней были запрещены Академиком, и она оставалась наедине с собой и своими мыслями, с нетерпением ожидая дня, когда сможет покинуть клинику…

Однажды, возвращаясь с прогулки, Беляна решила подняться на свой этаж не лифтом, а пешком. Она легко одолела лестничные марши, весело считая ступеньки, и двинулась по коридору, но заметила, что ошиблась этажом. Обнаружила, когда была уже в конце коридора и из открытой в какое-то помещение двери услышала голоса. Разговаривали двое:

– Ерунда все это! Люди должны хотеть то, что им внушают! И тогда они будут уверены, что именно этого и желали. Так-то лучше.

– А кто знает, что лучше? – вяло спросил другой.

– Я! – ответил первый. – Ты кем хочешь быть?

– Никем.

– Ну и дурак!

– А зачем кем-то быть? Когда ты никто, с тебя и спросу нет. Если всем хорошо, тогда и тебе хорошо, если всем плохо, тогда тебе опять же хорошо: ведь не знаешь, что оно такое – «лучше», может, то самое «плохо» и есть «лучше», потому как худшему предела нет.

– Пустая твоя башка!

– А я и есть Пустой…

Беляна была удивлена этим разговором. Заглянув в дверь, она увидела, что в огромном, похожем на ангар зале прохаживаются, беседуя, два странных человека.

– А где все остальные наши? – спросил Пустой.

– В городе, где же им еще быть. Кто в ресторанах пляшет, кто в конторах протирает штаны, жандармы наводят порядок, разгоняют демонстрантов.

– Ты-то что собираешься делать, Капрал?

– Еще не решил, раздумываю.

– А мне бы поспать сейчас, – сонно сказал Пустой.

– Кто же тебе мешает? Влезай и спи. Умелец все предусмотрел.

– И то верно.

Они остановились, и Беляна ахнула: верхняя часть туловища Капрала откинулась, в нее влез Пустой, затем все стало на свое место, и Капрал продолжал раздумчиво вышагивать вдоль стены.

Потрясенная девушка тихонько отошла от двери, оглянулась, не обнаружил ли кто ее присутствия, и метнулась к лестнице, быстро взбежала на свой этаж, вошла в палату и опустилась в кресло. То, что ей открылось, ошеломило. Она знала, что отец ее великий мастер, он мог создавать куклы любого размера, полные внешнего сходства с живыми людьми, но чтобы они разговаривали и двигались!.. Беляна начинала догадываться, что это уже не заслуга отца, а кого-то другого. Однако кого и зачем?.. Ах, как не хватало ей сейчас отца, чтобы поговорить с ним откровенно, или Нашего Соседа, чтобы рассказать обо всем и узнать-его мнение на сей счет!..

На плече у Капрала Академик сделал маленький секретный замочек, единственный ключ от которого хранился теперь у Большого Мешка. Утром, отперев замочек, Большой Мешок выпускал всю рать на волю. К полуночи, когда куклы возвращались и снова влезали одна в другую, Большой Мешок запирал их ключом, лишая возможности выбраться из чрева друг друга: их надежно стерегла оболочка Капрала, который и сам оставался лишенным возможности передвигаться из-за тяжести ста девяноста девяти собратьев, покоившихся в его нутре.

Но целый день куклы были предоставлены самим себе. Смешавшись с горожанами, своими разговорами, поступками внушали людям, что возможности у всех равные, надо уметь только ими воспользоваться; что бедность – от лени, и завидовать богатым, зариться на их добро незачем, надо просто учиться у них делать деньги; что совесть – штука ненадежная, она мешает достичь успеха; что жалость и сочувствие только сбивают с толку, когда есть возможность ухватить кусок пожирнее или влезть в более высокое кресло; что от невежества больше проку, чем от образованности, поскольку оно высвобождает здоровые человеческие инстинкты, закрепощенные всякими древними правилами, заставляющими человека копошиться в себе, терять время на выяснение, что нравственно, а что безнравственно.

И только Капрал, прихватив Пустого, ходил по городу, присматривался ко всему, прислушивался, но молчал, не вступая ни с кем ни в какие беседы. Пустой плелся с ним рядом, сонно поглядывая по сторонам, иногда бормотал:

– Суетятся людишки. А зачем? Вон, демонстранты требуют работы. На что она им?

