444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 10)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Ансель прочёл про истопника, потом её «К. Т.» и написал ниже: «Ансель, жрец. За книгой». Десять зим в этой книге не было никого, а теперь стояли двое, один под другим.

– Мне нужна книга умерших, – обратился он к хранителю. – С осенней ярмарки по нынешний день. Отец Гедеон приехал ночью. В соборе списков с ярмарки нет, и он велел взять государеву.

Вот кто гремел ночью под окном у Лотти. Утром Катарина сочла, что одним жрецом больше.

– И вам её! – Эгон подвинул к нему книгу умерших. – Барышня с неё начала!

Ансель поглядел на Катарину. Потом прислонил палку к столу, нагнулся над книгой и стал читать. Читать было недолго.

– Здесь на каждой строке «Умерших нет».

– Суббота за субботой, – подтвердил Эгон.

Ансель поднял глаза от книги и увидел рядом тетрадь, раскрытую на свежей строке.

– «Проверено. Врут», – прочёл он. – Это про что?

– Про одну старую книгу, господин жрец. Я сверила её с описью, и они не сошлись.

Он это обдумал. Потом показал подбородком на книгу умерших перед собой.

– А эту вы сверяли?

Она сверяла её с купцом Хуго, с кровельщиком, с бабкой Идой, и не сошлось ни разу. Сказать ему это хотелось ужасно, и Катарина взялась за край стола. Во всём Керре он один обходил дворы и спрашивал, и спросил он её.

– На соборном крыльце, господин жрец, я обещала сперва спросить, а потом уж отвечать. Спрашиваю. Что вы сделаете с тем, что я скажу?

Ансель не стал искать слов.

– Отнесу отцу Гедеону. Вместе с книгой.

Хоть бы раз соврал. Мне было бы легче, и ему тоже.

– Тогда несите книгу, господин жрец. К ней я ничего не прибавлю.

– Это честно. – Он сунул книгу под мышку, взялся за палку и не ушёл. – Только отец Гедеон спросит вас сам.

– Меня?

– Он спросил у жрецов, кто в Керранте понимает в покойниках. Ему назвали вас. Он велел привести вас вместе с книгой. Сказал: с неё и начнём.

Глава 12. Дитя моё

Глава 12. Дитя моё

– Вы меня не ведёте, господин жрец. Вы меня провожаете.

Катарина объявила это у ворот дровяного двора. От подвала до ворот были лестница и поленница, и за эту дорогу она успела испугаться, возгордиться и обидеться, именно в таком порядке.

Из всей столицы настоятелю назвали её, приезжую, с тетрадью деревенского мастера. А он велел её «привести». Приводят корову на ярмарку и свидетеля к судье. Свидетель обязан отвечать. Гостья отвечает, что сочтёт нужным, и к настоятелю Катарина собиралась войти гостьей.

Ансель переложил книгу умерших под другую руку. В правой руке у него была палка, под левой книга, и для обледенелого спуска ему не хватало третьей.

– Мне велено привести.

– Вот и скажете отцу Гедеону, что привели. А идём мы так: я с визитом, вы при мне.

– Дорога та же.

– Дорога та же, а порядок другой. Леди идёт впереди.

Она пошла впереди. Ансель подумал и пошёл на шаг сзади, с книгой под мышкой, как носят за гостьей её шаль. Лотти оглянулась на них раз, оглянулась другой и осталась очень довольна.

Вдоль дворцовой решётки зажгли фонари. Во втором этаже светились высокие окна залы, той самой, и за ними опять играли скрипки.

– Старших жрецов поселили там, – сообщил Ансель сзади. – У государя. Их там кормят.

В мою залу пускают жрецов. А меня сегодня пустили в подвал.

– А судить чудо они станут между переменами блюд?

– Судить велено отцу Гедеону.

– Отчего же ему?

Ансель ответил не сразу. Он всегда сперва додумывал, а потом говорил.

– Здешние жрецы не видели, как встаёт покойник. Старшие тоже. А у него в уезде покойники нынче встают по всем приходам. Он и сюда ехал восемь дней, и где ни останавливался, там уже кто-нибудь ходил. Мне он написал с дороги, чтобы я пока узнал, что тут за чудо.

– И что он делал там, где останавливался?

– Что положено.

