444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 8)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 9. Ужасный колдун Тэрн

Глава 9. Ужасный колдун Тэрн

К вечеру Катарина прошла мимо балагана шесть раз, и все шесть по делу.

В первый раз она шла спросить у служки, уехала ли сумка в Ольмар. Сумка уехала ещё до полудня. Во второй раз Лотти понадобились калёные орехи, а мальчишка с жаровней стоял, как нарочно, прямо под холстиной с колдуном. Для остальных четырёх раз дела нашлись такие мелкие, что Катарина не сумела бы их назвать.

– Барышня, мы тут седьмой раз идём, – сообщила Лотти и разгрызла орех.

– Шестой, Лотти.

– Седьмой. Вы в первый раз не оглянулись, вот и не считаете.

Принимать посетителей Катарина сегодня не стала. Вчера мастер Годфрид разрешил ей работать на здоровье, но только после того, как она покажет себя старым мастерам его гильдии. Выходило, что до показа она работает им во вред. И это на другой день после того, как он сам назвал её мастером!

В нижней зале постоялого двора Катарину с рассвета ждали с кружками, и хозяин проводил её до дверей таким взглядом, будто она уносила с собой его вывеску. Комната под крышей была оплачена по сегодняшнюю ночь, и хозяин помнил это лучше неё.

Ещё мастер Годфрид велел готовиться. К чему готовится некромантка в городе, где от знаков никакого толку, он не объяснил, а тетрадь мастера Фолька про Керр молчала всеми четырьмя руками. Целый день без дела! Катарина не знала, куда его девать, и весь этот день её носило вокруг одного дощатого сарая с занавеской вместо двери.

«Леди не глазеют на балаганы».

Я и не глазею, госпожа Клотильда. Я хожу мимо.

Над занавеской висела её собственная фамилия, красными буквами, которые читались с любого конца площади, и ходить мимо было трудно. Про папу Катарина не спросила в Керре ни одного человека. У дворцовых ворот она спросила про Аурелей, у отца Клеменса про бабку Иду, у мастера Годфрида про гильдию. А здесь про папу рассказывали сами, всякому, кто заплатит медяк, и рассказывали до конца.

Конца она не знала. Песня про него молчала. У дворцовой решётки Катарина начала было считать, сколько же лет пролежала в гробу, дошла в этом счёте до папы и дальше считать отказалась. Узнать хотелось ужасно, не узнавать хотелось ничуть не меньше, и поэтому она шла мимо в седьмой раз.

В соборе отзвонили благодарственный. Двери распахнулись, и народ со службы повалил через площадь прямо к балагану, не гася свечек.

Все идут. Со службы, со свечками, целыми семьями. Одной мне нельзя. Я леди, и это про моего папу.

У входа был сколочен помост в три доски. На помост вылез длинный простуженный человек в красном колпаке с бубенцом, и на правой руке у него сидел колдун в чёрном балахоне и колпаке со звёздами, с носом крючком и бородой из пакли до самого подола. Кукла была с локоть ростом, а вертела головой и разводила рукавами совсем как живая. Кукол Катарина знала только по детской. У тех были фарфоровые лица, по два платья на каждую и ни одной бороды.

Человек в колпаке закричал на всю площадь, хрипло, как ворона:

– Подходи, честной народ, разевай пошире рот! Покажу за медный грош, от чего кидает в дрожь! Жил на свете колдун Тэрн, колюч и чёрен, словно терн!

– Терн! – Лотти дёрнула барышню за рукав. – Я ж говорила: к этой фамилии рифма одна!

– Покойникам спать не давал, из могил их подымал! Кто помер, тот ему слуга, кто жив, тому беречь бока! А под домом, на цепи…

Кукла прижала рукав к бороде.

– Тс-с! Дракона не буди!

Народ смеялся и лез в карманы за медью. Человек в колпаке оглядел площадь поверх голов. Он увидел посох, потом гоблина в зелёной ливрее, потом барышню в шарфе до глаз, и кукла у него на руке всплеснула рукавами.

– Люди добрые! Да вы гляньте, кто у нас стоит! Сама Леди Некромантка!

К ней повернулись все, кто был на площади, вместе со свечками.

Мастер Годфрид просил не шуметь. Я молчу с самого утра, и вот, пожалуйста.

Человек вытянул руку, и кукла повисла над головами, бородой к Катарине.

