Текст книги "Леди не умирают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)
Глава 10. Живой читатель
Глава 10. Живой читатель
– К кому? – Молодой караульный перехватил алебарду.
– К хранителю государева архива, сударь. С визитом.
Катарина не собиралась просить. Лотти вчера уверяла, что в архив так не пускают, и была, конечно, права. С улицы и с просьбой не пускают никуда. А с визитом не просятся. С визитом приходят, называют, к кому, и ждут, пока о тебе доложат. Вот она и пришла на самый верх Керра, к дворцовой решётке, с компаньонкой и дворецким.
Молодой оглянулся на напарника. Напарник был тот же старик, у которого она спрашивала про Аурелей, и в седых усах у него висели сосульки. С той ночи они отросли.
– А, барышня, – узнал её старик. – Аурели-то ваши так и не приезжали. Я глядел.
Глядел. Выходит, все эти дни Аурелей в Керре ждали он да я.
– Благодарю вас, сударь. Сегодня я не к ним.
– В архив ей, – пояснил молодой. – Это у нас где?
– Под дровяным двором. Там Эгон сидит.
– А пускать туда можно?
Старик думал долго, и сосульки у него при этом покачивались.
– Не запрещали. Двадцать лет стою, а туда ещё никто не просился.
Я всю ночь готовилась к тому, что меня не пустят. А здесь и запрещать-то некому.
– Только не в эти ворота, барышня. Эти к государю. К Эгону вон туда, вдоль решётки, где возы с дровами. И вниз.
– Вниз?
– В подвал. Архив у нас в подвале.
«Леди не спускаются в подвалы».
В свой меня не пускали, госпожа Клотильда. Пойду хоть в государев.
Катарина кивнула караульным поверх шарфа и пошла вдоль решётки. Она узнала и залу, в которую шла месяц. Высокие окна во втором этаже заиндевели, и ни одна скрипка за ними не играла. Днём зала была как праздничная скатерть наутро, когда видно все пятна, и всё равно глядеть на неё было обидно. Четыре ночи назад она стояла под этими окнами, считала до трёх и не вошла. Сегодня ей надо было ниже, и она прошла мимо не считая.
– Барышня, – Лотти догнала её за углом, – а вы говорили, что войдёте сами. А нас пустили.
– Нас не пустили, Лотти. Нам показали дорогу. Дальше я вхожу сама.
Ворота дровяного двора стояли распахнутыми настежь, и в них въезжал воз с берёзой. В такой мороз дворец ел дрова возами и не разбирая, как Лотти пироги. Истопники в рогожных фартуках кололи, носили и складывали, и ни один не поднял головы на барышню с посохом и на гоблина с курицей под ливреей.
Четырнадцать лет Катарину учили входить, считая до трёх, держа подбородок и не глядя под ноги. К государю во дворец она входила первый раз в жизни, и входила мимо поленницы, и смотрела только вниз, как бы не наступить на полено.
– Вы только недолго там, – попросила Лотти. – Я ж не евши. И не спавши, полночи под окном возок гремел, с факелами. Хозяин говорит, к собору жрец какой-то важный приехал.
– Одним жрецом больше, Лотти. В Керре их нынче больше, чем гусей.
– А медь я хозяину утром всю высыпала, до последнего медяка! За одну ночь! И без щей!
– До субботы, Лотти. В субботу купец Хуго принесёт жалованье.
– И спросит, помер он или нет.
– Спросит. Затем и идём. Кто в Керре умер, тех записывают в книгу, а книга лежит здесь.
– А папа ваш?
Катарина перехватила посох повыше.
– А про папу я спрошу сама.
Сказать это было легче, чем сделать, и она пошла быстрее, пока не передумала.
Под навесом, между двумя поленницами, нашлась низкая окованная дверь, заметённая по порог щепой и снегом. Умбер отгрёб щепу ногой, потянул за кольцо и встал сбоку, как вставал у дверей столовой. За дверью были ступени. Они вели вниз, в темноту, и оттуда тянуло пылью, мышами и старой бумагой.
Ступеней оказалось много. Лотти сообщала на каждой, что тут ещё холодней, чем на прошлой, и к последней у неё кончились слова.