Что положено у жрецов, Катарина знала с Вейде, где её провожатый разрыл могилу и сжёг кости. Дальше она спрашивать не стала. Весь месяц этот человек был для неё одним словом «настоятель». К нему шёл с докладом господин жрец, от него должны были прийти за ней и за Лотти, и к слову успели прирасти смола, факел и молоток для печатей, всё, что жрецы носят с собой. Лица у слова не было. Лицо ей предстояло увидеть внизу, в соборе.

– Какой он? – спросила она всё-таки.

– Добрый.

Добрый. На добрых мне в Керре везёт. Один такой уже носит папин перстень.

У государевых ворот притопывали караульные, старый и молодой, не в лад. Лотти притопывала на ходу, из одного удовольствия. Мастер Годфрид советовал ей не стоять на морозе смирно, ведь живые так не стоят. Она остановилась поправить шарф и притопнула сама, раз и другой, как Лотти показывала на ступеньке. Вышло похоже на менуэт, в котором ей не дали кавалера.

– Замёрзли? – Ансель тоже остановился.

Ответить «да» значило солгать.

– На морозе так делают, господин жрец.

– Делают, когда стоят. Мы идём.

– Ой! – Лотти встала посреди спуска и растопырила руки. Рукава чужого кафтана висели у неё до колен. – Кафтан-то! Я ж в нём от хранителя ушла!

– Вернём, Лотти. Я обещала хранителю прийти, а он обещал докопаться до дна. Копать ему не один день.

– И до тех пор я в нём?

– До тех пор вы в тепле.

Лотти понюхала рукав, нашла, что он пахнет кашей, и больше не спорила.

К рынку спускались тем же переулком, что и четыре ночи назад. Фонарь в нём был один, над аркой. Под этим фонарём тогда стоял купец в лисьей шубе и бранился на дыру в меху. Ансель прошёл под аркой осторожно, щупая палкой лёд, и пронёс под ней книгу, в которой про купца не было ни строчки.

Вот здесь, господин жрец. Три десятка дворов вы обошли, а под этой аркой глядите себе под ноги.

Катарина промолчала и на этот раз. Купец Хуго платил ей серебряный в неделю как раз за то, чтобы жрецы узнали о нём последними.

На соборной площади играли комедию, второй раз из трёх, обещанных на сегодня. В балагане свистели и хохотали. Под холстиной чадили плошки, и красные буквы читались издалека. Умбер прошёл мимо холстины, не повернув головы, как проходят мимо соседа, с которым дом Тэрн не кланяется. Лотти отстала у жаровни и выпрашивала у мальчишки калёный орех в долг.

Ансель остановился под холстиной. Он читал медленно, это Катарина знала, но на три слова двух дней хватило бы и ему. Он смотрел на последнее слово.

– В Вейде, при всей деревне, ваша девица назвала вас так же. – Он выговорил всё целиком, как запомнил: – Госпожа Катарина Тэрн. Дом хороший, она его не запомнила.

Голоса он не понизил. Катарина оглянулась, но ближе жаровни на площади не было никого, а у жаровни торговались из-за ореха.

Запомнил. С домом, слово в слово. Месяц носил при себе и молчал.

Радоваться этому можно было, пока не поднимешь глаза. С холстины на неё таращился колдун в колпаке, с бородой до пояса и с руками, растопыренными на полплощади.

– Назвала, господин жрец.

– Это ваш дом? – Ансель показал палкой на бороду.

– Дом один. Второго с таким именем не было.

– А колдун вам кто?

– Старший в доме.

Ансель пошевелил губами. Он считал дедов, одного за другим, и на лице у него отражался каждый.

– Четыре сотни лет. Значит, прадед. – Он подумал ещё. – Или дальше.

Поправлять Катарина не стала. Считать он начал сам, и считал в безопасную сторону.

– Отцу Гедеону это имя не понравится. У нас им пугают детей.

– А здесь им веселят народ. По медяку с головы.

В балагане как раз закричали хором про то, чего леди не делают. Катарина переждала крик.

– Он спросит, кто я.

– Если спросит меня, то скажу. Сам ничего докладывать не буду. Меня посылали за чудом, а за вашей роднёй не посылали.

Он стоял перед ней с палкой и с государевой книгой и ждал ответа, глядя ей в глаза. Над шарфом больше смотреть было некуда.