– Скажите народу, леди, вы их брата знаете! Похож?

Отвечать человеку, который не назвался и кричит ей с помоста, Катарина не собиралась.

– Лотти. Узнайте у этого господина, с кем мы имеем честь.

Лотти и рта раскрыть не успела. Человек сорвал колпак, бубенец звякнул, и колдун у него на руке поклонился вместе с ним.

– Комедиант, сударыня! Здешний, тамошний и всякий, по всем городам, где есть площадь и медяки! Колдуна Тэрна играл мой отец, до него дед, а до деда дедов дед!

Отец, дед и дедов дед. В Керре мне так ещё никто не представлялся. И кто первый? Комедиант.

– Вот как объявляют, Лотти. Слушайте и учитесь.

– Я лучше умею!

Лотти обиделась и постаралась на славу. Она привстала на цыпочки и закричала на всю площадь не хуже вороны:

– Леди Некромантка! Проездом! Только сегодня! С гоблином и с курицей! Родная сестра Мясника из Хольма! Победительница пылающего козла из Кальде! Некромант, которая одним взглядом упокоила полторы сотни мертвяков в Вейде! – Тут у неё кончился воздух. Лотти вдохнула и докричала: – И сома!

На площади притихли. Люди со свечками попятились, и вокруг Катарины сделалось просторно, шага на три в любую сторону. Над шарфом у неё были видны одни глаза, и в эти глаза теперь старались не глядеть. Баба с краю прикрыла своему малому лицо ладонью.

Один Умбер оглядел площадь благосклонно. По его понятиям, хозяйку так и следовало объявлять.

Сестра. Родная. Мясник из Хольма – это же я сама, только с бородой. Я теперь сама себе сестра.

Из всего, что прокричала Лотти, правдой были гоблин и курица. Козла в Кальде подняла сама Лотти, и упокоила его тоже она. Сома она зарезала своим ножиком. Собственные подвиги Лотти отдала барышне не жалея, а чего не хватило, досочинила. Упокаивать взглядом Катарина не умела вовсе, хотя и не отказалась бы.

– Лотти. Курицу не объявляют.

– Так она ж при нас!

– Сестра Мясника! – Комедиант опомнился первым. – Не знаю я, что за Мясник, а только у хорошего человека такого прозвища не бывает! Значит, колдуны вам родня, леди. Кому и судить, как не вам? Похож?

Кукла глядела на Катарину сверху, из-под колпака, поверх носа крючком.

– Этого господина, сударь, я вижу впервые.

Вокруг захохотали, и люди придвинулись обратно. Бояться подолгу в Керре не умели. Комедиант нахлобучил колпак.

– А настоящие-то каковы, леди? Неужто без бороды?

Настоящего Катарина знала одного, и про него в Керре лучше было молчать, а вот про бороды молчать было незачем.

– С такой бородой, сударь, в подвал не спускаются. Она метёт ступени.

– Слыхали?! – заорал комедиант в полном восторге. – Метёт ступени! От учёной леди слыхали!

Кукла подхватила бороду обоими рукавами и принялась мести помост, от края до края, приседая на каждом взмахе. Народ на площади покатился со смеху.

Ох. Это же я ему подсказала.

На ярмарке она поправила лубочника, и вышел Мясник. Теперь поправила комедианта, и папа метёт бородой доски. Больше она этому человеку не собиралась говорить ни слова, ни правды, ни неправды.

Комедиант зазвонил бубенцом.

– Представление начинается! По медяку с головы!

Толпа у входа раздалась сама. Через площадь шёл отец Клеменс, маленький, круглый, в одной рясе на таком морозе, и на плечах у него ехали коты. Катарине он обрадовался, как вчера за столом.

– Дитя моё! И вы на комедию? Вот славно! Идёмте со мной. У меня лавка первая, с неё всё видно.

Меня зовёт хозяин, у которого я вчера обедала. Отказать ему было бы неприлично. Глазеть я по-прежнему не намерена. Я намерена сидеть. И не глазеть. Ни вполглаза. Леди не глазеют.

Отец Клеменс взял её под руку и повёл к занавеске. Там мальчишка с шапкой собирал по медяку с головы. Святого он пропустил так, леди при святом тоже, а перед Лотти шапку выставил.

– За меня медяк, – согласилась Лотти и отсчитала. – А гоблин даром. Он лавки не займёт, он у нас стоит.