Подвал был длинный, под сводами, и освещали его только фонарь на столе и окошко под потолком, вровень с двором, где ходили ноги истопников. А вдоль стены, от пола до свода, лежала бумага. Катарина знала папин кабинет и знала кладовую Марты, и это было ни то ни другое. Связки, перетянутые бечёвкой, толстые и тонкие, лежали одна на другой, как бельё у дурной прачки, у которой что сняла последним, то и сверху. Верхние упирались в свод. В школе у Лотти не соврали, что накидано до потолка.
За столом, под фонарём, спал человек. На нём было три кафтана, один поверх другого, и перчатки с обрезанными пальцами, а голову он уронил на раскрытую книгу.
Лотти чихнула на весь подвал.
– Дрова выше! – крикнул человек, не открывая глаз. – Выше дрова! Двор наверху!
– Мы не с дровами, сударь.
Он открыл глаза и увидел посох, шарф до глаз, гоблина в ливрее и девицу, которая собиралась чихнуть ещё раз.
– Лотти, – напомнила Катарина.
– Леди Некромантка! – объявила Лотти и чихнула. – К вам! С визитом!
– Ко мне, – повторил человек. Он встал, и кафтаны встали вместе с ним. – Ко мне. Читать?
– Читать, сударь.
– Читатель, – выговорил он шёпотом, каким говорят «пожар». – Живой читатель!
Лотти за её плечом подавилась и закашлялась. Живой её давно никто не называл, и Катарина поблагодарила.
– Эгон! – Он поклонился быстро и низко. – Хранитель! Сорок лет при бумагах, барышня, и за сорок лет читали у меня трое. Двое померли. Третий был истопник.
Назвался сам, и напоминать не пришлось. Под дровами манеры лучше, чем на соборном крыльце.
– Только сперва запишитесь! У меня порядок: кто пришёл, того в книгу.
Он выдернул из-под стола книгу потоньше, сдул с неё пыль прямо на Лотти и раскрыл. Страница была почти чистая, только наверху, одна на весь лист, стояла запись «Истопник. Ошибся дверью».
– Десять зим тому, – сообщил Эгон с гордостью. – Он уйти хотел, а я его всё равно записал.
Чернила в чернильнице стояли бурым льдом. Катарина вынула карандаш, ярмарочный, и вывела строкой ниже: «К. Т., с компаньонкой и дворецким». После истопника она ещё не записывалась никогда.
Эгон тем временем разглядел Умбера. Он обошёл его кругом, присел, заглянул в лицо и показал на него пальцем, не дотронувшись.
– Это кто же у вас?.. Гоблин? Быть того не может. Их извели! У меня указ лежит!
– Сударь. – Катарина встала между ним и ливреей. – При моём дворецком об этом не говорят.
– Так ведь указ…
– И про указ не говорят.
Умбер глядел поверх хранителя, на связки, с таким лицом, будто их пересчитывал.
– Не всех, выходит, – прошептал Эгон и потёр руки. – Надо будет приписать.
Потом он вспомнил, с чего начали.
– Некромантка – это которые по покойникам? Так вам книгу умерших! Вот она, я на ней сплю. То есть веду!
Книга лежала тут же, на столе, и Эгон развернул её к Катарине лучшим боком, будто блюдо с пирогом. Левая страница была исписана сверху донизу, и в каждой строке стояли имя, улица и отчего умер. Последним шёл пивовар из-за реки, «от живота». Под пивоваром стояла черта и два слова: «Ярмарка осенняя». А всю правую страницу занимал столбик, суббота за субботой, одним и тем же старательным почерком: «Умерших нет». «Умерших нет». «Умерших нет».
– Раньше из собора по субботам несли список, – объяснил Эгон. – С ярмарки не несут. Говорят, чудо, некого. А я пишу. Суббота пришла, значит, пиши. В мор писал, и в чудо пишу, книге всё едино.
Катарина глядела на столбик. Купца Хуго в нём не было. Не было кровельщика, который упал с конька, не было парня с моста и бабки Иды. Она знала их в лицо, знала, у кого дыра под рубахой и у кого шея набок, а в государевой книге против каждой субботы стояло «нет».
– Как же нет? – Лотти сунулась ей под локоть. – А купец? А который с крыши?..
– Лотти.
– …Который с крыши, тот, может, и не падал, – докончила Лотти.
– Кто упал? – оживился Эгон. – Кого вписать?
– Никого, сударь. У вас всё записано.