– Это честно.

Ансель моргнул. Слова были его собственные, и ему их ещё никто не возвращал.

– Лотти! Подите сюда. Сегодня вы объявляете иначе.

Лотти подошла с орехом за щекой.

– «Леди Некромантка, от мастера Сильвена из Ольмара». И ни слова больше.

– А сестру Мясника?

– Сестра сегодня остаётся дома.

– А козла? А сома?

– Все остаются дома, Лотти. К настоятелю идёт одна Леди Некромантка.

– Этак и объявлять нечего, – вздохнула Лотти и разгрызла орех.

На соборном крыльце ждал знакомый служка в рясе до пят. Он увидел Лотти в кафтане до пят, Лотти увидела его, и каждый оглядел чужие рукава с пониманием.

– Леди Некромантка! Отец Гедеон с утра спрашивает о вас. Идите за мной, только тихо: сейчас служба идёт.

Свободной руки у Анселя не нашлось, и дверь он придержал плечом.

В соборе пахло воском. Народ стоял со свечами до дверей, и над головами висел пар от дыхания. Отец Клеменс служил далеко впереди, маленький и круглый, и Катарина узнала его по коту на шее. Служка повёл их вдоль стены. Ансель смотрел под ноги, как всякий, кто идёт с палкой по каменным плитам. А Катарина подняла глаза на хоры.

Певчие стояли там в ряд и пели хвалу Создателю за то, что в Керре с осени не умер ни один человек. Свечи горели у них перед лицами. У мальчика с краю пар шёл на каждом слове, густой и белый. У старика рядом с ним не шло ничего. Катарина прошла глазами весь ряд, как дома по субботам проходила вдоль буфета с серебром. Шестеро пели с паром. Четверо пели так.

Поют хорошо. Особенно эти четверо, которым не надо переводить дух.

Настоятель, которого она боялась целый месяц, сидел, опустив ноги в лохань.

Комната была над трапезной, натопленная, в одно окно. Пар тут шёл только от лохани. Катарина опустила шарф и задышала, через раз, как учила Лотти. Без шарфа всякому видно, дышит человек или нет. Сам настоятель был большой, седой, в дорожной рясе, подвёрнутой до колен. Полой этой рясы он протирал круглое зеркальце в роговой оправе.

Только не это.

Про лохань Катарина тут же забыла и оглянулась на дверь. Потом старик поднял голову и встал. Он встал прямо в лохани, вода плеснула через край, и служка кинулся подтирать.

– Простите старика, дитя моё. Восемь дней в возке, ног не чую.

Мастер Сильвен не поднялся при ней ни разу. Мастер Годфрид вспомнил о поклоне не сразу. А настоятель, тот самый, со смолой и с факелом, стоял перед ней по щиколотку в воде, с мокрыми полами, и просил прощения за свои ноги. Факел к лохани не приделывался никак. Для этой встречи Катарина приготовила прямую спину и короткие ответы и теперь не знала, куда их девать.

«Леди не глядят на босые ноги».

Я гляжу на зеркальце, госпожа Клотильда. Ноги тут самое безобидное.

Она молча сделала малый реверанс, какой делают старшему в чужом доме. Отвечать до представления было рано.

– Лотти.

Лотти вышла вперёд, запуталась в рукавах, набрала воздуху и не забыла ничего.

– Леди Некромантка! От мастера Сильвена из Ольмара! И ни слова больше!

– «Ни слова больше», – повторил старик. – Узнаю Сильвена.

Он сел, отослал служку кивком, и вода успокоилась. В дороге он, видимо, простыл и теперь говорил тихо, в нос. Лицо у него было широкое и доброе, в красных жилках, а на Катарину он смотрел, как смотрят на чужого ребёнка, который заблудился на ярмарке.

Катарина вынула из-за обшлага клочок мастера Сильвена. На оловянное блюдо в Керре ей клали медь и за всё время не положили ни одной визитной карточки. Первую подавала она сама.

– Умбер.

Умбер принял клочок на раскрытую ладонь, донёс до стола и поклонился, низко и без малейшей радости. Отец Гедеон снял клочок с его ладони и прочёл. Чтение вышло недолгое.

– Это всё?

– Это Сильвен, отец Гедеон.