– С головы, сказано.

– У него голова подвязана. Полголовы! Полмедяка!

Умбер поглядел на Лотти так, что про полголовы она больше не поминала. Мальчишка оглядел гоблина, потом рыжую куриную голову у того под ливреей и махнул шапкой, чтобы проходили.

Внутри балаган был тесный, как сундук, и светлый только с одного конца. Там, по краю помоста, чадили плошки с салом, а за ними стояла ширма, такая же, как у Катарины в спальне, только выше. Позади ширмы висела холстина, и на ней был намалёван дом с чёрными окнами. Лавок хватило на три ряда. Дальше народ стоял вплотную, до самой занавески, и ребятишек держали на плечах.

Первая лавка была у самого помоста. Отец Клеменс усадил Катарину по правую руку от себя, Лотти втиснулась рядом с барышней, и на этом лавка кончилась. Умбер принял у хозяйки посох и встал у стены. Справа, от Лотти, шло тепло, сытое, как от печки, в которую только что подбросили. Слева сидел отец Клеменс, и оттуда не шло ничего.

Между живой и покойником. Самое моё место.

Комедий Катарина не видела ни одной. Гувернантка считала, что на комедии глазеет прислуга, а горничная Марта с ней не спорила и бегала на них при всяком случае. Теперь Катарина сама сидела в первом ряду, с прозвищем вместо фамилии. За ширмой кто-то возился и шептался, и ей было до того любопытно, что делалось стыдно. Показывать-то собирались папу. Дом на холстине был нарисован плохо, но это был её дом. В гости к себе домой её ещё не приглашали.

– Старая комедия, – шепнул отец Клеменс. – Я её мальчишкой глядел, на этой самой площади. Колдун тогда был пострашней, с бородой вдвое длинней.

При мальчишке Клеменсе папина борода была вдвое длинней. К моему приезду её подстригли до подола. Ещё немного, и папу побреют.

Мальчишка с шапкой пролез за ширму и ударил в барабан.

Над ширмой вырос колдун. На левой руке у него был чёрный бумажный перстень величиной с его собственную голову. Пальцев у куклы не было, и перстень ей надели на всю руку, как браслет. Папа свой носил на безымянном. Кукла запищала тонко и в нос, будто комедиант держал за щекой свистульку:

– Я колдун Тэрн, ужасный да грозный! Кто помер, тот мой! Эй, покойник! Встань да служи!

Кукла махнула перстнем, и рядом с ней поднялся мертвец. Мертвеца сшили из белой тряпки, голова у него болталась, а каравай с себя ростом он нёс на вытянутых руках.

– Хлеба колдуну!

Мертвец качнулся вправо, качнулся влево и уронил каравай колдуну на колпак. На лавках рассмеялись.

Умбер у стены не смеялся. Он глядел на тряпичного мертвеца, как глядел бы дома на Бертольда, мёртвого лакея, вздумай тот подать хлеб хозяину на голову.

– Бедные, – вздохнул отец Клеменс. – И после смерти им покоя нет.

– Говорят, они служили, пока сами хотели, отец Клеменс.

– Кто ж захочет после смерти хлеб подавать?

– Смотря в каком доме.

Он подумал и покивал.

– Это верно. У меня служки и при жизни не хотят.

Колдун между тем подхватил бороду, смёл ею каравай с ширмы и поклонился первой лавке.

– Сама Леди Некромантка научила!

Все, кто сидел сзади, привстали поглядеть на Леди Некромантку. Катарина наклонила голову. Так она дома принимала похвалы соусу, которого не готовила.

– А под домом у меня дракон! На цепи! Кто мне не поклонится, того дракону на обед!

Из-под ширмы, звякая настоящей цепью, вылез дракон, зелёный чулок с красным языком и двумя пуговицами вместо глаз. Мальчишка за ширмой загремел листом жести. Ребятишки завизжали от счастья.

Под домом у нас был подвал, а в подвале папа. Дракона я бы заметила. Драконов кормят, а кухней в доме распоряжалась я.

Кот, который лежал у отца Клеменса вокруг шеи, поднял голову. Дракон высунул язык, красный, длинный, тряпичный. Кот перетёк с плеча на помост, прошёл между плошками и взял дракона за язык обеими лапами.