В субботу я так и скажу купцу Хуго. В государевой книге умерших вас нет, сударь. И ведь ни слова не солгу. Какой стыд.
Оставалось второе, то самое, ради которого она спустилась под дрова, и как раз его хотелось отложить, на после книги, на после обеда, на завтра, на когда-нибудь потом. При чужих Катарина ни разу не произнесла в Керре свою фамилию и слышала её в этом городе от кукол чаще, чем от себя самой. А здесь оказалось можно хотя бы спросить о Тэрнах, как о посторонних. Отсюда наверх за сорок лет не поднялось ни слова.
Ну. Сама так сама.
– А теперь, сударь, мне нужно другое. – Катарина поставила посох перед собой. – Дом Тэрн. Всё, что о нём записано.
– Колдун! – обрадовался Эгон. – Вот его у меня ни разу не спросили. Зачем, когда его на площади за медяк показывают? А у меня он как был, так и записан.
– И где же он у вас записан?
– При Лотаре.
Лотар!
Она чуть не расцеловала хранителя прямо в кафтаны. Месяц назад солдат на дороге назвал ей государем какого-то Теобальда, и она объяснила это глушью. С тех пор имени её государя при ней не произнёс никто. Наконец-то хоть один человек в королевстве выговорил как надо.
– При государе Лотаре, – повторила Катарина с удовольствием. – Вот именно, сударь. При нём.
– Только он у меня глубоко.
Эгон подвёл её к стене и задрал голову.
– Порядок у меня простой. Что ни государь, то связка. Помер государь, я его завязал, положил, а следующего кладу сверху.
– А живого, сударь?
– Живой на столе. Теобальд пока не завязан. Под сводом отец его. А Лотар… – Он нагнулся и похлопал связку ниже своего колена. – Лотар вот.
От Лотара до свода было два её роста.
– А между ними?
– Государи. Семнадцать, один на другом.
Катарина с той ночи у решётки знала, что лет прошло много. Только «много» было всего лишь слово, и его можно было не додумывать. Она и не додумывала. А тут оно лежало связками, выше её головы, на каждой висела дощечка с именем, и останавливаться было негде. Ей вдруг ужасно захотелось наверх, к дровам.
Семнадцать государей. И все лежат на нём.
– Умбер, – распорядилась она. – Государей снять.
– Сами?! – Эгон схватился за ближнюю связку. – Я стремянку принесу, у меня спина… Он же их уронит!
– Мой дворецкий за тридцать лет не уронил ни одной тарелки, сударь. Государей он донесёт.
Государей снимали до полудня.
Умбер стоял на стремянке, прямой, как у буфета, и подавал связки вниз по одной. Мешок он оставил у стула хозяйки, а курица ездила вверх и вниз вместе с ним, под ливреей.
Эгон держал стремянку и называл каждого, сколько лет сидел и чем был хорош. Он отдал Лотти верхний кафтан, едва та в третий раз помянула холод, и остался в двух. Лотти, прислонив посох к стене, принимала государя на руки, загибала палец и клала в проходе, одного за другим. А Катарина сидела за столом с карандашом и записывала годы столбиком, на листке, который Эгон оторвал ей от чистой страницы.
Первым сняли отца нынешнего государя. Он был толст, тридцать семь лет на две ладони бумаги, и Умбер принял его двумя руками, как блюдо с гусем.
– Вот был государь! – Эгон погладил связку. – А Теобальд за двадцать три года и ладони не исписал. Тихое царствование, скука.
Катарина записала наверху «двадцать три», а ниже «тридцать семь».
Прежде она знала одного государя, и того по разговорам за папиным столом, где о нём говорили часто и с осторожностью. Оказалось, что государь – это связка. Одного несут на двух руках, другого под мышкой, после каждого остаётся дощечка с числом, и Лотти загибает палец. От связок шла пыль, сухая, как мука, и Лотти чихала на каждом государе, а Эгон через одного. Катарина не чихнула ни разу.
– А вы не чихаете, – заметил Эгон с уважением. – Сорок лет жду человека, который не чихает на мои бумаги!
– Гувернантка не позволяла, сударь.
– А у меня гувернантки не было! – Лотти чихнула и загнула палец.
Умбер снял пятого государя двумя пальцами. В связке был один лист, и тот объеденный с угла.
– Рупрехт Недолгий, – вздохнул Эгон. – Год без малого. Сел, занемог, и всё. Его и мыши не доели, нечего было.