Он засмеялся, и вода в лохани пошла кругами.

– Сильвен. Мы с ним соседи. Его дом стоит против моей церкви, и я ни разу не видел его на крыльце. Я звал его сюда сам, трижды. Церковь зовёт некроманта раз в сто лет, мог бы и встать. Он ответил, что пришлёт кого-нибудь. – Отец Гедеон перевернул клочок. – На нашем же счёте. Свечи он берёт у нас.

– Он прислал четыре слова. Пришла я сама.

– Вижу.

Он положил клочок на край стола и придавил подсвечником, чтобы не сдуло. Мастер Годфрид обещал ей, что за неё ответит перед жрецами гильдия, когда она покажет себя мастерам, а пока за неё отвечает мастер Сильвен. Жрецы спросили раньше. Отвечали за неё четыре слова на чужом счёте, и настоятель принял их всерьёз.

– Сильвен лучший некромант в моём уезде, – продолжал он. – Он ничего не делает. Живём душа в душу. А про вас мне рассказывали в каждом приходе, и всюду вы что-нибудь сделали.

Он оглядел посох и вензель на левой перчатке. На гоблина он смотрел дольше, чем на посох, и креститься не стал. Под ливреей у гоблина кто-то шевельнулся.

– Что у него там?

– Курица, отец Гедеон.

– Живая?

– Живая. Яйца несёт.

Из всего дома Тэрн за неё одну я могу поручиться.

– А вы очень молоды. Я думал, приведут старуху с клюкой.

Старуху с клюкой! Про молодость Катарине говорили ещё при государе Лотаре, и с тех пор она не постарела ни на день.

– Имя у вас есть? Своё, не с рынка.

– Катарина, отец Гедеон.

Она ждала второго вопроса, про дом. Ансель стоял у стола, прижимая книгу локтем, и смотрел в пол. Спросят его, и он скажет, что это он обещал ей под холстиной.

Отец Гедеон не спросил. Он уже считал её человеком мастера Сильвена, а своего дома некромантке, по его счёту, не полагалось.

Мастера Сильвена. Папа, вы слышите? Меня приписали к креслу. С одной стороны, следовало бы оскорбиться, но с другой – довольно удачно.

– Садитесь, Катарина. Клади сюда, сын мой.

Катарина. По имени меня не звали с последнего вечера дома.

Стул для неё поставили заранее, напротив, через стол. Она отдала Умберу посох и села. Ансель положил книгу умерших на стол, и отец Гедеон накрыл её ладонью. Ладонь была широкая, мужицкая, в полкниги.

– Хромаешь.

– Заживает, отец.

– С книги и начнём. – Он не снял с неё ладони. – Только сперва я хочу знать, кому даю перо. Ты шёл за этой девицей месяц, сын мой. Из Бирке ко мне в Ольмар хотели слать гонца. Ты не дал. Сам, сказал, доложу, как дойду. Вот ты и дошёл.

Гонца он тогда не пустил. Настоятель приехал сам, и ноги у него теперь в лохани.

За этот месяц Катарина сто раз видела, как это будет. Господин жрец встанет перед настоятелем и расскажет про знак, который висел у неё в воздухе, про знак на ладони, про зубы Лотти, каких у девиц не бывает. За такие зубы у жрецов тоже жгут. И всякий раз это выходило без неё. А вышло при ней, в натопленной комнате, и Лотти стояла тут же, у печи, и грела руки.

– Жрец из Линде рассказал мне про Кальде. Ангел на пылающем козле изгнал там некроманта. Ты там был.

– Был. Козёл горел. Ангела я не видел.

– Так козлика же… – начала Лотти от печи.

– Лотти, – сказали разом Катарина и Ансель.

Лотти прихлопнула рот ладонью, вспомнила, что ей велено, и договорила сквозь пальцы:

– И ни слова больше.

Отец Гедеон перевёл глаза с некромантки на своего жреца и обратно.

– Вы унимаете её хором, – заметил он. – Как на службе. Жаль ангела. Его я отвёз бы старшим с лёгким сердцем. Что же ты видел, сын мой?

Ансель поглядел на Катарину, коротко, и опять на настоятеля.

– Что она хорошо делает свою работу.