– Караул! – взвыл дракон голосом комедианта. – Уберите! Он руку дерёт!

– Благодать дракона дерёт! – обрадовались сзади.

Отец Клеменс привстал и развёл руками.

– Брысь! Брысь, кому говорю… Простите, сын мой. Я тут ни при чём. Это всё коты.

Лотти влезла коленом на помост, взяла кота поперёк живота и посадила обратно, на плечо хозяину. Ей захлопали, и Лотти присела перед лавками, едва не смахнув подолом плошку.

Дракон убрал язык и уполз под ширму.

– А вот дочка моя! – объявил колдун. – Вся в меня!

Над ширмой выплыла кукла в чёрном платье. Ворот у неё стоял под горло, спереди, сверху донизу, шёл ряд пуговок, а на плече был пришит тряпичный ворон.

– Барышня! – Лотти ткнула её локтем. – У неё платье как у вас!

Катарина не стала опускать глаза на собственные пуговицы.

Меня играет тряпка в моём же платье. И оно у неё целое. Оба рукава в цвет.

– И ворот как у вас, – порадовался отец Клеменс. – Это вы по старинной моде шили?

– В дорогу, отец Клеменс.

Он одобрил и сказал, что в дорогу так и шьют, чтобы носилось.

С другого края ширмы въехал жених, весь в белом, с кудрями из пакли, и кланялся на каждом шагу. Тут комедия не соврала. Настоящий жених, войдя к ним в дом, первым делом поклонился лакею.

– Государь велел нам под венцы! Поклонитесь, невеста!

Дочка задрала нос.

– Леди не кланяются!

Эти слова в балагане знали. Их крикнули вместе с куклой, хором, от первой лавки до занавески, и ребятишки кричали громче всех.

Катарина сидела очень прямо. Третьего дня, на мосту, она объявила парням, что леди не прыгают, и все у перил захохотали. Она тогда решила, что над юбкой.

Не над юбкой. Я заговорила при них, как кукла из балагана. Госпожа Клотильда, вас в Керре знают наизусть.

Гувернантка у неё в голове не нашла что ответить.

– Тогда подождите, невеста, я за колечком сбегаю!

– Леди не ждут!

Из-за ширмы выскочил конюх с соломой вместо волос, верхом на палке с лошадиной головой. Дочка прыгнула к нему за спину, и они ускакали под общий свист. Гнедую сыграла палка. Конюха Катарина не узнала. У настоящего она не разглядела лица, а у этого лица не было вовсе, одна солома.

Свистели кукле, а попадало Катарине. Свист летел ей в спину с лавок и от занавески, весело и без всякой злобы, как свистят кошке, которая стащила рыбу. В песне про неё было сказано то же самое, только песню пела одна Лотти на пустой дороге. Здесь на её позор глядели всем балаганом, грызли под него орехи и сажали детей повыше, чтобы тем было видно.

Свистите. Я вчера обедала у вашего святого и сижу на его лавке.

Колдун замахал перстнем.

– Мира не будет! Вставай, покойники! Бей Аурелей!

Над ширмой встали три мертвеца на одной палке. Жених вернулся с дубинкой и принялся колотить их по головам. Мертвецы кланялись под дубинкой и вставали обратно.

– Не валит их дубина! – пожаловался жених народу. – Что делать, люди добрые?

– Перстень! – закричали с лавок. – Перстень тяни!

– Перстень! – тонко и счастливо крикнул отец Клеменс и хлопнул себя по колену той рукой, на которой сидел настоящий.

Жених ухватил бумажный перстень. Колдун тянул к себе, жених к себе, ребятишки визжали. Перстень слетел с куклы, перелетел плошки и шлёпнулся на пол перед первой лавкой.

Мертвецы упали все трое разом, как стояли, перегнулись через ширму и повисли тряпками, головами вниз, рукавами до самых досок.

Народ заревел от хохота. Заливались и старики, и дети, кто-то позади всхлипывал до слёз. Громче всех смеялся парень в рыжем полушубке, тот самый, что прыгал с моста. Он стоял у стены, рядом с Умбером, и придерживал голову рукой, чтобы не съезжала на плечо.

– У нас-то не падают! – крикнули от занавески. – У нас чудо!