– Его считать? – усомнилась Лотти.
– Считать, Лотти. Он был недолго, но был государь.
Из седьмой связки торчал лист с картинкой. Эгон выдернул его раньше, чем Катарина его разглядела, и поднял к фонарю. На листе был нарисован кто-то маленький, ушастый, с большими глазами, и поперёк него шла печать.
– Вот! Я ж говорил: указ! «Извести до последнего». Ему полтораста лет. Желаете?
– Не желаем, сударь.
Катарина взяла у него лист, не взглянув на стремянку, и положила на стол картинкой вниз, под свой столбик. Кое о чём в доме Тэрн молчали при детях. Об этом она решила молчать при дворецком.
Умбер на стремянке в эту минуту очень внимательно изучал свод.
– А я всё-таки припишу, – пообещал Эгон шёпотом. – «Не всех. Одного видел сам».
– Припишите, сударь. Только молча.
Пальцы у Лотти кончились на десятом государе.
– Барышня, дайте ваши!
Она схватила Катарину за правую руку и загнула на ней мизинец, прямо поверх карандаша. Ладони у Лотти озябли, а для Катарины всё равно были горячие, и тепло прошло сквозь перчатку до костяшек. Чужой горячей рукой по собственным пальцам Катарина государей ещё не считала.
– Левую не трогайте, Лотти. Там всё пришито в обрез.
На правой уместилось пятеро, и последние числа Катарина выводила кулаком, по-детски. Лотти держала двух оставшихся государей в голове и носила связки, шевеля губами.
Умбер один не поднял семнадцатого. Связка была толще всех, в обхват, и Эгон бросил стремянку и подхватил её с другого края.
– Зигмунд Старый! Пятьдесят один год! Мальчиком посадили, стариком схоронили. Сын Лотара.
Сын Лотара, наследник. Катарина не видела его ни разу, но в росписи свадьбы, которую прислали из Керра, ему назначалось нести за невестой шлейф, и она заранее боялась, что он на него наступит. Он не наступил. Он вырос, просидел на престоле пятьдесят один год и умер, и теперь его проносили мимо неё вдвоём, в серой от пыли бечёвке.
Она записала «пятьдесят один».
Под Зигмундом лежала та самая связка, где был записан дом Тэрн, и до неё можно было достать с пола. Умбер слез со стремянки. Он не стал поднимать связку, а наклонился и вытер дощечку рукавом.
Рукавом ливреи!
На дощечке стояло: «Лотар. Тридцать девять лет».
Свадьбу назначили на тридцатое лето государя Лотара. Так стояло в приглашениях, а приглашения Катарина надписывала сама и к концу стопки возненавидела слово «лето». Государь, значит, правил ещё девять лет. Уже без неё.
Внизу столбика она дописала «девять».
– Вы считайте, считайте! – Эгон вытер руки о полу. – А я каши принесу. У меня в каморке каша на жаровне, с салом. Девица у вас вся синяя.
– С салом! – Лотти разом забыла двух государей, которых держала в голове.
Эгон убежал в дальний конец подвала, и за ним хлопнула дверь.
Столбик вышел длинный. Катарина сложила его снизу вверх, как Марта сводила кухонную книгу за месяц, потом сверху вниз, для верности. Сошлось и так, и так.
– Четыреста тринадцать.
Лотти открыла рот и ничего не сказала.
Четыреста тринадцать лет. Она выпила липовый чай, уснула и проснулась в сосновом ящике, и все они уместились между «уснула» и «проснулась», а она не заметила ни единой ночи. Ни сна, ни холода, ни того, как над ней срастался дёрн. Семнадцать государей успели сесть, поцарствовать и лечь в связку, пока она спала в дорожном платье.
Ей было четыреста тридцать четыре года, и она сидела под дровяным двором с ярмарочным карандашом в руке.
«Леди не называют своих лет».
Вы уверяли, что в двадцать один девица засиделась, госпожа Клотильда. Хотела бы я послушать, что вы скажете теперь.
Лорд Аурель умер. Это она знала и раньше, а теперь выходило, что умер он лет четыреста тому, и уж наверное в собственной постели. И леди Гортензия следом. Шляпы она не снимала даже за столом, а сняла ли напоследок, теперь не спросишь. Катарина шла к ним от самого кладбища, пешком, с курицей, чтобы поглядеть им в лицо, а они не подождали каких-то четырёх веков.
