Текст книги "Леди не умирают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
– Он не умирал, сударыня, – поправила Катарина ту, что кричала громче всех.
– Так и говорю! – обрадовалась та. – Воскресила!
Месяц я отпускала тех, кто шёл домой. А этого пришлось загонять домой из сеней.
Фрида догнала их во дворе с тем же узлом и сунула его Лотти, раз барышня не брала.
– Возьмите, леди. Не отказывайте.
– Сударыня, он не умирал.
– А не сожгли! – Фрида вытерла глаза уголком платка. – За то и возьмите, что не сожгли.
Против этого возразить было нечего, и Катарина склонила голову. Лотти прижала узел к груди, заглянула в него, увидела сало и зажмурилась от счастья.
Зепп выбежал из избы следом, с курицей под мышкой. Он подошёл к Катарине и протянул ей курицу обеими руками.
– Это вам, леди. За папку.
Курица была тёплая даже на вид. Катарина потянулась было снять перчатку-салфетку, чтобы взять тёплое всей ладонью, вспомнила, какая у неё под салфеткой рука, и приняла курицу прямо в перчатке, бережно, будто ей подносили букет.
– Вы очень любезны, сударь.
Зепп покраснел до ушей и убежал в избу рассказывать, как его назвала леди.
– Барышня! – Лотти не сводила с курицы глаз. – Эта ведь не своя! Её можно!
Умбер посмотрел на новую курицу, потом на свою, у себя под ливреей, и отвернулся. Одну курицу вместо золота дом Тэрн кое-как пережил, а две были уже чересчур.
Конрад пришёл, когда во дворе уже кричали, что Хайнц ест щи. Голова Линде шёл быстро, в распахнутой шубе, и ещё от калитки начал:
– Леди! Говорят, стражник мой помер, а вы его…
– Он не умирал, сударь. Он выпил и замёрз. Или замёрз и выпил, этого я не выясняла.
– Брагой, значит, грелся. – Конрад снял шапку и посмотрел в неё, будто там стояла кружка. – Я ж их нарочно на стену поставил. Слово ваше крепкое, леди, я не в обиду. А стену стеречь всё одно надо.
Крепкое у меня слово. Такое крепкое, что его всю ночь караулили на стене.
– Разумеется, сударь, – ответила она так вежливо, что Лотти на неё оглянулась. – Стену стеречь надо. Только без браги.
– Ему бы по шее за брагу.
– Не надо по шее, сударь. Ему и так больно.
Конрад посмотрел на неё, крякнул и надел шапку.
– Обоз у нас в Керрант, на рынок. Со вчерашнего полудня ворота на запоре стояли, так и обоз стоял. А нынче трогаются. – Он кивнул на улицу, где уже скрипели колёса и кто-то ругался на лошадь. – Садитесь, леди. Довезут и денег не возьмут. Моё слово.
– И телега! – Лотти подпрыгнула на месте. – Барышня! И телега!
Телега. И пугать для неё не пришлось никого.
– Благодарю, сударь. Мы едем.
Обоз был из трёх возов, и на всех трёх, под рогожей, лежали битые гуси с поджатыми лапами, свиные туши и мешки с овсом, всё, что везли из Линде на рынок. Катарину с Лотти и Умбером посадили на последний воз, на мешки. Лотти устроилась с краю, положив на колени узел Фриды и курицу Зеппа, и курица сидела среди мёрзлых гусей так, будто они её не касались. Умбер сел на самом задке, спиной к лошадям, и смотрел назад, на уходящую дорогу, с подозрением.
Катарина села посередине и расправила юбку по мешку.
Я еду в Керр на возу с битой птицей. Если кто-нибудь спросит, я не на продажу.
Возом правил мужик в тулупе, Штефан, которому Конрад велел довезти их до самого рынка. До вечера Штефан сказал слов меньше, чем Лотти за час, и не обернулся посмотреть, кого везёт.
– Дяденька! – позвала его Лотти, когда Линде скрылась за холмом. – А до Керранта долго?
– К завтрему к вечеру.
– Как к завтрему? – Лотти даже привстала на мешках. – Нам тётенька Лизбет говорила: недели три! Назад, через Ольмар, всё лесом, потом рекой!
Штефан подумал над этим до следующего поворота.
– Через Ольмар – оно и три. – Штефан так и не обернулся. – Там кругом. А мы с этого краю.