Катарина глядела на тряпки. Кровельщик крыл крыши без сна и без обеда. Купец Хуго обещал ей жалованье по субботам. И такие же, как они, сидели сейчас на этих лавках и хохотали вместе со всеми. Кукол им было не жалко, а про себя они не знали. Сколько их тут было? Лотти рядом перестала грызть орехи.

– Барышня, – зашептала она в самый шарф. – Это и у нас будет? Вот так? Если его… ну… снять?

– Тише, Лотти.

Отец Клеменс тем временем нагнулся, кряхтя по старой привычке, и поднял бумажный перстень с пола.

– Глядите-ка, дитя моё. Чёрный. Совсем как мой! А ну, положим рядом.

И он взялся за папин перстень, чтобы снять.

Только не это. Не здесь. Они же все попадают с лавок, как те тряпки.

– Не трудитесь, отец Клеменс! – Это вышло на всю первую лавку. – Я и так вижу, что оба чёрные.

– Да какой тут труд… – Он потянул, покрутил, потянул ещё раз и показал ей палец. Перстень сидел, где сидел. – Не идёт. Как надел, так и сидит, ни разу не слез. Я и не неволю. Видно, ему у меня хорошо.

Лотти выдохнула так, что качнулся огонь в плошке.

Не слезает. А палец у него не толще папиного.

Отец Клеменс приложил бумажный к настоящему, прямо на пальце, и засмеялся. Рядом с бумажным папин был невелик и не блестел.

– Только мой от доброго человека. Держи, сын мой, не теряй!

И подал перстень через плошки прямо в руки белому жениху.

Настоящий перстень прошёл при этом в ладони от её перчатки. Катарина сцепила руки на коленях и не расцепляла, пока святой не сел обратно.

От занавески опять закричали про чудо, и она оглянулась. Там, у стены, она увидела человека с палкой. Он стоял, перенеся вес на здоровую ногу, и по одному этому Катарина узнала бы его в любой толпе. Ансель не смеялся и глядел не на ширму, а на первую лавку.

И давно вы там стоите, господин жрец? С дракона или с конюха?

На соборном крыльце она пообещала ему правду, какую можно доверить жрецу. За сегодняшний вечер такой правды стало ещё меньше. Катарина подняла подбородок и повернулась обратно к ширме.

Жених огрел колдуна дубинкой по колпаку.

– Вот тебе за невесту! Вот тебе за покойников! Вот тебе за дракона!

Колдуна били столько, сколько смеялись, а смеялись в этом балагане охотно.

Дубинкой. Папу, по голове, при мне. А я сижу в первом ряду, как в гостях.

Умбер отошёл от стены. Он встал между помостом и первой лавкой, спиной к куклам, лицом к хозяйке, и поставил перед собой её посох. Смотреть, как хозяина бьют палкой, дворецкий дома Тэрн не стал. Он смотрел на неё и ждал. Чего он ждал, Катарина знала. Хватило бы одного слова. «Умбер, прекрати это», – и он прекратил бы, в этом она не сомневалась, хоть и не представляла как. Только все эти люди тут же спросили бы, кто она колдуну, а отвечать пришлось бы уже жрецам.

Она сидела. Спина у неё была такая прямая, что гувернантка прослезилась бы снова. Умбер всё смотрел. Так он не смотрел на неё даже в тот день, когда она, семи лет, взялась разливать чай и налила всем по-разному.

Зато не усидела Лотти. Она вскочила на лавку с ногами и завопила на жениха:

– Не трожь! Он старенький! Дай ему, дедушка! Перстнем его!.. Ой. Ну, бородой!

Белый жених повернулся к ней и подбоченился.

– Ишь ты! Гляди, колдун, нашлась и на тебя заступница!

Хохотали теперь над Лотти, а ребятишки, которым было всё равно, за кого кричать, подхватили: «Дай ему, дедушка!» Катарина взяла Лотти за подол и усадила обратно, но отчитывать не стала. Во всём балагане нашёлся один человек, который был за папу, и кричал этот человек с набитым ртом.

Колдун перевалился через ширму и повис рядом со своими мертвецами. Следом рухнул и дом. Холстину с чёрными окнами сдёрнули вниз, а за ней оказались дощатая стена и чей-то тулуп на гвозде.

Вот и всё, что стало с домом. Его сдёрнули, как скатерть после гостей.

Свой счёт Катарина бросила на папе. Здесь за неё досчитали дубинкой, по колпаку, под свист. Она дослушала этот счёт до конца и не поверила.