Сдержал! Слово в слово, как обещал ей в Кальде, ночью, над могилами. Катарине захотелось сразу выпрямиться и провалиться сквозь пол, в трапезную. Месяц назад он при всей деревне говорил, что некроманты только дурят людей. Теперь он хвалил её своему настоятелю, и хвалил за ремесло, которое у них зовётся грехом.

Благодарю вас, господин жрец. Лучше бы вы меня обругали.

– Работу, – отозвался отец Гедеон. – Какую же?

– В Вейде я сжёг одного мертвеца по чину. Оно вышло из огня и недели три ходило по уезду, из мертвеца в мертвеца. В Кальде оно бы меня убило. Она его остановила. Потом мы положили всех под печать. Без огня. Лежат.

– Мы, – сказал отец Гедеон.

Ансель расслышал своё «мы» и поправляться не стал.

– Ты слышишь, что лежат?

– Нет. Слышит она.

– И ты поверил ей на слово.

– Я спросил. Она ответила. Неделю лежат.

Отец Гедеон вздохнул и пошевелил ногами в воде.

– Из огня оно выходит, когда огня мало. Этому я вас и учил. А если в Кальде управилась девица с посохом, то я всю жизнь учил вас не тому. – Он сказал это ласково, как говорят о том, чего быть не может. – Ты был там один, раненый, и рассудил сам. Здесь ты не один. Это всё, сын мой?

Ансель молчал и смотрел в воду так прилежно, будто докладывал ей. Умалчивать он умел плохо. Лотти у печи улыбнулась настоятелю во весь рот, и зубы у неё сегодня были как у всех.

– Всё, что я понял, отец.

– Остальное доскажешь, когда поймёшь. Я подожду, ты всегда подбирал слова подолгу.

Не сказал. Про зубы Лотти не сказал ни слова. Стоит перед своим настоятелем и молчит про мою компаньонку.

Чем на такое отвечают? Реверанс увидел бы настоятель. Катарина поглядела на Лотти. Лотти грела руки и ничего не заметила.

– Хорошо делает, – подытожил отец Гедеон и раскрыл книгу. – Вот пусть и сделает.

Книга раскрылась там же, где утром у хранителя, на именах слева и столбике справа. Палец у отца Гедеона был толстый, и он вёл им по строчкам. Так читал письмо Ансель, в Линде, при свече. Теперь Катарина знала, у кого он выучился.

– «Пивовар из-за реки. От живота», – прочёл старик. – Последний. Под ним ярмарка, а после ярмарки в столице не умер никто. Так тут и написано, каждую субботу.

Он поднял на неё глаза.

– Здешние жрецы уже рассудили. Отец Клеменс молится, паства не умирает: чудо. Я был бы рад, Катарина. Я старый человек и отпел больше народу, чем стоит сейчас в соборе. Только у меня в уезде нынче свои чудеса. Люди умирают, как умирали, а потом встают и идут домой. Я это видел. Здешние не видели.

Первый жрец в Керре, который не сказал «чудо» с порога.

– И чудо у них странное. С моста прыгают на спор. Висельника отпустили, раз отвисел своё. – Он загибал пальцы по одному. – А в ночь на субботу у рынка зарезали купца. Убийца сам прибежал сюда каяться. Ударил, говорит, под рёбра, по рукоять, а купец вынул нож и выбранил его за шубу. Жрецы сказали убийце: чудо, ступай с миром. В этом городе теперь нельзя убить. Создатель таких чудес не делает. От его чудес люди не перестают бояться греха.

Катарина поймала себя на том, что кивает. Вот кому рассказать про Иду, про купца, про всех. Он дослушает, сам спросит, где живут. И пошлёт туда Анселя с факелом.

– При том, говорит убийца, стояла барышня с посохом.

Посох стоял за её стулом, у Умбера в руке. Отец Гедеон на него даже не взглянул.

– Разобрать тут просто. Если купец жив, это чудо, и я первый встану на колени рядом с отцом Клеменсом. Если он умер и ходит, то ходит не он. Вы стояли рядом, и вас учили отличать одно от другого.

Он повернул к ней книгу, обмакнул перо, стряхнул каплю и подал ей, очином к себе, как подают нож.

– Имя, улица и отчего умер. Отчего, я знаю сам. Впишите его, дитя моё. Или скажите мне, что вписывать некого.