Лотти осталась с открытым ртом. Потом полезла за пазуху и вынула щепу, ту самую, с рыбой больше деревни и с крестиком Керра за краем, куда щепы не хватило. Подумала и перевернула её. На обороте всё ещё горел во все стороны домик Бирке, за ним сидел на крыше соседнего домика петух, крупнее самого домика, а за петухом дерево оставалось чистым, и там Лотти угольком дорисовала Кальде, Линде, дорогу, а в конце дороги стену с крестиком.
– Барышня! – Лотти подняла щепу над головой. – Мы кругом шли!
Целый месяц мы шли кругом, как лакей, который обходит весь стол, чтобы подать блюдо тому, кто сидит у самой двери.
Катарина взяла у неё щепу и повертела. На лицевой стороне дорога шла от Хольма и уходила за край, на воздух, куда Лотти когда-то поставила Керр. На обороте та же дорога вела мимо горящего Бирке и петуха к стене с крестиком. Выходило, что к Керру они подъезжают с чёрного хода.
– Зато теперь Керр у вас на щепе, а не на воздухе. – Катарина вернула щепу. – Нарисуйте ему ворота.
Лотти нарисовала ворота и почему-то флаг. Потом подумала и пририсовала у ворот воз, на возу себя, барышню и гоблина, а сверху курицу.
К вечеру она спросила ещё:
– Барышня, а мы господина жреца догоним?
– Мы не догоняем господина жреца, Лотти. Мы едем на рынок. С гусями.
Лотти вздохнула и прижала к себе курицу.
Ночевали на постоялом дворе у дороги, где обоз из Линде знали и пустили под слово Конрада. Лотти съела свою долю сала и половину той, что Фрида дала на барышню, а курицу Зеппа не отдала хозяйке, хотя хозяйка на неё поглядывала. Катарина до утра сидела у окна. Внизу во дворе фыркали лошади, а палки под полом не было, и слушать оказалось нечего.
На второй день, после полудня, навстречу им попалась телега.
Дорога шла лесом и была узкая, двум возам не разойтись, и Штефан взял правее, к самым сугробам, чтобы разъехаться. Встречный, поравнявшись, остановился сам. На телеге у него, под рогожей, лежали гробы, один на другом, а сверху сидел маленький мужичок в меховой шапке до бровей.
Мужичок оглядел гусей на их возу, Лотти, курицу, Умбера и посох у Катарины в руке. Посох он разглядывал дольше всего.
– Некромантка, никак? – Он приподнял шапку. – Барышня, а гроб не нужен? Для работы. Дубовые есть, есть попроще, сосновые. Задёшево отдам.
– Благодарю, сударь. У меня уже был. Сосновый.
Лотти закашлялась так, что курица слетела у неё с колен и пошла по гусям. Штефан перекрестился, не оборачиваясь.
– Ну, коли был, – не удивился мужичок и опустил шапку. – Мне бы хоть кому сбыть.
– А вы куда их везёте? – спросила Лотти, откашлявшись и поймав курицу. – Из города-то?
– Туда, где берут. В Керранте не берут.
– Почему не берут?
– А не мрут. – Гробовщик пожал плечами. – С осени у них никто не помирает. Хоть мастерскую закрывай.
– Как это никто? – Катарина выпрямилась на мешке. – Там собор. В городе с собором каждый день кого-нибудь хоронят.
– Хоронили, барышня. А с осени не хоронят. Кто раньше лёг, тот и лежит, а новых нету.
– Совсем никто? – Лотти прижала курицу к груди.
– Совсем. Чудо у них.
Он чмокнул лошади, и телега с гробами проскрипела мимо, задевая их воз краем рогожи. Умбер проводил гробы взглядом до самого поворота.
Чудо.
Клочок мастера Сильвена лежал у Катарины за правой перчаткой, и она прижала его пальцем, не вынимая.
В город, где с осени никто не умирает, зовут некромантку. Мастер Сильвен, вы уверены, что писали мне, а не гробовщику?
Лес кончился к вечеру. Дорога вышла на холм, Штефан придержал лошадей, и Лотти вскочила на мешки во весь рост.
Внизу, за белым полем, лежал город. Каменная стена, за ней крыши, крыши, крыши, столько, сколько Катарина не видела за всю жизнь, и башни над крышами, и дымы над башнями. Посреди всего стоял собор, высокий, с двумя колокольнями, и небо над ним было розовое.
Керр оказался ровно таким, каким она с детства его себе представляла, хотя ни разу в нём не была.