Это комедия. В комедии папа носит бороду до подола и метёт ею пол. С какой стати мне верить ей там, где я проверить не могу?

Из-под ширмы высунулся дракон, уже без кота.

– А я?

– А ты сиди!

Комедиант вышел из-за ширмы сам, с женихом на одной руке и с дубинкой в другой, и поклонился.

– Вот и сказке конец, а кто глядел, молодец! Колдуна нет, а дракон под развалинами так и сидит на цепи, по сей день. Кто не верит, ступай да проверь!

Мальчишка пошёл с шапкой вдоль лавок. Отец Клеменс вытер глаза, хотя вытирать там было нечего.

– А жалко его всё-таки, – признался он. – Старика. Палкой.

– Благодарю вас, отец Клеменс.

Он решил, что это за лавку, и замахал на неё обеими руками, мол, пустяки. Его уже обступали, несли под благословение детей, и коты пошли по рукам.

Когда Катарина поднялась, комедиант закричал поверх голов, так, чтобы слышали и на площади:

– Сама Леди Некромантка досидела до конца! Завтра играем трижды!

Я просидела молча целую комедию, а шум вышел всё равно. Вот и объясняй это мастеру Годфриду.

У занавески Умбер вернул ей посох. Там же она оказалась рядом с Анселем.

– Сударыня.

– Господин жрец.

Он посторонился и придержал занавеску палкой, чтобы та не хлестнула её по шарфу.

Придержал. Палкой, но придержал.

На площади Лотти догнала барышню и зашептала, оглядываясь на помост:

– Барышня. А хотите, он завтра охрипнет? Надолго. Чтоб совсем без голоса.

Катарина хотела, чтобы он охрип, а заодно и чтобы у него отвалился бубенец, и хотела так, что пришлось поправить шарф.

– Нет, Лотти. Он играет то, что играл его дед.

– А с деда спросить?

– Дед, Лотти, своё уже отыграл.

С покойного деда и Лотти взять было нечего, и она вздохнула.

Лоток стоял тут же, под холстиной, при двух плошках. Держал его человек, похожий на комедианта, как один сапог на другой, такой же длинный и простуженный, только без колпака.

– Диковины из руин колдуна Тэрна! Из самых руин! Всё настоящее!

Слово Катарина расслышала, а понять не захотела. Руины бывали у крепостей, про которые рассказывала няня. Катарина подошла к лотку только потому, что мимо него к рынку было ближе.

На лотке лежали зубы колдуна, целая горсть, и она оглядела их с обидой. У настоящего зубы были свои и все при нём. Рядом блестела чешуя дракона, рыбья, это было видно и без кухарки. К зубу приценивалась баба в платке.

– Под подушку дитяти клади, – учил её торговец. – Свои зубки без крику прорежутся!

С краю лотка висела жёлтая лента.

– Лента дочки, что с конюхом сбежала! Пять медяков!

Жёлтую я не надела бы и в гроб. И не надела.

Сбоку, под камнем, чтобы не унесло ветром, лежали листы. На верхних были нарисованы черепа и звёзды, той же рукой, что колдун на холстине. Из-под них торчал лист без картинок, если точнее, то половина листа с оборванным верхом, бурая по краям. Строчки на нём к концу сползали вниз.

Катарина узнала их раньше, чем прочла. Так сползали строчки у одного человека на свете, который никогда не глядел, сколько осталось листа.

Внизу, наискось, другим пером, стояло: «К ужину не ждать».

Эту записку она знала лучше собственного имени. Такие появлялись на двери подвала всё её детство, на одном и том же гвозде, и Марта из-за них грела суп по два раза. Первые буквы в жизни Катарина прочла не в детской, а на этой двери, и долго думала, что «не ждать» пишется в одно слово. Папа приходил, когда суп уже доедали, с землёй на манжетах, и удивлялся, что его не дождались.

Суп надо снять с огня.

Ничего другого ей в голову не пришло, и глупее мысли у неё не было с самой могилы. Она взялась за посох обеими руками.

– Лотти. Вон тот лист. Нижний.

– Этот? – Лотти вытянула его из-под камня. – Барышня, он же рваный! И без черепа!

– Самый тот! – вскинулся торговец. – Из самых руин! Колдун своей рукой писал! Три медяка!

– Он и черепа своей рукой рисовал?