– Хотят лучше жить, – отвечал Капрал.

– А кто знает, как будет лучше? Никто. А зачем полиция их разгоняет?

– Тоже чтобы кому-то было лучше, – усмехнулся Капрал.

– А кто знает, что такое лучше? Никто, – снова пробубнил свое Пустой…

Однажды, смешавшись с толпой на людной улице, они потеряли друг друга. Был жаркий день. В скверах наряженные дамы прогуливали на поводках своих породистых псов, обвешанных медалями и решали очень важную проблему – какая нынче самая модная обувь: каблук спереди или сзади. Одна дама сообщила, что модно нынче носить обувь на два размера меньше. Ей никто не возразил: дама эта была женой секретаря помощника Большого Мешка, слыла законодательницей мод; на промтоварные базы привозили для нее все в единственном экземпляре: она не терпела, если кто-нибудь носил то, что и она.

Веселой стайкой шли студенты с лекции. Они обсуждали появление нового преподавателя физики, который заявил им, что дважды два – четыре и что это самое главное и единственное, что они должны усвоить. Все остальное мусор, которым забивать голову не следует. (Они не знали, что этот преподаватель – один из тех, кого создал Академик).

Возле кафе «Весенняя прохлада» толпилась очередь: здесь продавали прохладительные напитки и мороженое. Подъехал грузовик-фургон, рабочие начали выгружать бидоны с мороженым, сносили их в кафе. И тут Пустой заметил, как какой-то мужчина в темном костюме, в шляпе и в очках пробрался в фургон, стал открывать бидоны и сыпать в мороженое соль из большой пачки.

Проделав все это, он быстренько выбрался, воровато оглянулся и пошел своей дорогой. Пустой постоял, подумал, что надо бы предупредить рабочих и хозяина кафе, но решил, что это его не касается, и двинулся следом за мужчиной в темном костюме, в шляпе и в очках. Настиг его на углу, остановил:

– Слышь, – сказал Пустой, – мороженое-то сладкое, а ты в него соли насыпал. Это зачем?

– Затем, что мне вчера в ресторане кто-то наложил горчицы в компот, – ответил мужчина. – А ты что, пойдешь в кафе и оповестишь, что в мороженом соль?

– Это меня не касается, – пожал плечами Пустой.

– Правильно!

– Ты думаешь?

– Конечно.

– Ну и ладно, – Пустой поплелся дальше.

Вскоре он вышел на окраину города, в кварталы, где жила беднота. Возле фабрики под каменным забором сидело несколько человек в рабочих комбинезонах. Они обсуждали итоги последней забастовки, смачно ругали Большого Мешка, пускали по кругу единственную пачку сигарет и говорили, что если к осени не найдется работа, придется из города уезжать, подаваться куда-то на заработки.

И в это время с криком: «Пожар! Пожар! У Наладчика дом горит!» – прибежали, взбивая пыль босыми ногами, мальчишки. Рабочие подхватились, бросились в переулок, над которым вился темный дым. Когда Пустой добрался туда, он увидел, что дом не дом, но хибара какая-то горит, а вокруг народ с ведрами, качают из колонки воду, носят на пожарище, растаскивают баграми пылающие бревна, несколько человек метнулись в дверь дома, стали помогать хозяевам таскать скарб.

– А ты чего стоишь, рот разинул?! – пробегая с ведром, спросил у Пустого какой-то мужчина. – Помоги помпу заправить!

– Это меня не касается, – пожал плечами Пустой.

– Тогда вали отсюда!

– Зачем тушить? – спросил Пустой.

– Лучше не тушить, да?! – оторопел мужчина.

– А кто знает, как будет лучше, – сказал Пустой и, повернувшись, медленно подался прочь. Он шел и думал: «Господи, сколько хлопот люди себе устраивают: из-за соленого мороженого, из-за пожара. Лучше бы легли да поспали, жизнь должна идти сама по себе, а люди тоже сами по себе. И ничего не выяснять, потому что выяснить ничего нельзя…»