Колокола звонили на весь город, празднично, во все голоса. По покойнику не звонил ни один.
Глава 4. Ай
Глава 4. Ай
Воз съезжал с холма медленно. Лошади упирались, приседали на задние ноги, и Штефан придерживал их вожжами и крепким словом, которое Катарина решила не расслышать. Ей было некогда. Она смотрела на Керр.
Колокола на соборе всё ещё звонили, и чем ниже спускался воз, тем громче. Стена росла, серая, зубчатая, и теперь можно было различить башни по одной. Эта была с флагом, эта с галками на зубцах, эта с окошком под самой крышей, где кто-то уже зажёг свечу. Небо над собором гасло, зато город под ним зажигался окно за окном, целыми улицами.
Керр. Я в Керре. Почти.
С самого кладбища она шла сюда на свадьбу, а до кладбища собиралась ехать в карете, и Умбер уже разложил на кресле дорожное платье. Платье было на ней. Керр лежал внизу, весь, с башнями и собором, и до ворот оставалось одно белое поле. Вот она и приехала, только опоздала. Песню про её свадьбу пели ещё деды.
– Барышня! – Лотти стояла на мешках во весь рост и держала курицу Зеппа повыше, чтобы та тоже посмотрела. – А мы куда первым делом? К государю?
– К государю без приглашения не ездят, Лотти.
– А куда ездят?
Ответ у Катарины был готов ещё в Линде, ночью, над запиской мастера Сильвена. Сначала зала, потом чудо, с которым мастер велел разобраться. Зала эта была во дворце государя, и туда её должны были ввести невестой. Не ввели, и она пошла туда своими ногами, от самого гроба, чтобы войти при всех в платье, в котором её закопали, и посмотреть лорду Аурелю в лицо.
Лорда Ауреля теперь не было нигде, кроме песни, и жениха не было, а зала никуда не делась. Войти в неё Катарина мечтала лет с семи, задолго до всякого жениха, и от всего, что она себе наобещала, у неё осталась одна зала.
– Сначала туда, где зала. Только посмотреть.
– Это где вас венчать… – Лотти прикусила язык, но всё-таки договорила шёпотом: – Которая в песне?
– Которая в песне, Лотти.
– А потом? Домой?
– А потом чудо. Раз уж мастер Сильвен так просил.
Шарф Утты закрывал Катарине лицо до самого носа, как закрывал всю дорогу от Кальде. Она поглядела вниз, на башни, потом на себя, на юбку, расправленную по мешку, на посох поперёк колен и на мёрзлые гусиные лапы, торчавшие вокруг из-под рогожи.
Въезжать в Керр в деревенском шарфе до носа, как торговка на ярмарку. Хотя гусей я, если по правде, и везу.
Она оттянула шарф вниз, под подбородок, и расправила его на плечах, как расправляют палантин, перед тем как выйти из кареты.
– Барышня! – Лотти плюхнулась рядом на мешок и зашептала, тыча себе пальцем в рот. – Шарф! У вас же пару нету!
– Я знаю, Лотти.
– Вот и я говорю!
– Сумерки. В сумерках никто не разглядит, идёт у дамы пар или не идёт.
Лотти посмотрела на небо. Небо ещё светилось, ясное, и под ним было видно всё, вплоть до галок на башнях.
– Так светло ж ещё…
– Пока доедем, стемнеет.
Лотти вздохнула, прижала к себе курицу и задышала чаще, за двоих, впрок.
Ворота с этой стороны оказались небольшие, просто арка в стене с решёткой, поднятой под самый свод, с фонарём на крюке и жаровней с углями. Над аркой лепился каменный гусь, облупленный, без клюва.
– Гусиные ворота, – объяснил Штефан лошадям, а заодно и двум пассажиркам позади. – Мы всегда тут.
Гусиные. Я въезжаю в Керр Гусиными воротами. Об этом Лотти не расскажет ни одной живой душе, я прослежу.
Стражник был один на три воза и никуда не спешил. Тулуп он носил нараспашку, шапку на затылке, рукавиц не надел вовсе, а к жаровне, которую разожгли для него же, стоял спиной. О его валенки тёрлись два кота, рыжий и серый, и он их не гнал.
Он взял фонарь и пошёл вдоль обоза, приподнимая копьём рогожи.
– Гуси, – сообщил он первому возу. – Туши, – второму. Коты ходили за ним следом.