Катарина убрала руки на колени, подальше от пера.

У гувернантки к «дитя моё» прилагалось правило. У отца Клеменса суп. У этого перо.

Перо висело над столом. Купца звали Хуго, лавка у него была за мостом, меха и сукно. В субботу он принесёт ей серебряный за то, чтобы с ним, если он «и правда того», обошлись тихо и не дожидаясь попов. Попы пришли сами. Неправда у неё не выговаривалась и в лучшие дни, и сказать «некого» она не могла. А взять перо значило написать «Хуго» той же рукой, которая зашивала ему шубу.

«Леди не ябедничают».

В детской за ябеду вы ставили меня к окну, госпожа Клотильда. Здесь по моей ябеде человека поставят в огонь. Первый раз за месяц мы с вами заодно.

Она не подняла рук с колен.

– Отец Гедеон. Позвольте сперва спросить мне. Что будет с тем, кого я впишу?

В архиве она спрашивала это у господина жреца. Теперь он стоял у стола и слышал, кому достался его вопрос.

Отец Гедеон положил перо поперёк чернильницы. Он отвечал долго и мягко. Так объясняют ребёнку, отчего умер щегол.

– С ним уже ничего не будет. Он умер в том переулке, в ту минуту, когда в него вошёл нож, и я сам по нему отслужу. Домой пошёл не он. В оставленное тело входит дух, и дух этот лжёт голосом покойного, его походкой, его памятью. Жена не отличит. – Отец Гедеон смотрел не на неё, а на перо. – Дух торгует, смеётся, платит по счетам. Купец умер, и в книге ему самое место. А то, что ходит в его шубе, я по имени звать не стану.

В шубе ходил купец Хуго. Катарина зашивала эту шубу и знала, кто в ней.

А меня он за этот вечер дважды назвал по имени. Узнает, и я тоже стану «то, что ходит в её платье».

– И что вы с ним сделаете?

– Что велят правила. Огонь, и на то место печать. И всё, что на нём надето, и лавку, на которой лежал.

Про лавку ей говорил старик в Линде, хрипло и глядя в пол. Она тогда решила, что старик прибавляет со страху. Он не прибавил ни слова. Правило было такое, и называл его добрый человек с ногами в тёплой воде. А исполнял его в Вейде тот, кто стоял сейчас у стола с палкой.

Купца Хуго. Кровельщика. Бабку Иду вместе с приданым. Отца Клеменса. И лавки. Сколько же в Керре лавок?

Она протянула руку, но не к перу, а к книге, взяла её за края и развернула обратно к нему, левой страницей.

– Это книга государя, отец Гедеон. Ведёт её хранитель, сорок лет. Пишет он в неё раз в неделю, по субботам, с листа, который ему носили из собора. Поглядите, одна рука и одни чернила, от верхней строки до пивовара. С ярмарки собор листа не носит, и хранитель сам пишет: «Умерших нет».

– И что же?

– Сегодня вторник.

Отец Гедеон молчал, и она договорила:

– Дома я считала серебро по субботам. Запиши кто-нибудь ложку во вторник, да ещё не той рукой, и в субботу я не поверила бы всей книге. Я в этом городе гостья. Гости в хозяйскую книгу не пишут.

Он смотрел на неё долго. Потом посмотрел на левую страницу, на одну руку и одни чернила.

– Не поверила бы, – повторил он медленно. – И государь не поверит. Он своё чудо любит. Строчке, которую некромантка вписала во вторник, он только обрадуется и скажет, что это подлог. – Он снял перо с чернильницы и вытер о тряпицу. – По субботам, с листа из собора. Это по правилам. Значит, в субботу собор понесёт лист, как носил.

Вторник! Никогда не думала, что стану так обязана дню недели.

– А составим мы его до субботы. И вы мне поможете. Вы ведь не сказали «некого», дитя моё. Я это услышал.

Радости хватило до слова «услышал».

Он взял со стола зеркальце, подышал на него и протёр полой. Стекло побелело всё, целиком, и прояснялось не сразу. Такое же зеркальце, только с трещиной в углу, лежало у неё в кармане. Она дышала на него каждое утро, и оно ещё ни разу не солгало.

– Дух умеет всё, что умел покойный: торговать, молиться, целовать детей. А согреть стекло не умеет. Стекло не лжёт. – Отец Гедеон положил зеркальце на раскрытую книгу, между пивоваром и столбиком. – Лист у нас будет и без вашей руки. С вашей вышло бы скорее. И знайте заранее, я не люблю, когда такое узнают потом. У нас спрашивают не только с духа. Спрашивают и с того, кто знал и молчал. Мне бы не хотелось спрашивать с вас.

Зеркальце лежало ближе к ней, чем к нему. Катарина заметила, что не дышит со слова «лавку», и вдохнула поглубже, напоказ. Скажи он сейчас «подышите», и суббота наступила бы во вторник, в этой же комнате.

Суббота. В субботу купец Хуго придёт ко мне с жалованьем за молчание, и в субботу же собор понесёт лист.

– А ты, сын мой, слушай. Ты обошёл три десятка дворов и не нашёл ни одного покойника. Она постояла в одном переулке и нашла. До субботы ходи при ней. Куда она, туда и ты.

– Провожатого я не просила, отец Гедеон.

– Он не провожатый. Он мои глаза. Пусть смотрит, куда смотрите вы. – Отец Гедеон помолчал и прибавил мягче, уже Анселю: – Только не на руки, сын мой. На руки некроманта нельзя глядеть долго. Начинаешь видеть работу там, где грех.

Ансель кивнул и на её руки смотреть перестал, сразу, как было велено. Смотреть ему стало некуда, и он уставился на курицу.

Настоятель ни о чём не спрашивал, и спорить было не с чем. Четыре дня рядом с человеком, который всё, что узнает, понесёт сюда, к этой лохани. Четыре дня дышать по счёту, притопывать, когда стоишь, и не оглядываться ни на кровельщика, ни на купца! А ему велено смотреть туда же, куда смотрит она.

– Так он теперь наш! – обрадовалась Лотти у печи.

– Он не наш, Лотти. Он при нас.

Умбер оглядел господина жреца от сапог до макушки. Так в доме Тэрн оглядывали лакея, взятого без рекомендаций.

За стеной уже не пели, и в комнате было слышно печь. Дверь отворилась сама. В неё вошёл кот, задрал хвост, осмотрел общество и направился к Катарине. За котом, боком, чтобы не расплескать, входил отец Клеменс с ведёрком кипятку.

– Гедеон! Дитя моё! Ноги-то, ноги! – Ведёрко он нёс обеими руками, и коты качались у него на плечах. – С такой дороги! Я кипятку принёс. Служкам не доверил, расплещут.

Отец Гедеон встал в лохани во второй раз.

– Сиди, сиди!

– Перед вами, отец Клеменс, я встану и в лохани. Сядьте и вы, дитя моё. Вы на ногах с рассвета.

– Слышали? – Отец Клеменс просиял на всю комнату. – Я ему дитя! Меня так лет шестьдесят не звали.

Умбер смотрел не на святого, а на его правую руку, на которой, как и в воскресенье, сидел папин перстень.

– А я не устаю! – Отец Клеменс лил кипяток в лохань тонкой струйкой, и пар поднимался до потолка. – С ярмарки не устаю, не ем и не сплю. Ночь на коленях, а колени как у мальчишки. Грех сказать: помолодел.

Ансель поднял голову.

Не это, господин жрец. Слушайте про кипяток.

Про кипяток он не слушал. Катарина видела, как он складывает одно к другому, двор за двором. Там сорвались с крыши, тут угорели, и каждый потом хвалился ему коленями.

– В субботу собор понесёт государю лист умерших, отец Клеменс, – сказал отец Гедеон из пара. – Как носил до ярмарки.

– Да кого же в него писать? Некого! – Отец Клеменс поставил ведёрко и постучал по раскрытой книге, по правой странице. Перстнем, стёртым боком. – Вот она, с самой ярмарки пустая, слава Создателю.

Папин перстень стучал по книге умерших, по столбику, где за каждую субботу стояло «нет», и зеркальце рядом подпрыгивало. Он и держал это «нет», один на весь Керр. Он держал на ногах всех, кому полагалось стоять в столбике по именам, от купца Хуго до старика, на чьём пальце сидел.

– Какой выйдет, такой и понесём, – ответил отец Гедеон.

– Ищи, ищи. Не найдёшь, я за них молюсь.