Умерли, не дождавшись. Какие же невоспитанные люди!
Мысль должна была её повеселить, но прозвучала пусто. Снова эта пустота внутри. Только теперь она ощущалась ещё острее.
– Барышня, – зашептала Лотти, хотя, кроме них, в подвале никого не было. – Так это вам сколько же?
– Четыреста тридцать четыре, Лотти.
– Ой. – Лотти оглядела её от шарфа до подола. – А не скажешь! Я ж говорила: четыреста! Мне бабушка Ирма… А вы не поверили!
– Вы говорили: «Триста, а то и все четыреста».
– Ну так четыреста и есть! А тринадцать – это сдача.
Умбер стоял над связкой государя Лотара. Бечёвку на ней ещё никто не трогал. Рукав у него был серый от пыли, и чистить его он не стал.
Глава 11. Проверено. Врут
Глава 11. Проверено. Врут
Каша была ячменная, с салом, в глиняной миске, и пахла на весь архив. Лотти ела её, сидя на отце нынешнего государя. На Зигмунда Эгон садиться не велел, Зигмунда подточили мыши.
Хранитель развязал Лотара сам. Бечёвка рассыпалась у него в пальцах. Сверху в связке лежала книга в доске и коже, под ней листы, сшитые по нескольку.
– Хроника, – объявил Эгон и раскрыл книгу. – А в листах опись, что у колдуна в доме взяли. Только хроника трудная. Старое письмо. Я сам его читаю по складам, а где и по догадке.
Катарина взяла у него книгу, в которой был записан папа. Писали в ней так, как учили писать её саму, с тем же росчерком у заглавных букв, из-за которого гувернантка заставляла переписывать лист, если он выходил вялым.
– «В тридцатое лето государя Лотара…» – прочла она вслух и не запнулась.
– Вы это читаете?! Как по писаному!
«В моё время так писали все», – чуть не ответила Катарина. Сказала она другое:
– Меня так учили, сударь.
«В моё время». Так начинали тётушки, и я дала слово, что от меня этого не услышат. Продержалась четыреста тринадцать лет.
Она читала вслух, для Лотти и для Умбера. В тот год случилось три события, и писец поставил их подряд. В предгорьях побило градом рожь. Под Керром пала треть овец. А за семь дней до свадьбы, назначенной в Керре, «младшая дочь Корвена Тэрна, колдуна, девица Катарина, бежала из отцовского дома с конюхом и увезла столовое серебро».
Вот и я. Между градом и овцами.
С конюхом она смирилась. Про конюха пели, конюха играли куклы, и Катарина за эту неделю к нему почти привыкла.
– Серебро!
– Чего серебро? – Лотти подняла голову от миски.
– Столовое, Лотти. Двадцать четыре ложки, двадцать четыре вилки, ножи, супница и половник. Здесь написано, что эта девица увезла их с собой. Ночью. Верхом. За спиной у конюха.
– Тяжело ж, – оценила Лотти. – И звенит.
– Вот именно!
– Близко вы это к сердцу берёте, – удивился Эгон. – Чужое ведь серебро.
– Я вела хозяйство, сударь. Я знаю, сколько весит половник.
С конюхом – это позор. Но обокрасть собственный буфет? Это серебро я пересчитывала каждую субботу, с Мартой, по одной ложке.
Следующую строку она прочла тише.
– «Государь повелел Тэрну в месячный срок сыскать дочь и поставить её перед домом Аурель. Тэрн дочери не сыскал».
На этой строке Катарина остановилась. Папа искал её целый месяц. Он и перочинный нож искал по всему дому, пока тот лежал у него в кармане, а тут ему дали месяц и целое королевство. Над ней в это время лежал старый дёрн, сросшийся, без единого надреза, и выложили его затем, чтобы не нашёл даже тот, кто станет искать. Она поняла это в первое же утро, над собственной ямой. В то утро она ещё думала, что до дома два дня каретой.
Он искал. А я спала, как последняя соня.
– Барышня? – шепнула Лотти.
– Читаю, Лотти. «Тогда государь отдал земли Тэрна дому Аурель. Тэрн земель не отдал».
Эта строчка понравилась ей больше. В ней был весь папа, который и солонку за столом отдавал не сразу, потому что думал о другом.