У последнего воза он откинул рогожу, поглядел на гусей, поднял глаза выше и на мешках с овсом увидел Катарину. Фонарь он поднёс поближе, чтобы разглядеть её как следует.
– А это почём?
Лотти прыснула в курицу. Умбер на задке медленно повернул голову.
Спросил. Всё-таки нашёлся человек, который спросил. Я ещё вчера знала, что такой найдётся.
– Я не на продажу, сударь.
Она сказала это с мешка так, как говорят с верхней ступени лестницы гостю, который ошибся дверью, и, только договорив, спохватилась. Фонарь светил ей прямо в лицо. На морозе у Штефана пар валил из бороды, у лошадей из ноздрей, у Лотти изо рта облачком после каждого смешка. У Катарины после целой фразы не вышло ничего.
Ни облачка. Целую фразу сказала прямо под фонарём, и ни одного облачка!
Подтянуть шарф она не успела. Стражник смотрел на неё и моргал, весёлый, простой и совершенно ничего не заподозривший.
– Не на продажу, – согласился он. – Ну и ладно. Мне гусей считать, не барышень.
А потом Катарина забыла про шарф.
Стражник говорил, смеялся, по привычке подул на голые пальцы, и ни разу у него изо рта не вышло пара. На морозе, под самым фонарём. Их было двое без пара у Гусиных ворот, он и она, и из двоих это видела только она.
У него нет пара. Как у меня.
– Из Линде, что ль? – Стражник уже шёл вдоль воза обратно, к Штефану. – Слыхал, у вас там дела. Утром верховые сказывали: леди какая-то, некромантка, покойника из могилы подняла. Неделю, говорят, лежал, а она его раз, и он щи ест.
Катарина чуть не поправила его вслух.
Неделю. Из могилы. Хайнц просидел в сенях одно утро, с брагой, и ни в какой могиле не лежал. Но щи он ел, это правда. Щи до Керра доехали в целости.
– Её и везу. – Штефан показал кнутом через плечо, на мешки.
Стражник вернулся к мешкам и поглядел на Катарину уже с интересом, хотя и недолго.
– Вы, что ль? Воскрешаете? – Он покачал головой. – Зря вы к нам, барышня. Воскрешать у нас некого. У нас с осени никто не помирает.
Зря. Я шла сюда пешком через весь уезд, из собственной могилы, в одном платье, а он мне говорит «зря».
«Леди не бьют стражников посохом, дитя моё».
Вы правы, госпожа Клотильда.
Посох остался лежать у неё на коленях. Стражника она решила проверить, как мастер Фольк на старом кладбище проверял её саму. Тот велел сказать что-нибудь длинное и смотрел, вдохнёт ли. Длинное этот человек сказал бы и сам, его только надо было разговорить.
– Отчего же у вас звонят, сударь? Праздник?
– Так чудо ж! – обрадовался стражник, который рассказывал про чудо всем приезжим, и всякий раз с удовольствием. – Звонят благодарственный, каждый вечер, с осени, как пошло. Отец Клеменс в соборе молится, святой человек, вот у нас и не помирают. Ни один.
Катарина смотрела ему в рот, а пара не было.
– Как же вы узнали, сударь? Что ни один?
– Да как не узнать! Сосед мой снег с крыши кидал да и сверзился, прямо на мостовую, головой. Бабы уж выть начали. А он полежал, встал и докидал. – Стражник засмеялся. – Меня самого по осени возом переехало, вот тут, в воротах. Лежу, думаю, всё, отслужил. А ничего! Встал, отряхнулся. И не болит ничего, барышня, с самой осени не болит. Хоть копьём коли.
Не болит. Ещё бы у вас болело, сударь.
Лотти тем временем перегнулась с мешка вниз, будто хотела погладить котов, и потянула носом.
– Барышня, – зашептала она, выпрямляясь, и глаза у неё стали круглые. – А от него погребом. Пустым. Как от…
– Лотти.
– …молчу.
Мёртвых Катарина не боялась никогда, а этот был ещё и весёлый. Жутко ей стало от другого. Он стоял на воротах своего города, с котами у валенок, пересчитывал чужих гусей, рассказывал приезжим про чудо и не знал, что умер. И никто в целом Керре ему не сказал.
– Проезжай! – Стражник махнул Штефану и пошёл обратно к жаровне, становиться к огню спиной.
Коты пошли за ним.
Мостовая в Керре была. Это Катарина проверила первым делом, сразу за воротами, когда воз запрыгал по камням, мёрзлые гуси застучали боками, а у Лотти лязгнули зубы. Были и башни, и колокола, и всё, что она знала про Керр с детства, оказалось на месте. Остального она не знала, потому что остального ей никто не рассказывал.
Остальное оказалось людьми. И сколько же их было!
Люди шли, ехали, толкались, кричали, несли корзины, тащили санки с дровами, торговались на пороге лавки, закрывали ставни, ругали лошадей, и все разом, и всё это на одной улице, где два воза разошлись бы, только затаив дыхание.
Где тут, скажите на милость, разъезжаются кареты? Дома стояли в четыре этажа, узкие, как книги на полке, и верхние этажи нависали над улицей так, что из окна в окно, наверно, можно было передать соль. Пахло печным дымом, конским навозом и калёными орехами, которые продавал с жаровни мальчишка на углу.
Все были одеты чудно. Женщины носили шапки, похожие на горшки, с лентами, мужчины – кургузые кафтаны до колен, и перчаток не было ни на ком, только рукавицы, как у Штефана, а то и голые руки в карманах.
В Керре, говорили у нас, теперь и за столом сидят в перчатках. А на улице их тут, выходит, не надевают вовсе. Ну и что же. В Керре теперь так носят.
На Катарину никто не смотрел. В Линде на неё глядели всей улицей, до последнего мальчишки на плетне. Здесь мимо её воза проходила, проезжала и протискивалась целая толпа, и ни один человек не поднял на неё глаз. Смотрели на Умбера.
– Это чьё ж такое? – Баба с корзиной кивнула соседке на зелёную ливрею.
– Ливрея-то? – Соседка пригляделась. – Не наша. Приезжие какие-то.
Умбер на задке поправил обшлаг.
Вот, значит, как. Меня в Керре не видно, а мой дворецкий – приезжий. Цвета дома Тэрн при папе знал весь двор, а теперь про них спрашивают «чьё ж такое».
– Барышня, глядите! – Лотти вытянула шею к вывескам и забыла, что у неё мёрзнут уши. – Сапог золочёный! Значит, сапожник богатый. С такого, если что, и серебром взять можно. А вон крендель, медный, это так, медяками. А вон ножницы – это портной, с портного…
– Лотти. Мы ни с кого ничего не берём.
– Пока! – рассудила Лотти и продолжала считать про себя, шевеля губами.
На углу стояла бочка, и с неё на воз спрыгнул кот. Чёрный, толстый, с белой манишкой, он прошёл по рогоже, по гусям, поставил Катарине на колени одну лапу, потом другую, лёг и заурчал.
Кот был тёплый.
Сквозь юбку и нижнюю юбку до Катарины дошла живая тяжесть, и кот урчал так, что было слышно коленями. Она замерла и на минуту забыла про всю улицу сразу.
Весь Керр меня не заметил. Заметил кот.
– Кыш! – Лотти схватила кота поперёк живота и ссадила на рогожу. – Барышня, у вас кот!
– Уже нет, Лотти.
Кот посидел на рогоже с оскорблённым видом, подумал и на следующем углу спрыгнул. Катарина оглядывалась на него, пока воз не повернул.
После ворот она смотрела людям в рот и ничего не могла с собой поделать.
«Леди не смотрят людям в рот».
Я не в рот, госпожа Клотильда. Я смотрю, что у них изо рта выходит. Это совсем другое.
Пар выходил у бабы с корзиной, у мальчишки с орехами, у мужика, который ругал лошадь. Над всей улицей стоял пар от дыхания, жёлтый в свете окон. А у водоноски с коромыслом не выходил. И у старика, который снимал с крюка над лавкой вывеску, тоже. И у девицы в шапке-горшке, которая смеялась с подругой у колодца. У подруги смех выходил белым облаком, а у неё никаким.
Не один стражник. Не один.
Дальше Катарина смотреть не стала.
Улица вывела на площадь, и собор встал перед ними во весь рост, от мостовой до колоколен. Колокола били всё реже, с долгим гулом в промежутках, и под этот гул у соборного крыльца толпились люди в чёрном, столько, что хватило бы на целый приход.
Жрецы. Со всего уезда, раз письмо велело всем отцам быть в Керре, не мешкая.
Катарина натянула шарф на нос.
На крыльцо поднимался старик в шубе поверх рясы, медленно, со ступеньки на ступеньку, и по шубе Катарина узнала отца Иоахима. Он держался за локоть Анселя, а тот переложил палку в другую руку и вёл старика наверх, хромая.
С такой ногой он ещё и других водит. Кругом целая площадь жрецов, и у каждого по две здоровых ноги, и хоть бы один догадался.
Потом она посмотрела Анселю в рот, потому что теперь смотрела в рот всем. Пар у него шёл густо, на каждом шагу, белыми клубами, как у человека, который тащит в гору мешок и сердится, что мешок тяжёлый.
Живой. Разумеется, живой, с чего бы ему не быть живым? Он в этом городе полдня.
– Господин жрец! – Лотти вскочила на мешки и замахала посохом. – Господин жре-ец!
Колокол ударил в последний раз, и крик Лотти утонул в гуле целиком, со всеми её «е». Ансель довёл старика до дверей, и двери за ними закрылись.
– Не услышал, – огорчилась Лотти.
– И хорошо. Нечего господину жрецу видеть, как я въезжаю в Керр на гусях.
Штефан довёз их до самого рынка, как велел ему в Линде голова Конрад, через площадь, мимо закрытых рядов, во двор, где под навесом стояли чужие возы и пахло сеном. Там он слез с воза и принялся распрягать.
– Приехали, – объявил он лошадям.
Постоялый двор при рынке был большой, в три этажа, с галереей вдоль всего второго, и хозяин встретил их на крыльце, с ключами на поясе, в фартуке поверх жилета. Хозяин был сухой, быстрый и живой, и пар от него шёл короткий и деловой, без лишнего. Он оглядел их по очереди, сверху вниз, сперва посох Катарины, шарф, левую перчатку, сшитую из салфетки с вензелем, и левый рукав, обгоревший по локоть, потом Лотти с курицей и Умбера с мешком и с рыжей курицей под ливреей.
Ключей на поясе полно, а поклона ни одного. Хорош хозяин.
Катарина прошла мимо него внутрь, как проходила дома мимо привратника, и заговорила уже у печки:
– Комнату, сударь. – Из-под шарфа вышло строже, чем она хотела. – Для меня и компаньонки. И ужин компаньонке.
– Серебром. – Хозяин тронул ключи на поясе. – Вперёд.
Серебра у них не было. Не было и меди. Была курица Зеппа, которую Лотти держала на руках, и рыжая курица Умбера, своя, которую нельзя было ни съесть, ни отдать.
Катарина посмотрела на пёструю курицу Зеппа, и курица поняла всё раньше Лотти.
– Лотти. Отдайте курицу.
– Как – отдайте?! – Лотти прижала курицу так, что та крякнула почти по-утиному. – Барышня, вы ж сами… Она ж не своя! Её ж можно!
– Можно. Вот и отдайте.
Лотти посмотрела на курицу, на хозяина, опять на курицу и вздохнула так, что у той шевельнулись перья. Потом вздохнула ещё раз, уже по-другому, и протянула её хозяину обеими руками, как вчера протягивал Зепп. Только у Зеппа при этом горели уши, а Лотти смотрела на хозяина так, будто собиралась с ним драться.
– Несушка, – заявила она. – Зимой несётся.
– Все так говорят.
– А эта несётся! Из Линде, сын стражника за папку подарил! За так такую не дарят!
– За курицу – чулан.
– Комнату!
– Под крышей, где труба.
– И ужин!
– Щи.
– И кипятку!
– И кипятку. – Хозяин прищурился на Умбера. – А гоблина вашего на кухню ни ногой.
Катарина стояла у печки и на этот раз не отворачивалась.
«Леди не торгуются».
Я продаю, госпожа Клотильда. Курицу отдала я, а почём – это уже Лотти, а Лотти, по счастью, не леди.
В Тальбеке Лотти торговалась, как пела, громко и мимо нот. За дорогу она выучилась. Катарина смотрела на неё с гордостью и с лёгким испугом, а потом Лотти сказала «по рукам», и хозяин взял курицу, и курица в чужих руках оглянулась на Лотти.
Курица, которую Зепп отдал «за папку». Простите, сударь. В Керре за неё дают комнату под крышей, у трубы.
– Ты там несись, слышишь? – наказала курице Лотти.
Курицу Зеппа Умбер проводил взглядом без малейшего сожаления. Порядок в доме Тэрн понемногу восстанавливался. Про кухню он выслушал молча. Молча стерпел и ключ, который хозяин отдал Лотти, а не ему, но стоял после этого так прямо, что хозяин, уходя, оглянулся на него дважды.
Когда хозяин ушёл за щами, Катарина взяла посох.
– Лотти, ужинайте без меня. Умбер. Мы идём смотреть залу.
– Сейчас?! – Лотти застыла с ключом в руке. – Барышня, ночь же!
– Посмотреть, Лотти. Только посмотреть. Залы ночью не убегают.
Зато ночь у меня длинная. Вы поедите и уснёте, а мне до утра сидеть у трубы и думать про залу, до которой полгорода. Одну такую ночь я уже просидела вчера, у окна, и второй не хочу.
– А чего ночь? – Хозяин вернулся с миской и поставил её на стол. – У нас нынче и ночью ходят, барышня. Бояться-то нечего.
Лотти поглядела на щи долго и нежно. Потом сунула за пазуху сало из узла Фриды и схватила посох.
– Я с вами. Щи подождут.
Умбер здесь бывал и пошёл вперёд с мешком за плечами, ни у кого не спрашивая дороги. Папа ездил и ко двору, и дальше, куда позовут, а Умбер ездил с ним и возвращался с таким лицом, будто и Керр ему не угодил.
А меня не брали. Мала. Вот и доросла.
Улица шла в гору, всё круче, и людей на ней становилось меньше, а фонарей больше. На одном углу Умбер остановился. Постоял, глядя на угловой дом, высокий, с лавкой внизу и с балконом, и повёл их в обход, другой улицей.
Перестроили. Ну конечно, перестроили. С тех пор, как Умбер ездил сюда с папой, здесь успели бы перестроить весь Керр, и не один раз. Сколько же лет... нет. Не думай. Не сейчас.
Дворец стоял на самом верху, над всем Керром, за кованой решёткой. Окна второго этажа, высокие, во всю стену, горели все до одного, и из них на улицу летела музыка.
Зала была там. Где же ещё ей быть, как не там, где горят самые большие окна и играют скрипки?
Катарина остановилась у решётки. Перед входом в залу её учили считать до трёх. Она посчитала и осталась стоять, где стояла.
Играли что-то быстрое. Кроме скрипок, там звучал ещё какой-то инструмент, которого она не узнала по голосу, и самой музыки она не узнала, ни одного такта. Дома учили четыре танца, и все четыре она танцевала лучше Ирис, старшей сестры. Этот был пятый.
В Керре, выходит, теперь и танцуют так.
У ворот в решётке стояли двое караульных, с алебардами, в плащах. Она проверила, не успев себе запретить, и пар у того и у другого шёл густо. Молодой шагнул навстречу.
– Чего вам, барышня?
Входить Катарина и не собиралась. Ночью, пешком, никем не представленной, в деревенском шарфе до носа, с гоблином и с компаньонкой, у которой за пазухой сало, и с гусиным духом на юбке в залу при государе не входят, так в неё даже не заглядывают. А спросить было можно, только не про Тэрнов, потому что это значило бы спросить про папу. Про Аурелей спрашивать было не страшно.
– Добрый вечер, сударь. Скажите, дом Аурель бывает при дворе?
– Кто?
– Аурели. Дом Аурель.
Молодой оглянулся на напарника, старика с сосульками в седых усах. Старик подумал всерьёз и шевельнул усами.
– Двадцать лет на этих воротах стою, барышня. Кто к государю ездит, всех в лицо знаю. Аурелей не бывало.
Вот и посмотрели, лорд Аурель, кто из нас пропал. Я-то пришла.
– Благодарю вас, сударь.
Они отошли от ворот, и Лотти, притихшая, через десяток шагов не выдержала:
– Так им и надо, – зашептала она. – Аурелям этим.
– Лотти.
Лотти замолчала.
Про свадьбу Катарина спрашивать не стала, и Лотти тоже не спросила. Обе знали с дороги из Кальде, что свадьбы не было и мира не было. Только там это пела Лотти, на пустой дороге, а здесь, у ворот, куда Катарину должны были привезти невестой, про Аурелей ответил караульный с сосульками в усах, спокойно, как про погоду.
Двадцать лет – это ещё мало. Жнивную песню я прошлым летом слушала новинкой, а Гунде на хуторе её пела ещё бабка. А той бабке…
Дальше в этом счёте стоял папа, и считать до папы Катарина не стала.
Слова для лорда Ауреля она несла с собой с первого утра и репетировала на дороге. И вот она стояла с ними у той самой залы, а сказать их было некому, разве что решётке.
Умбер отошёл вдоль решётки к каменному столбу, на котором горел фонарь, и встал рядом. Он повернулся к хозяйке, заложил руки за спину и стал ждать.
Под Хольмом, на дороге, она поставила его у колонны, которой не было, и назначила лордом Аурелем, и он кланялся, как она велела. За Кальде, когда она на него покосилась, он отказал ей одним взглядом. Третьего раза она не просила. Он встал сам.
– Барышня, а чего он? – шепнула Лотти.
– Тише, Лотти.
Катарина оправила юбку, подняла подбородок и пошла вдоль решётки к столбу, не спеша, по зале, которой не было, мимо гостей, которых не было, под музыку, которую играли не для неё. У столба она остановилась, ближе, чем позволила бы гувернантка, и опустила шарф, чтобы лорд Аурель видел её лицо.
– Лорд Аурель. Простите, что я задержалась.
Умбер поклонился.
Он поклонился так, как она учила его под Хольмом, хуже обычного. Так кланяется тот, кто прождал до утра и уже не надеялся. Остального она говорить не стала. Остальное Умбер прочёл у неё по лицу, как она и обещала Лотти на дороге.
– Благодарю, Умбер. Идём.
Голос вышел ровный.
Вниз шли быстрее, чем вверх, и молчали до поворота. На повороте Лотти заговорила первой.
– А музыка-то, барышня! Я такой и не слыхала, это ж, наверно, самая новая! Я б сплясала, только я так не умею, у нас так не пляшут. У нас пляшут вот так. – Она топнула два раза и подпрыгнула, и сало у неё за пазухой подпрыгнуло вместе с ней. – А там небось так. – Она повела рукой вбок, плавно, как рыбу из ведра выпускают, и чуть не упала на льду.
– Там небось так, Лотти.
– Вы ж меня научите? Дома? У вас?
Дома.
У решётки Катарина оборвала счёт на папе. Лотти досчитала за неё и сказала «дома».
Ещё на дороге из Кальде, до песни, Катарина придумала по порядку, как вернётся домой. Сначала папа выходит на крыльцо сам, как есть, и манжеты у него в земле. Ирис плачет, горничная Марта греет ванну и несёт голубое платье с кружевом. Лотти получает угловую комнату, окнами в сад. Пока Катарина шла домой, всё это у неё было.
Выходить на крыльцо некому. Ванну греть некому. А в угловой комнате, если дом ещё стоит, живут чужие люди и про Тэрнов знают одну песню.
Больно не было. Ей больше никогда не было больно. Но стало пусто. Очень пусто и холодно.
Меня не ждут. Ни в зале, ни дома, нигде.
– Научу, Лотти.
Лотти подождала, не скажет ли барышня ещё чего, и не дождалась.
– Ну и не дома, – согласилась она. – Хоть тут. Тут вон музыка какая.
Катарина взяла Лотти под руку.
Переулок шёл вниз, к рынку, кривой и тёмный, и фонарь в нём горел единственный, на середине, над аркой. Впереди спускался толстый купец в лисьей шубе до пят, в меховой шапке, с фонарём в руке. Он шёл один и напевал себе под нос что-то очень довольное, и снег под ним скрипел на весь переулок.
Один, ночью, в такой шубе. «У нас и ночью ходят».
Из-под арки навстречу купцу вышел человек, тощий, в шапке, надвинутой на глаза.
– Деньги давай.
– Ещё чего, – удивился купец.
Умбер шагнул вперёд и встал перед хозяйкой. Лотти ухватилась за неё сзади, за оба локтя сразу.
Тощий ударил. Ударил коротко, снизу, под рёбра, и нож вошёл по самую рукоять. Фонарь над аркой горел как раз над ними, и всё было видно. Фонарь купца полетел в снег, шапка следом.
– Ай! – вскрикнул купец.
Он сказал это с досадой и негромко, как говорят, когда наступили на ногу в церкви. Потом поглядел вниз, на рукоять у себя в боку, а тощий попятился.
Купец взялся за рукоять, вытащил нож, поглядел на него, потом на шубу.
– Шубу-то! – Он сунул палец в дыру. – Шубу новую! Ты что ж это, а?
Тощий смотрел на него с открытым ртом, и пар изо рта у него валил часто-часто, и чем дольше он смотрел, тем чаще. Потом он перекрестился, раз и другой, повернулся и побежал вниз по переулку, туда, где над крышами стояли колокольни собора.




