Кот между тем добрался до её колен. Лотти сняла его не глядя, привычной рукой, и посадила святому на шею, на место. Отец Гедеон проводил кота глазами туда и обратно. За обедом жрецы звали это благодатью. Этот не назвал никак и поглядел ещё раз на кота, на плечи отца Клеменса и опять на кота.

– И леди тут! – Отец Клеменс наконец разглядел её за столом. – Он вас не напугал? Он добрый, это он с дороги такой. А девица ужинала?

– Не-а! – отозвалась Лотти.

– Как же так! Погодите, у меня в печи, с капустой… – Он уже шёл к двери с пустым ведёрком, и коты ехали на нём.

– Ступайте, – разрешил отец Гедеон. – Он догонит. Меня он за день догнал трижды. Книгу я оставлю у себя. Хранителю скажите, что в субботу верну. С листом.

– Он на ней спит, отец Гедеон.

– Четыре ночи поспит на другой. Книг у государя много.

Она поднялась, приняла у Умбера посох и присела перед настоятелем глубже, чем при входе.

На лестнице Катарина перебрала, что у неё есть. До субботы оставалось четыре дня. Её письмо ехало в Ольмар и обедало в каждом приходе, и ответ поедет так же.

Значит, про папин перстень решать мне самой. Без мастера Сильвена и при господине жреце.

На крыльце горел фонарь. Мороз к ночи прибавил, и у всякого, кто шёл через площадь, дыхание белело от самого балагана. Катарина натянула шарф ещё на пороге. Лотти осталась у дверей ждать пирога.

Ансель дошёл до перил, до тех самых, и прислонил к ним палку. Катарина встала рядом, а Умбер занял место посреди крыльца, на равном расстоянии от обеих.

– Сударыня. В тридцати дворах мне говорили одно. Есть не хочется. Сна нет. Спина прошла, колени прошли. Это я слышал от тех, кто сорвался с крыши, угорел в бане или ушёл под лёд. – Он складывал вслух, по одному слову. – Сейчас я слышал это опять. Теми же словами.

Он повернулся к ней.

– Отец Клеменс умер?

Ответ у неё был готов с воскресенья, с той минуты, как отец Клеменс взял её руку в свои. И ведь господин жрец спросил её. Не понёс наверх, к лохани, а вышел на мороз и спросил первой, как спрашивал про дворы. Катарина отвернулась к площади, чтобы не ответить «да». Только спрашивать, что он сделает с ответом, было уже незачем. Он ответил на это ещё в архиве. Отнесёт. И круглому весёлому старику, который только что носил кипяток, назначат огонь, печать и лавку следом, как купцу.

Оставалась, как всегда, погода.

– Сегодня очень морозно, господин жрец.

– Морозно. – Слово вышло у него изо рта белым клубом и повисело под фонарём. – Я спросил про отца Клеменса.

– Я слышала.

Двери у них за спиной распахнулись.

Отец Клеменс вышел на крыльцо в одной рясе, с котом вокруг шеи, как вчера выходил на площадь. В руках он нёс узелок, и от узелка валил пар.

– Девица! С капустой, прямо из печи. Дуйте, не то обожжётесь.

Лотти дунула, разломила пирог пополам и одну половину протянула Анселю.

– Нате, господин жрец. Я ж обещала вам вынести, с чем дадут. Дали с капустой.

Ансель взял не глядя. Половина дымилась у него в кулаке.

Отец Клеменс хвалил капусту. Квасили её на соборном дворе, под его присмотром, и нынче она удалась, как не удавалась с той поры, когда он сам бегал в служках. Он говорил много, весело и близко, в шаге от фонаря. От пирога шёл пар. Лотти дула на пирог и жевала, и пар от неё шёл изо рта и из носа разом. У Анселя пар шёл на каждом выдохе. А перед лицом отца Клеменса воздух стоял чистый, сколько бы он ни говорил.

Ансель глядел в этот чистый воздух и про пирог в кулаке забыл. Он выдохнул, проводил глазами собственное облачко и опять поглядел туда, где не было ничего.

На дороге в Линде он однажды глядел так на её брови, на снег, который не таял. Тогда Лотти сказала ему, что это от ремесла. И он пошёл дальше.

Катарина подтянула шарф повыше, к самым глазам.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю