Текст книги "Леди не умирают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
Глава 6. Не берёт
Глава 6. Не берёт
Лотти шагала за палачом и ела крендель. На первом же углу она истратила на него медяк из утренней выручки и была совершенно счастлива. Купец Хуго держался рядом с Катариной, в лисьей шубе нараспашку, и рассказывал про сукно. Позади Умбер нёс мешок и курицу, а за Умбером, поодаль, трусили три кошки купца и серый кот.
Впереди палач, по правую руку купец, в хвосте коты. А вчера я въезжала в Керр на гусях и думала, что хуже некуда.
– Бранится ещё? – спросил Хуго у палача.
– Бранился, когда я уходил, – отозвался тот через плечо.
При свете Керр был ещё теснее, чем вчера вечером, и гораздо веселее, чем следует городу в такой мороз. На углу двое мужчин в одних рубахах боролись на снегу, и зрители бились об заклад. С крыши трёхэтажного дома мальчишки съезжали на заду прямо на мостовую, а мать одного из них стояла внизу и кричала не «слезай», а «шапку надень». Так ведут себя дети, когда гувернантка на все праздники уехала к сестре.
Мост был каменный, горбатый, и река под ним стояла подо льдом. На мосту собралась очередь, уже вторая за это утро и шумнее первой. Десяток парней в полушубках топтались у перил, хохотали и кидали медяки в шапку, которую держала девица с лентами.
– Это у нас с ярмарки забава, – объяснил Хуго. – Сперва с сараев прыгали, потом с городской стены. Теперь вон с моста. Кто с перил на лёд спрыгнет, тому шапка.
– С перил? – Лотти забыла про крендель. – Высоко же!
– Так на том и спор.
Парень в рыжем полушубке уже стоял на перилах. Он увидел посох, гоблина и барышню в шарфе и замахал обеими руками.
– Барышня! Глядите! У нас же не мрут!
И прыгнул.
Лёд под мостом хрустнул, и вместе со льдом хрустнуло что-то ещё, потише и суше. Парень полежал, раскинув руки, потом сел, потом встал на ноги. Голова у него лежала на левом плече, ухом к воротнику, как у кровельщика, только ниже.
– Во! И не больно!
На мосту засвистели, захлопали, и шапка с медяками поехала к нему вниз на верёвке.
Ему хлопают. Человек только что умер, а ему спускают шапку на верёвочке!
– Ой! А можно я?!
Лотти сунула крендель за пазуху и шагнула к перилам. Катарина схватила её за ворот раньше, чем вспомнила хоть одно правило, и держала крепко, правой рукой, на которую могла положиться.
– Лотти. Вы не прыгаете.
– Так не больно же! Они ж тут все встают!
– Нет.
– Да пускай прыгнет, барышня! – засмеялся Хуго. – Дело молодое. У нас…
Он поймал взгляд Катарины, тот же, каким она глядела на него вчера в переулке, и осёкся. Парень на льду придерживал голову рукой, чтобы смотреть вверх.
– А вы, барышня? Не желаете?
– Леди не прыгают с мостов, сударь.
– А чего?
– Юбка.
На мосту захохотали, и девица с шапкой громче всех.
За мостом Хуго свернул к своей лавке. На казни он не ходил. Раньше у него от них крутило живот, теперь не крутило, а привычка осталась. Жалованье он обещал носить по субботам. Кошки ушли за ним, все три, и серый кот, подумав, выбрал купца. Только теперь Катарина отпустила ворот Лотти.
– Барышня, ну чего вы? – Лотти потёрла шею. – Он же встал и пошёл! И купец вчера встал, и стражник на воротах. От них погребом тянет, а им всё нипочём!
Катарина придержала шаг, чтобы палач ушёл вперёд, и заговорила тихо, в шарф.
– Он умер, Лотти. Там, на льду. А встал уже покойником. Шея у него сломана и не срастётся. У тех, кто умер, ничего не срастается. На меня одну ниток ушло, как на бальное платье, вы сами видели.
– Так он же смеётся!
– И купец смеётся. И кровельщик. Они не знают, Лотти. Здесь умирают, как и всюду, только никто не ложится. Умер, встал в ту же минуту и пошёл дальше.
– А чего ж вы им не скажете?
– Скажу, и они пойдут с этим к жрецам. А жрецы таких жгут, Лотти. Сначала нужно разобраться, что это вообще такое и что за чудо охватило Керр.
Лотти прошла молча целых десять шагов.
– Это как кожемяка? В Кальде? У него тоже голова набок была.
– Нет. В кожемяке сидел чужой, а его самого там не было. А эти остались собой. Они только умерли.
– А коты?
– Коты нас отличают. За кем кот увязался, тот умер. Поэтому вы их с меня снимаете сразу, пока никто не заметил.
– А если б я прыгнула?
Катарина поправила ей сбившийся ворот.
– Вы бы встали, отряхнулись и крикнули мне «не больно». И не узнали бы, что умерли. Только есть вам с того дня расхотелось бы. Совсем. Вы у меня одна живая, Лотти. Здесь вы не прыгаете, не лазаете по крышам и не ходите ночью одна.
– А курица?
– Курице я тоже запрещаю.
Лотти шмыгнула носом, достала крендель и откусила сразу половину.
За рекой, на Соломенной площади, стояла виселица, помост с двумя столбами и перекладиной. Народу возле неё было немного. Кто приходил смотреть казнь в первый день, те давно насмотрелись и разошлись, а остались самые упорные, дюжины две, и они глядели вверх запросто, как глядят на трубочиста. Только стояльщик сидел к виселице спиной, на чурбаке, и ел из узелка. За погляд ему не платили.
На перекладине сидел кот. Под котом висел человек в одной рубахе, небритый, со связанными за спиной руками, и медленно поворачивался на верёвке к собору, к рынку, к толпе и опять к собору.
– Палач! – заорал он сверху, сдавленно, но на всю площадь. – Где тебя носит?! Поверни меня к рынку, там хоть люди ходят!
– Виси смирно, – буркнул палач.
Нет, вы посмотрите на него. Его повесили, а он распоряжается.
У помоста, между двумя стражниками, притопывал судья в волчьей шубе, с жезлом под мышкой, и нос у него был синий. Он оглядел Катарину от шарфа до подола.
– Привёл? Это и есть знаток? Молода слишком.
Три дня он глядел на этого человека и ничего не разглядел. А молода, выходит, я.
– Лотти. Представьте меня.
Лотти наспех дожевала крендель.
– Леди Некромантка! – объявила она помосту, судье и висельнику. – Которая в Линде…
– Ротгер, – перебили сверху. – Душегуб. Кланяться не могу, не обессудьте.
Катарина обошла помост кругом, не спеша, и смотреть ей никто не мешал. Верёвка была затянута у Ротгера под ухом и врезалась в шею по самый узел, босые ноги не доставали до досок на добрый локоть, и на таком морозе, в одной рубахе, он ни разу не поёжился. Кот на перекладине не сводил с него глаз.
– Больно вам, сударь?
– Скучно мне! Верёвка держит, и всё. Третий день на этот собор гляжу.
– Снять его я не могу, приговор не исполнен. – Судья переложил жезл под другую мышку. – Держать до весны тоже не могу. Виселица в городе одна, а на будущей неделе у меня конокрад. Говорите, знаток. Помрёт он?
Умбер тем временем осмотрел узел, которым верёвка была привязана к столбу, и остался узлом доволен.
– Сударь, он повешен. Верёвка затянута, узел на месте, висит он третий день, при народе. Всё, что виселица может сделать с человеком, она с ним сделала, и сделала в первую минуту. Больше она ему ничего не прибавит, провиси он хоть до весны.
– Так он же не помер!
– Этого я не говорила, сударь. Я говорю, что приговор исполнен. А что он после этого разговаривает, так в Керре с осени разговаривают все.
Судья пожевал губами. Толпа у помоста загудела, и в гуле Катарина разобрала «чудо» и «даже душегуба милует».
– Выходит, вешать его дальше без толку?
– Без всякого, сударь.
– Снимай, – велел судья палачу. – И в холодную его, до завтра. Мне надо подумать, что у нас теперь считать за «пока не умрёт».
Палач влез на помост, перехватил верёвку, спустил Ротгера на доски и снял с него петлю. Ротгер покрутил головой. След от верёвки у него на шее был тёмный и ровный, как от тесного воротника. Теперь он мог поклониться и поклонился.
– Благодарствую, леди. С меня причитается.
– С вас причитается, сударь, только не мне. У приказчика, которого вы зарезали, осталась родня.
Ротгер перестал улыбаться. Стражники повели его с площади, а кот спрыгнул с перекладины и пошёл за ними. Палач смотал верёвку, отхватил ножом кусок в ладонь длиной и с поклоном протянул Катарине.
– От меня, леди. На счастье.
– Это ж верёвка! – возмутилась Лотти.
– Бери, не морщись. Верёвку с висельника у меня раскупают по кусочку, в палец длиной, по два медяка. От зубной боли, от сглазу и чтоб в торговле везло.
Лотти поглядела на верёвку по-новому, забрала её и спрятала за пазуху, к щепе и салу.
– И этого не взял!
Кто-то кричал у самого помоста, в первом ряду, тонким злым голосом. Там стояла старуха в чёрном платке, маленькая и сухая, и у её валенок сидела трёхцветная кошка. Старуха грозила клюкой не Ротгеру и не судье, а небу над собором.
– Душегуба! На верёвке, по приговору, при народе, и того не взял! Ты что ж там, двери запер?! Я десять лет прошусь! Десять лет!
В толпе засмеялись, не зло, по-соседски.
– Бабка Ида опять Создателя костерит, – объяснили Катарине сбоку. – Она на каждую казнь ходит. Глядит, как люди помирают.
– Глядела! Теперь и глядеть не на что!
Старуха опустила клюку, повернулась и упёрлась взглядом в посох. Глаза у неё были светлые и цепкие.
– Некромантка? Которая покойников кладёт?
– Упокаиваю, сударыня.
– Вот и пойдём. Меня положишь. Я тут рядом живу.
Она взяла Катарину за рукав, за правый, целый.
Меня ведут за рукав. Как маленькую.
– Сударыня, я упокаиваю только тех, кто умер.
– А я, по-твоему, десять лет что делаю?! Помираю! Не берёт!
Лотти принюхалась и подняла на барышню глаза. Молчать при людях её за эту дорогу выучили, и говорить она ничего не стала.
Катарина пошла за старухой. На умерших Керра она с утра нагляделась, а знака не пробовала ещё ни на одном.
Ида жила за Соломенной площадью, в доме в два окна. Внутри пахло пирогом и сухой полынью, и на кровати у печи спали кошки.
– Брысь, – велела кошкам Ида, и ни одна не двинулась. – С ярмарки ко мне ходят, со всей улицы. Мёдом я, что ли, намазана?
У печи молодая женщина в переднике вынимала пирог. Она обернулась на гостей, и противень остановился у неё на полдороге к столу. Ида на неё даже не поглядела.
– Хильда, внукова жена. Внук с обозом ушёл до весны, вся моя родня нынче у печи стоит. Пирог поминальный. Каждую субботу печёт, и каждое воскресенье сами же едим.
Ида подошла к сундуку у стены, откинула крышку и стала выкладывать на одеяло вещь за вещью, как выкладывают приданое.
– Рубаха. Сама ткала, сама шила, ни разу не надёвана. Платье. Я в нём венчалась, потом перешила, потом ещё раз перешила, усохла. Платок. Чулки. Туфли, в таких не ходят, в таких лежат. Свечей шесть. Полотно. Гроб в сенях стоит, дубовый, десять лет как куплен, Хильда в нём лук держит. Я позволила, луку от дуба ничего не делается, а места в доме нет.
Умбер подошёл к кровати. Он оглядел рубаху, платье и платок, разложенные в том порядке, в каком их надевают, и расправил на платье складку у ворота, одну. Нигде в Керре дворецкий дома Тэрн ещё не обходился одной складкой.
Катарина глядела на одеяло и не могла наглядеться. Её саму закопали ночью, наспех, в дорожном платье и в сосновом ящике, где сучки торчали перед самым носом, и на могиле не оставили ни доски, ни имени. А у этой старухи всё было сшито, выглажено и разложено, свечи припасены, гроб куплен, и даже лук в гробу лежал с позволения. Так готовят большой приём, загодя, с запасом, предупредив всю родню. Не ехал только гость, ради которого всё затевалось.
Ида села на край кровати, между кошками.
– А я всё хожу. После ярмарки у колодца поскользнулась, затылком о сруб. Ну, думаю, слава Создателю, дождалась. Полежала. Встала. И с того дня ни разу не кольнуло! Спина сорок лет болела, колени двадцать. Как рукой сняло! Как мне теперь помирать, леди, когда ничего не болит? От чего?
Хильда поставила противень, обтёрла ладони о передник и подошла к Катарине. Она говорила тихо, чтобы не слышала Ида, и Ида слышала каждое слово.
– Леди, вы уж сделайте ей, что она просит. Худого не будет, у нас теперь худого не бывает. А она, может, уймётся. Который год каждое воскресенье со всеми прощается.
Катарина попросила у неё минуту и вышла в сени, и Лотти с Умбером за ней. Умбер притворил дверь в комнату. В сенях стоял дубовый гроб, и пахло от него луком.
– Барышня, – зашептала Лотти, – она ж тоже. Я носом слышу.
– Я вижу, Лотти.
– А если знак возьмёт?
– Если возьмёт, в Керре скажут, что леди Некромантка уморила старуху. Первую с осени.
Катарина перехватила посох.
– Только она просит сама, Лотти, и просит того, что я умею. И мне надо знать, слушается ли здешнее чудо тетради. Возьмёт знак, значит, с чудом можно управиться по одному человеку, как мы упокаивали всю дорогу. А не возьмёт…
Что будет, если не возьмёт, она не придумала.
– Умбер. На улицу, за угол.
Умбер приотворил дверь, поклонился через порог, как кланялся бы хозяйке большого дома, и вышел на улицу. При этом знаке он в доме не оставался. Однажды на дороге знак вместо покойника взял его, а дворецкий у Катарины был один.
Катарина вернулась в комнату, к Хильде.
– Сударыня, этот знак берёт того, кого свои отпустили. Вы её отпускаете?
– Да хоть сейчас, прости Создатель!
Хильда сказала это от всей души, спохватилась и покраснела до самого платка.
– Ой. Бабушка, я ж не со зла…
– Правильно сказала, – отрезала Ида. – Десять лет жду, когда скажешь.
Хильда заплакала и засмеялась разом, в передник.
Отпустила. И подсказывать не пришлось.
Ида переоделась за занавеской, сама, и вышла одетая в смертное, в платье, перешитом дважды, в платке под подбородком и в туфлях, в каких лежат. Хильда переложила свечи и полотно на сундук. Ида легла поверх одеяла, вытянулась и сложила руки на груди. Кошки подвинулись и легли обратно, одна ей в ноги, другая под бок, третья на грудь, под сложенные руки.
– Брысь! Поминок ещё не объявляли!
Ида закрыла глаза.
– И пол мне не порти, я его к поминкам скоблила. Черти вон на той половице, щербатой, её всё одно менять.
Катарина начертила знак в ногах кровати, на щербатой половице, окованным концом посоха, сперва пять линий, первую слева, потом поперечную. Половица была сухая, линии легли чисто. Она выпрямилась и прочла не спеша:
– Distaw. Gorwedd. Cwsg. Gorffwys. Nos da.
В доме стало тихо. Хильда перестала всхлипывать, Лотти затаила дыхание, и в тишине урчала кошка на груди у Иды. Ида открыла один глаз.
– Ну?
Когда Дистау берёт, его линии белеют, все шесть разом. Эти лежали на половице, как легли, и ни одна не побелела.
Рука. В тетради на полях об этом написано, мелко и вежливо: «ты руку держишь высоко».
Катарина перехватила посох на ладонь ниже и начертила знак заново, на той же половице, рядом с первым. Ида зажмурилась покрепче, и Катарина прочла ещё раз, медленнее прежнего, выговаривая каждое слово до конца, как в детской под указкой гувернантки. Кошка на груди у Иды перевернулась на другой бок.
– Не берёт? – спросила Ида, не открывая глаз.
– Не берёт, сударыня.
Катарина стояла над царапинами и перебирала всё, чего требовала тетрадь. Родня отпустила, вслух и со слезами. Тело было на месте и лежало в лучшем платье. Половица сухая, линии целы, первая слева. Слова прочитаны как следует, два раза. За всю дорогу знак ни разу не отказал отпущенному.
Я всё сделала как надо, всё, до последней линии! Да что же это за город такой?
– И тебя не слушает.
Ида села на кровати, и кошка съехала у неё с груди на колени. Старуха не удивилась и не рассердилась. Она поправила платок и поглядела мимо Катарины, в окно, на колокольни собора.
– Я так и знала. Он там, наверху, никого не слушает. Я ведь не от обиды, леди. Я устала. Мои все там, и муж, и дочки обе, и сын. Я их сама хоронила, я знаю, кто где лежит, у меня и место рядом куплено. Хочу лечь.
Хильда отвернулась к печи.
– Я знаю, сударыня, – ответила Катарина.
– Знает она. Тебе лет-то сколько? Двадцать?
Ида слезла с кровати и ушла за занавеску, переодеваться обратно.
– Хильда, пирог режь, остынет. И девку накорми, она на него глядит, как кошка на сметану.
Лотти покраснела и от пирога не отказалась.
– А у вас, у господ, как помирают? – спросила Ида из-за занавески. – Тоже, поди, годами собираются?
– У нас не умирают, сударыня.
– Это как?
– Леди не умирают. Леди нас покидают.
Катарина услышала себя и узнала голос госпожи Клотильды, которая так диктовала, когда учила их с сестрой писать письма с соболезнованиями.
– Так пишут в письмах.
– Кого покидают?
– Общество.
– И куда деваются?
Катарина честно перебрала в памяти те письма. Куда леди деваются, не говорилось ни в одном.
– Этого не пишут.
– Ну и дуры, – заключила Ида и вышла из-за занавески в будничном платье.
А по мне писем не писали. По мне сложили песню, и в песне я не покинула общество, а сбежала с конюхом.
Ида сама проводила их до двери, с клюкой и с кошкой. На пороге Лотти замешкалась и поглядела на старуху с надеждой. Ида стукнула клюкой об пол.
– За что платить? Не положила.
– Не за что, сударыня, – согласилась Катарина.
Лотти прижала к груди кусок пирога в тряпице и вздохнула.
– Ты приходи. Может, с другого раза возьмёт.
– Приду, сударыня. Когда узнаю, кто вас не пускает.
Умбер ждал за углом, с мешком и курицей.
– Знак не взял, – сообщила ему Катарина, потому что рассказать это надо было кому-то, кто понимает. – Её отпустили, я прочла дважды. Он обязан был взять.
Умбер выслушал и поправил ей шарф, съехавший с лица. На улице хозяйке следовало быть закрытой до глаз.
– Значит, старуху держит не обида и не родня, – продолжала она уже для Лотти, – а что-то такое, чего в тетради нет. И оно сильнее тетради. Её, и кровельщика, и купца, и того парня на льду, и душегуба на верёвке, всех подряд, не разбирая. Она собралась, со всеми простилась, свои её отпустили, а её не пускают. Так гостей не держат ни в одном порядочном доме, Лотти.
– А кто держит?
– Не знаю.
Катарина поглядела поверх крыш, на колокольни.
– Только весь Керр с утра твердит мне одно: началось после ярмарки. А стражник вчера сказал, что у них не помирают молитвами отца Клеменса.
Кто бы вы ни были, сударь, вы держите чужую бабушку против её воли. Это невоспитанно, и я вам это скажу.
К вечеру в комнате под крышей, на сундуке у трубы, стояли столбики меди, всё, что набралось за утренний приём. Лотти складывала их, разбирала и складывала заново, потому что ей нравилось. За серебряный от Хуго она ещё утром выторговала у хозяина три ночи вперёд, со щами.
В сумерках мальчишка из лавки Хуго принёс свёрток. В свёртке лежал отрез тёмного сукна.
– Господин Хуго велел передать на словах, – отбарабанил мальчишка. – «На рукав, леди. А то срам глядеть».
– Это ж я сказала! Про его шубу!
Катарина развернула отрез на коленях. Сукно было плотное, ровное и подходило к платью почти в цвет.
Я зашила ему шубу, он прислал мне на рукав. Мы с покойным купцом Хуго обменялись любезностями.
Хозяин поднялся под крышу, едва мальчишка убежал, и постучал не ключами, а костяшками.
– Леди. К вам из собора.
«Леди». Утром я была барышня, которая платит курицей. Вот что делает с человеком один серебряный.
Из-за его спины вышел служка лет двенадцати, в рясе не по росту, красный от бега, и заговорил, едва отдышавшись.
– Леди Некромантка? Отец Клеменс просит вас завтра к обеду. В соборную трапезную, после полуденного звона. С гоблином, сказал, и с девицей.
Лотти уронила столбик меди.
– Меня? – переспросила Катарина.
– Он всех зовёт, кто к чуду приехал. Отцов со всего уезда который день кормит.
– Откуда же в соборе знают, что я приехала?
– Так с ночи знают! Прибежал один каяться, тощий, кричал, что человека зарезал, а тот пошёл, и что барышня с посохом при том стояла. А нынче вы, говорят, висельника с верёвки сняли.
– Висельника снял палач, сударь. Я смотрела.
– Так и передам. А вы придёте?
В гости её за всю жизнь возили четырежды, и всякий раз к соседям, в карете, с папой и с гувернанткой. А тут приглашение принёс служка в чужой рясе, и звали её саму, по званию, через посыльного! Там будет стол, и скатерть, и хозяин во главе стола. И сотня жрецов по обе руки, и перед каждым тарелка, и перед ней тарелка.
В настоящих гостях, со скатертью, она после смерти была один раз. Там ужинали вчетвером, хозяин говорил без умолку, и Лотти успела поменяться с ней тарелками.
А в трапезной жрецов будет полный стол, и съехались они в Керр затем, чтобы судить чудо, так что глядеть будут во все глаза. Лотти посадят на другой конец. Разглядят за столом покойницу, и обед кончится костром.
Суп я сумею. А что подают после супа?
– Передайте отцу Клеменсу, что я благодарю и буду.
Служка поклонился ей, потом, помедлив, гоблину и убежал вниз через две ступеньки. Хозяин ушёл за ним, оглядываясь на сукно.
Лотти вскочила, и второй столбик меди поехал за первым.
– К жрецам?! Барышня! Их же там полный собор! А вы не едите! А у вас пару…
– Лотти.
Лотти прихлопнула рот обеими руками.
Катарина сложила сукно вдвое и примерила к локтю.
– Там обед, Лотти. Со скатертью. И там человек, от которого, говорят, пошло всё чудо. Старуху не пускают, знак не берёт. Я хочу посмотреть на того, кто так молится.
– А господин жрец там будет?
– Господин жрец ходит по дворам и спрашивает, кто умер. Должен же он где-то обедать.
Пусть лучше увидит меня за столом, чем на возу с гусями.
Умбер уже снимал ливрею. За кипятком на кухню сбегала Лотти. Умбер сдвинул её медь на край сундука, расстелил на крышке ливрею, накрыл мокрой тряпицей, взял чайник за ручку, через рукав рубахи, и повёл его дном по тряпице, от ворота к полам, не спеша, как дома водил утюгом. От зелёного сукна пошёл пар.
Катарина вдела нитку. Рукав надо было выкроить, пришить к обгоревшему краю и посадить на манжету, и на всё это у неё была ночь, длинная, как все её ночи.
Завтра дом Тэрн шёл в собор, и идти туда следовало выглаженным.
За окном ударили в колокола. В Керре благодарили Создателя за чудо. Вчера она слушала этот звон с воза и спрашивала стражника, не праздник ли. Сегодня она знала, что за такое не благодарят.
Оставалось придумать, как отобедать у святого человека и не съесть ни куска.




