– «Три лета шла война. Кто падал на земле колдуна, свой или чужой, вставал в его войске».
– Как у нас! – Лотти шептала ей прямо в шарф. – Упал и встал!
– Как у нас, – так же тихо ответила Катарина. – Перстень был у него на руке.
Только в Керре упавшие торговали сукном и крыли крыши, а там они шли воевать. Верить ли этому, Катарина не знала, ведь про папу писали те же люди, что и про серебро.
– «На четвёртое лето войско государя и дома Аурель обложило дом колдуна в Тавеле».
– А Тавель – это что, город? – Лотти облизала ложку.
– Холм! – Эгон поднял палец в обрезанной перчатке. – Колдун сидел на холме, а холм звался Тавель. И дом по холму звали так же.
Катарина выслушала это с вежливым интересом, какого заслуживал чужой дом. Месяц она говорила «дома» и ни разу не назвала его по имени. Зачем дому имя, когда он один? На старом языке, которым гувернантка изводила её в детской, «тавель» значило «тихий». Дома и было тихо, особенно внизу.
– «Колдун сошёл в подвал своего дома, и в тот же час его мёртвые легли, где стояли, все до одного».
Ну разумеется. Вокруг дома войско, а папа ушёл в подвал. Он и от гостей туда уходил.
– Легли! – Лотти привстала с государя. – Разом! Как куклы!
– Тут хроника заодно с комедией. Только в комедии перстень с колдуна тянет жених, а здесь к нему не подошёл никто. Сошёл в подвал, и они легли.
Вчера ночью она только догадывалась, что папа расстался с перстнем сам, раз чужой руке перстень не поддаётся и никто другой не сумел бы его снять. Хроника сказала то же самое и сама не заметила. Папа ничего не снимал раньше времени, и раз снял, значит, доделал. Теперь Катарина знала, что он доделывал. Он остановил войну. Один, из подвала, никого не спросив, и это было ужасно на него похоже.
Легли в тот же час, все до одного. Значит, так будет и в Керре, если снять перстень с отца Клеменса.
Не тряпки на ширме. Кровельщик Вернер, который в этот час наверняка сидит на чьей-нибудь крыше.
Дальше шло всего две строки.
– «Из подвала колдун не вышел. Дом в Тавеле срыт до камня, подвал заложен и опечатан».
Умбер у стены поправил связку, которая и без него лежала как надо.
Не вышел. Он и к ужину не выходил, и к завтраку. Это ещё ничего не значит.
Она перевернула страницу раньше, чем строчка успела сказать ей что-нибудь ещё. На обороте стояло одно: «О землях Тэрна и о старшей его дочери смотри в книге следующей».
Ирис.
Ирис срезала астры не тем ножом и горничных просила, вместо того чтобы велеть. Она и шаль вечно забывала, и в последний вечер вышла провожать гостей без неё. Куда делась Ирис, когда дом срыли до камня?
– Сударь. Следующую книгу.
Эгон сник всеми кафтанами.
– Следующей нету. То есть она есть! Она у переплётчика. Мыши ей корешок отъели, листы на пол сыпались, я её осенью еле вытянул сбоку и отдал.
– И когда он её вернёт?
– К оттепели, говорит.
– С осени до оттепели? Одну книгу?
– Я ему то же самое! А он: куда спешить, Эгон, мы теперь не помираем, успеется.
Прекрасно. Этак в Керре скоро обед начнут подавать к ужину.
Катарина закрыла хронику и подержала на ней ладонь.
– Тогда опись, сударь.
Опись была на трёх листах, сшитых по краю. Сверху стояло: «Опись взятого в доме колдуна Тэрна, в Тавеле, перед тем как дом срыли».
Писец шёл по дому, как ходят гости, из передней в гостиную, из гостиной в столовую. Катарина шла за ним по строчке, с пальцем, как принимала кладовую после большой стирки. Вешалка дубовая, подставка для тростей. Здесь Бертольд принимал плащи.
В гостиной писец пересчитал кресла и не заметил, что у третьего подпилена ножка и что его всегда ставили к стене. Лестницу с собой не унесёшь, и писец её не описал вовсе. А она в последний вечер сидела там на ступеньке, сняв перчатки. Второй раз за два дня её водили по собственному дому, и опять чужие.
В столовой он был обстоятелен. «Стол дубовый на двадцать четыре персоны. Ложек серебряных двадцать четыре. Вилок двадцать четыре. Ножей двадцать четыре. Супница с крышкой одна. Половник серебряный один. Взято в казну».
Катарина прочла это дважды. Потом раскрыла хронику на граде и овцах, положила рядом и прочла в третий раз.
– Сударь. В хронике у вас серебро увезено. А в описи оно всё в буфете, до последней ложки, и половник при нём. Которой книге прикажете верить?
Эгон поглядел в одну, потом в другую. Потом опять в первую.
– Не сходится, – выговорил он и просиял. – Не сходится! Барышня, их же никто не сверял! Четыреста лет в одной связке пролежали, и никто!
– Я сверила.
– И что же выходит?
– Врут, сударь.
Сказать это вслух, в государевом архиве, оказалось приятнее, чем она ждала, и Катарина выпрямилась.
– Не найдётся ли у вас пера и чернил? Это надо записать.
– В хронику?! – Эгон заслонил книгу собой.
– В мою тетрадь, сударь. В вашей я ничего не трону.
– Чернила я отогрею! За пазухой, живо! И перо очиню свежее!
Он схватил чернильницу и убежал в каморку.
– Так вы ж его не брали! – возмутилась Лотти, едва хлопнула дверь. – Серебро-то!
– Не брала, Лотти. Теперь это записано у них же.
Дальше она читала уже для себя.
«Салфеток столовых, с вензелем, двадцать три. Сожжено».
Двадцать четыре! Она сама перекладывала их в то утро, все до одной, чтобы угол глядел на прибор. Катарина придержала лист левой рукой, чтобы ткнуть в строчку пальцем, и увидела вензель.
Двадцать четвёртая сидела у неё на руке. Умбер унёс её из столовой во внутреннем кармане ливреи, пронёс всю дорогу, обвязывал ею хозяйке кисть, а потом сшил в перчатку суровой ниткой, вензелем наружу.
Умбер смотрел в свод.
Опись верная. Столовое бельё из дома Тэрн увезли. Только не дочь, а дворецкий.
Остальные двадцать три сожгли. В её комнате «сожжено» стояло против каждой строки, и платьев там набралось одиннадцать.
Двенадцатое на мне. И двадцать четвёртая на мне. Из всего, что было в доме наверху, уцелело только то, что положили ко мне в гроб. Платье, салфетка и дворецкий.
Писец поднялся в папин кабинет. «Стол, кресло, перьев гусиных связка. На полке платок шёлковый, чёрный. Под платком пусто».
Под этим платком всё её детство стояла вещь, о которой при детях в доме молчали. Писец был честный и записал платок, а заодно и то, что под ним ничего нет. Значит, когда он вошёл, её там уже не было.
– Умбер. – Катарина глядела в опись. – Мне четыреста тридцать четыре года. При мне уже можно.
Умбер промолчал и на это. Свод он к этому времени знал наизусть.
Хорошо. Но я спросила.
Последняя строка описи была короче прочих.
«Подвал не описан. Вниз не сошёл никто. Дверь заложена камнем и опечатана. На двери, на гвозде, лист руки колдуна. Не снят».
Не сошёл никто. Войско обложило дом, срыло его до камня, а в подвал не спустилось. Папа и раньше никого туда не пускал.
Потом она прочла про гвоздь.
– Умбер. Лист.
Умбер достал тетрадь из мешка, вынул лист, который ехал между страницами, и подал за края. Катарина положила его рядом с описью. Лист был бурый, ломкий, без верха, и строчки съезжали к углу. А в самом низу, наискось, было приписано: «К ужину не ждать».
Вчера за него отдали медяк. Она думала, что купила одну из папиных записок, каких на той двери перевисело без счёта, а купила последнюю. Папа написал её, повесил на гвоздь и сошёл вниз, как сходил всю жизнь. Вокруг дома стояло войско, и суп в тот день едва ли кто-нибудь варил.
Дома записку снимал с гвоздя Умбер. А в тот день Умбер четвёртый год лежал у неё в ногах, под чужим дёрном, и снимать записку было некому. И записка осталась висеть. Дом срыли, дверь заложили камнем, наверху сменялись государи, все семнадцать, а записка на гвозде всё просила не ждать его к столу. Сняли её чужие, с лопатами, и понесли на лоток.
Вот где вы задержались, папа.
Умбер взял лист со стола. Он взял его двумя пальцами за оборванный верх, как берут с гвоздя. Потом повернулся и понёс. До кухни отсюда было не дойти. Он сделал два шага и подал записку хозяйке.
– Благодарю, Умбер. – Катарина приняла её обеими руками. – Суп можно снять с огня. Он не придёт.
Умбер постоял, потом провёл обеими ладонями по воздуху, сверху донизу, как разглаживают скатерть. Этим движением он проводил мастера Фолька.
Лотти давно не жевала. Она слезла с государя, подошла и взяла барышню за правую руку обеими своими, тёплыми от миски.
– Барышня. А он там… до сих пор?
– До сих пор, Лотти.
– И мы к нему пойдём?
– Пойдём. Когда я узнаю дорогу. И когда в Керре не останется его дел.
– Каких дел?
– Перстень, Лотти. Папа снял его, чтобы война кончилась. А перстень выкопали и надели заново, и он опять держит тех, кто не просил. Разбираться с этим, выходит, мне.
– Вам одной?
– Других Тэрнов в Керре нет.
Умбер принял у неё лист и убрал сам, и не в мешок, а во внутренний карман ливреи, туда, где от самого дома ехала салфетка.
Эгон вернулся бегом, с чернильницей за пазухой и с пером в кулаке.
– Отогрел! И перо свежее, три испортил, четвёртое вышло.
Катарина раскрыла тетрадь мастера Фолька с конца. На последних листах он записывал, куда его звали и что там вышло. «Эльзен. Один, тихий». «Брекк. Не заплатили». Месяц назад, над этим самым списком, ей не хватало пера, чернил и права писать в чужой тетради. Право она с тех пор взяла сама, сперва угольком, потом карандашом. Теперь нашлось и остальное.
Она обмакнула перо и вывела под строкой о Кальде, как вывел бы он: «Керр. Архив государя. Проверено. Врут. К. Т.»
Чернила легли чёрные и жирные. Таких в этой тетради не было ни у одной из четырёх рук.
– «Врут», – прочла Лотти вверх ногами. – Это кто, барышня?
– Песня, комедия и государева хроника. В Керре про Тэрнов поют, показывают и пишут, Лотти, и везде у них младшая дочь сбегает с конюхом. Теперь это проверено.
– Хроника врёт, – согласился Эгон. – А опись у меня честная!
– Опись честная, сударь. На неё я и опиралась.
Он утешился, но ненадолго.
– Вы завтра приходите! Я вам до дна докопаю. Под Лотаром ещё одиннадцать государей, а под самым первым лежит то, что было до них. Тоненькая связка, про то, чьи были холмы, пока государей не завели. Холм колдуна, Тавель, там первым записан!
Первым. Разумеется, первым.
– Приду, сударь.
Окошко под потолком к этому времени посинело, и ноги истопников ходили в нём с фонарём. Наверху стукнула дверь, и по ступеням пошла палка.
Катарина знала эту палку. Нога у Анселя шла на поправку, и палка стучала теперь не на каждом шагу, а через один. На лестнице это было слышнее, чем на улице. За стену он не держался. Держаться за стены он умел так же плохо, как врать. Катарина слушала этот спуск и занималась делом. Она закрыла хронику, Умбер положил сверху опись, заглавием вниз, а указ о гоблинах и без того лежал картинкой вниз. А тетрадь закрыть было нельзя, пока в ней блестели чернила.
– Дрова вы… – начал Эгон по привычке и осёкся. – Ещё один?!
Ансель сошёл с последней ступени и только тогда поднял голову.
– Господин жрец, – сказала Катарина первой.
– Сударыня. – Он оглядел подвал, гору связок, Лотти в чужом кафтане. – Вы здесь.
– С утра.
Он пошёл к столу. Идти пришлось через государей. Лотти разложила их вдоль всего прохода, и Ансель обходил каждую связку, переставляя палку.
– Осторожнее, господин жрец. Вон тот, тонкий, правил всего год. Его легко не заметить.
Ансель посмотрел под ноги и обошёл Рупрехта Недолгого по стенке.
– Запишитесь! – Эгон уже нёс ему книгу и перо. – Вот тут, под барышней!




