– И черепа!

Лотти перевернула лист, понюхала и скривилась.

– Три медяка за это? Да тут не прочесть ничего! Курица лапой! Криво, вниз ползёт, верха нету! Кто ж пол-листа за целый продаёт?

Папа, простите её. Она вас покупает.

Катарина стояла рядом и слушала, как сбивают цену на папин почерк. За одну минуту этот почерк обругали больше, чем за всю папину жизнь, считая тётушек, и обругали со знанием дела. Торговаться Лотти умела так, что Катарине хотелось отвернуться.

– Два, – уступил торговец.

– Полмедяка! И ленту в придачу, а то посох голый!

– Медяк, и лента твоя. Её всё одно никто не покупает, жёлтая.

Вот именно.

Лотти отсчитала медяк, повязала ленту на свой посох и только тогда подала барышне лист. Бумага была сухая, ломкая и пахла землёй, как пахло платье самой Катарины в первое утро.

– Откуда же они у вас, сударь?

– Сказано же, из руин, где дом колдуна стоял.

– Стоял?

– А как же. Его давным-давно развалили. Там нынче камни да ямы, и в ямах копают те, кто знает дорогу.

Камни да ямы. Утром Катарина ещё могла думать «если дом стоит». Комедии, которая врала с первой бороды, можно было не верить. Но этот человек ничего не играл, он продавал, и на лотке у него лежало то, что осталось от её дома, что сумели выкопать и донести до Керра. Лестница, на которой она сидела в последний вечер, была теперь среди этих камней. И папина дверь с гвоздём.

Двадцать четыре салфетки я перекладывала углом к прибору. А теперь дом Тэрн лежит на лотке, по медяку за лист, вперемешку с рыбьей чешуёй. И никто даже не пересчитал!

– И где же это место, сударь?

– А я, барышня, там не бывал. Мне носят. А кто носит, тот места не скажет, место его кормит.

Торговец поправил камень на листах.

– Да там и без нас главное выгребли. Маг один, с юга, берёт колдуново, что ни принеси, и платит серебром. Листы ему целыми книгами возили. Мне обрывки остались.

– Маг? С юга?

– С юга. Учёный, говорят, человек.

Вчера Катарина слышала за супом почти те же слова, «с юга, от одного учёного человека». Значит, прежде чем послать отцу Клеменсу с оказией, как варенье, папин перстень выкопали из тех самых ям.

Лотти любовалась лентой, поворачивая посох к плошке то одним боком, то другим.

– Я обещала вам ленты из дома, Лотти. Целый ящик. – Катарина поглядела на лоток. – Выходит, вот он.

Лотти посмотрела на лоток, на ленту, на барышню и перестала вертеть посох.

– Так я её тогда сниму…

– Оставьте. Жёлтых у меня не было ни одной. А вам к лицу.

Под крышу вернулись затемно. Внизу подкладывали дрова, и труба гудела. Свеча у них сгорела ещё вчера, над письмом.

– Впотьмах только ворожат, – напомнила Лотти с кровати. Она лежала в обнимку с посохом и глядела на ленту.

– Вот и ворожим, Лотти.

Умбер достал из мешка тетрадь мастера Фолька и подал её на вытянутой руке, глядя в сторону. Уездных тетрадей он не одобрял задолго до мастера Годфрида. Катарина села на сундук, и тетрадь открылась у неё на коленях сама, там, где корешок давно разошёлся.

Знак на этой странице был самый короткий в тетради, в три линии с поперечной, и его перечеркнули крест-накрест. Под ним крупно и старательно, рукой мастера Фолька, было выведено: «Этот короче. Так Тэрны работали, говорят». Поперёк, тонко и зло: «Не делать никогда». А ниже шли две её собственные строчки, угольком про репутацию дома и карандашом про цену.

Папин лист она положила рядом.

Знак на нём был тот же. От него уцелело меньше половины. Верх оторвали, но короткая поперечная линия осталась, и спутать её было не с чем. Этот знак Катарина однажды чертила пальцем по собственной ладони, у мельницы, и заплатила за него кистью. У папы его никто не зачёркивал.

Под знаком шли слова на старом языке, на котором гувернантка заставляла её учить стихи. Уцелели из них два.

Talu. Sefyll.

«Плати. Стой». Первое, оторванное, она знала и так: «сам».

А ниже папа писал уже простыми буквами, для себя:

«Силу не брать ни с земли, ни с покойника. Кровь Тэрнов хранит её сама. Что завязано этой кровью, чужая рука не развяжет».

«Говорят»! На этих полях переругались обо всём на свете, а спросить Тэрна, как работают Тэрны, не догадался никто.

Тот, кто написал «никогда», однажды хоронил человека, взявшегося за этот знак, и записал это на обороте страницы. Он писал про чужих, и писал честно, а папа писал про своих. Катарина достала ярмарочный карандаш и переписала три папины строчки в тетрадь, под своими двумя. Она старалась, как для гувернантки, и у неё строчки легли как по линейке, а у папы сползали вниз. Папа бы этого даже не заметил. Ниже она поставила: «Списано с руки моего отца. К. Т.»

Умбер смотрел на карандаш. Что рука хозяина попала в такую тетрадь, он не одобрял и теперь, но спина у него сделалась прямее, ведь рядом с «говорят» наконец стояло слово самого Тэрна.

– «Чужая рука не развяжет», – прочла Лотти с кровати. – А перстень? Он тоже этой кровью завязан?

– Папа носил его не снимая, Лотти, а украшений он не терпел.

Лотти села на кровати.

– Так вот отчего он у отца Клеменса не слезает! Отец Клеменс тянул, я видела! Он перстню чужой!

– Думаю, что оттого, Лотти. Перстень ему впору, а с пальца не идёт.

– А в комедии жених сдёрнул!

– В комедии, Лотти, у папы борода до подола.

Лотти пошевелила губами и додумалась быстрее, чем Катарине хотелось бы.

– Барышня. А вы-то перстню не чужая! Так это вы можете. С отца Клеменса. Вы одна на весь Керр!

– Могу.

Сказать это было ужасно приятно. Целая гильдия сидела за ставнями и не могла, а она могла. Приятного хватило до следующих слов Лотти.

– И бабка Ида ляжет!

– И кровельщик. И купец Хуго. И тот парень с моста. Все, сколько их сидело сегодня на лавках.

– Кучей? Как в комедии?

– Комедия говорит: кучей. – Катарина закрыла тетрадь. – Только бабка Ида просила меня не об этом, Лотти. Она просила лечь в своём платье, при свечах, рядом со своими. Упасть у колодца, где стояла, она могла и без некромантки.

Лотти подтянула колени к подбородку и больше про бабку Иду не спрашивала.

Если чужая рука перстня не снимет, то и с папиной руки его могла снять только рука Тэрна. Выходит, папа снял его сам? Вещи он снимал, когда дело было сделано. Какое же дело он доделал? На листе про это не было ни слова, и додумывать Катарина не стала. Дальше надо было не думать, а знать.

– Комедии я не верю, – сообщила она Лотти. – Песне тоже. Про Тэрнов в Керре поют и показывают. Но где-то ведь про них и записано.

– Это в архиве, – зевнула Лотти. – При государе. Туда все бумаги сносят, кто родился, кто помер, кто кому должен. У нас в школе говорили, там бумаги до потолка накидано. Только туда так не пускают, барышня.

– Меня, Лотти, с прошлого месяца никуда не пускают. Я вхожу сама.

Лотти это вполне устроило, и она легла обратно.

– А мастер Сильвен знает? Что снять можете только вы?

– Узнаем, когда ответит.

– До Ольмара-то… Линде, потом где колокольня кривая, потом за лесом… И в каждом приходе обедают! Это ж когда он ответит?

– Не скоро, Лотти. Спите.

Лотти уснула, не доехав до Ольмара.

Умбер подошёл к сундуку сам. Он поглядел на строчки, сползающие вниз, взял лист за края, как берут старое кружево, и разгладил его на крышке ладонью, а потом ещё раз. Над этим листом он трудился дольше, чем над собственной ливреей. Катарина ему не мешала. Тридцать лет он носил такие листы из подвала наверх, и ни один не дошёл до кухни помятым.

Внизу, наискось, по-прежнему стояло: «К ужину не ждать». Дома Умбер снимал такую записку с двери и нёс Марте, и суп отодвигали с огня. Теперь он прочёл её и поглядел на дверь их комнаты под крышей.

Катарина сложила руки на тетради.

Не жду, папа. Я только схожу и узнаю, где вы задержались.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю