Текст книги "Леди не умирают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
Глава 8. Перчатки снимите
Глава 8. Перчатки снимите
Катарина не ответила.
Её спрашивали, кто позволил ей практиковать в столице. Спрашивал человек, который не поклонился, не назвался и стоял у перил так, будто соборное крыльцо досталось ему от деда. Весь обед она держала лицо перед супом, перед котами, перед папиным перстнем на чужой руке. На невежу у перил лица уже не хватило.
Госпожа Клотильда не позволяла отвечать незнакомым мужчинам. На такой случай у леди есть компаньонка.
– Лотти. – Катарина смотрела мимо перил, на площадь. – Перед нами незнакомый мужчина. И он нам грубит.
Лотти выдернула из рукава ножик.
– Это мы мигом!
Умбер поглядел на ножик, как на вилку, положенную не с той стороны тарелки. Катарина закатила глаза.
– Лотти! Нож уберите. Сначала нас надо представить. Узнайте у господина, как его зовут.
Лотти повернулась к перилам. Она забыла про ножик, и он так и торчал у неё из кулака.
– Вас как звать-то, сударь?
Человек у перил оглядел ножик, потом Лотти, и ни то ни другое его не испугало.
– Уберите, девица. В столице нынче ножом ничего не поправишь.
После этого он всё-таки поклонился, коротко и правильно.
– Годфрид. Глава гильдии некромантов Керранта.
Глава гильдии. Целой гильдии, а стоял на морозе и ждал, пока я отобедаю.
Умбер поклонился ему из-за её плеча. Так в доме Тэрн кланялись мастерам, которых звали чинить часы, вежливо и ни на волос ниже положенного.
Голос у мастера Годфрида был тихий и сухой. Лицо худое, бритое, всё в мелких ровных складках, будто его каждый вечер складывали и убирали в комод. Катарина одобрила складки. Остального пока одобрять было не за что.
– Лотти, – напомнила она.
Ножик ушёл обратно в рукав. Лотти набрала воздуху на имя и на всю фамилию, оглянулась на барышню и фамилию проглотила.
– Госпожа Катарина… Леди Некромантка!
Вспомнила. На последнем слове, но вспомнила.
Годфрид выслушал и кивнул.
– Знаю. Половина города уже знает. Вчера у вас на постоялом дворе очередь сидела с кружками до самой двери, а сегодня вы обедали в соборе, при жрецах со всего уезда, которые съехались судить чудо. Так кто же вам позволил, сударыня?
Теперь их представили. Отвечать было можно, и ответ у Катарины нашёлся.
– Мастер Сильвен, сударь. Он сам велел мне разобраться с вашим чудом.
Записка мастера Сильвена, в одну строку, лежала у неё за правой перчаткой, но доказательств Годфрид не спросил. При этом имени он только вздохнул.
– Сильвен сидит в Ольмаре и спроваживает мелких некромантов по деревням, лишь бы самому не вставать. Керрант, сударыня, не деревня. В Керранте позволяет гильдия.
Мелких некромантов. Это я-то мелкая?
Про мастера Сильвена он сказал чистую правду, и за него Катарина обижаться не собиралась. Но «мелких»? Стоило бы гневно выдохнуть, но в этот миг Катарина забыла, как дышать.
– И кого же ваша гильдия упокаивает, сударь? – спросила она, подняв подбородок. – У вас в Керре с осени за упокой не звонят.
Годфрид поморщился. При этом он глядел не ей в лицо, а на её левую руку. На левой руке у неё была перчатка, которую Умбер сшил из столовой салфетки, и мастер Годфрид разглядывал эту перчатку долго, как разглядывают чужую штопку.
Лучшие перчатки в Керре изучают мою салфетку. С вензелем, между прочим.
Катарина убрала левую руку за посох.
– Никого, сударыня. – Годфрид поднял глаза. – А вы у нас уже висельника сняли. Значит, видели, что тут творится.
Он не спрашивал. Катарина действительно всё видела. Третий день она держала увиденное при себе. С первым встречным, даже назвавшимся главой гильдии некромантов, она это обсуждать готова не была. Манеры его доверия не вызывали, а назваться можно кем угодно. Она сама целый месяц сходила за живую.
– Я видела, что у вас очень весело прыгают с моста, сударь.
Годфрид оглянулся на двери собора. Из дверей на них глядел служка в длинной рясе, тот самый, что звал её к обеду, и слушал, разинув рот. Годфрид понизил голос.
– Пойдёмте ко мне. О таких вещах не говорят в дверях трактира, а у меня лавка через две улицы.
К мастерам не ходят. Мастеров зовут к себе.
Но он сказал «о таких вещах». Третий день Катарина ходила по Керру, как гостья по дому, где хозяйка вышла к столу в платье наизнанку, все едят и хвалят, и одна гостья видит швы. В соборе звонили благодарственный, с моста прыгали, святого славили, и радовались всему этому покойники. Поговорить об этом ей было не с кем, а Лотти только ахала. А этот человек говорил «о таких вещах» спокойно, будто речь шла об общей родне.
С другой стороны, он ведь тоже некромант и в подобных вопросах явно подкован.
– А там тепло? – спросила Лотти.
От сытости её клонило в сон, мороз спать не давал, и она приплясывала на крыльце с самого обеда, так что снег под её башмаками скрипел без передышки. Годфрид посмотрел на эти башмаки. Потом зачем-то на подол Катарины.
– Тепло, девица. Печь топлена.
– Ведите, – разрешила Катарина.
Годфрид шёл впереди и не оглядывался. Дома впереди неё ходил только лакей с фонарём, и Катарина решила считать, что всё в порядке. Вчера её водили по Керру к виселице и на мост, с которого прыгают. Сегодня вели по чистой улице, в гости, и это было гораздо приличнее.
На углу у рынка стояла лавка гробовщика. Слово «Гробы» на вывеске было замазано, а поверх свежей краской выведено: «Сундуки». Сундуки стояли тут же, у дверей, прямо на снегу, длинные, узкие, в рост человека, с покатыми крышками. К каждому с боков были приделаны ручки.
Лотти встала посреди улицы.
– Барышня, это ж гробы!
– Сундуки, Лотти. Там написано.
– Были гробы, а стали сундуки, – пояснил Годфрид на ходу. – Хоронить некого, а кормиться надо. Берут в приданое. Вместительные.
Потом он свернул на тихую улицу. Двери там были с медными молотками, крыльца выметены, а ставни у половины домов закрыты среди бела дня. Годфрид показал подбородком на ближние.
– Мастер третьего разбора. Уехал к брату в уезд. Там, говорят, ещё хоронят.
– А вы какого разбора, сударь?
– Высшего.
Высшего. У Марты в кухонной книге так писали про муку. Папу по разборам никто не раскладывал. Папа был Тэрн.
– И много в гильдии мастеров?
– Без малого полсотни. Было. Кто уехал, кто сидит за ставнями.
Катарина чуть не остановилась. Полсотни некромантов на один город! В Вейде одного три недели выпрашивали у мастера Сильвена и в конце концов получили её. А в Керре мастера жили целой улицей. Покойники ходили у них под окнами, пили пиво и прыгали с моста, а мастера закрывали ставни и уезжали к братьям. Разбираться с чудом пришлось ей одной, с курицей и чужой тетрадью. У всей гильдии на него не нашлось ни одного открытого окна.
Дом главы гильдии стоял в конце улицы. Ни вывески, ни прилавка на улицу у него не было, одна дверь с молотком, и лавкой его можно было назвать только из вежливости. Стучать не пришлось. Годфрид ещё поднимался на ступеньку, а дверь уже отворил человек в кожаном фартуке.
Человек был немолодой, большой и очень спокойный. Он отступил к стене, пропустил хозяина и остался там стоять, опустив руки вдоль фартука. Он не поклонился гостям и даже не взглянул на них.
Лотти посмотрела на него снизу вверх и оказалась у барышни за спиной.
Катарине приглядываться было незачем. Человек в фартуке был мёртвый. Она выросла в доме, где плащи у гостей принимал мёртвый лакей, и таких узнавала с порога. Живые так смирно не стоят.
Умбер вошёл последним. Человек в фартуке двинулся к двери, закрыть за гостями, но Умбер закрыл её сам, не оглянувшись. Они оказались друг против друга. Умбер был человеку в фартуке по пояс. Он оглядел его от сапог до макушки, не торопясь, и тот посторонился.
Умбер! В чужом доме, у чужой двери!
Замечание ему следовало сделать немедленно, но Катарина предпочла промолчать. Наконец-то хоть кто-то в Керре уступил дорогу дому Тэрн.
– Не пугайтесь, девица. – Годфрид говорил с Лотти, а глядел на Катарину. – Это мой помощник. Он смирный, только говорить у меня так и не выучился.
Не выучился. У папы Бертольд тридцать лет здоровался с гостями и ни разу не сбился.
Мёртвого слугу в Керре полагалось прятать подальше от жрецов. Годфрид поставил своего в дверях, перед чужими людьми, и теперь поглядывал на Катарину, ждал, что она скажет. Катарина не сказала ничего. Про плохо обученную прислугу хозяину в глаза не говорят.
В лавке было тихо. Топилась печь, пахло воском, дровами и бумагой. По стенам шли полки, а на полках лежали свечи, мел в мешочках и мотки суровой нитки, всё ровными рядами и всё в пыли. Пыль тоже лежала ровно, как бывает, когда с полок давно ничего не берут. Катарина на ходу заглянула в книгу заказов, раскрытую на конторке у окна. Последняя запись стояла под осенним числом, а ниже бумага была чистая.
У печи, за столом, заваленным книгами, сидел долговязый парень и переписывал что-то из одной книги в другую. На гостей он не поднял головы.
Греться Лотти хотелось больше, чем бояться, и, покосившись на человека в фартуке, она пошла к печи.
– Иво. Чайник. Девица с мороза, – распорядился Годфрид.
Иво поднялся из-за стола, длинный и тихий, и снял с печи чайник. Лотти перестала дуть на пальцы и вспомнила, что у неё есть талия.
Годфрид не спеша стянул перчатки, палец за пальцем, и сложил на конторке одну на другую. Руки у него были старые, в синих жилках, с чернильным пятном на среднем пальце.
– Перчатки снимите. – Он кивнул на её руки. – У меня можно.
Это он про салфетку.
Лучшие перчатки в Керре лежали на конторке, а у неё на левой руке было столовое бельё. Катарина спрятала руку в складки юбки.
– Благодарю, сударь. Мне удобно и так.
– Вы простояли со мной на крыльце четверть часа и ни разу не переступили с ноги на ногу. – Годфрид показал на Лотти у печи. – Ваша девица за это время сплясала всё, что умеет. А вы стояли, как стоят в зале. На морозе так не стоят, сударыня. Живым холодно.
Ай.
Лотти замерла с растопыренными пальцами. Иво держал чайник на весу и глядел в него.
Целый обед Катарина просидела среди жрецов, которых нарочно учили высматривать таких, как она. А человек, который её высмотрел, просто поглядел ей на ноги.
«Леди не переминаются с ноги на ногу».
Я и не переминалась, госпожа Клотильда. Всё, как вы учили. Вы меня и выдали.
Бежать было некуда. Умбер сам закрыл дверь, а за дверью лежал город, полный жрецов. Катарина поглядела на помощника. Он стоял у стены, где его оставили, и тоже не переминался.
Мастер Годфрид первый показал мне своего покойника. Ещё на пороге, раньше, чем заговорил про мои ноги. С мёртвым слугой в дверях он к жрецам не побежит.
Выходило, что теперь её очередь.
Она прислонила посох к конторке. Вынула из-за правой перчатки записку мастера Сильвена, убрала за обшлаг и опустила шарф. Потом стянула правую перчатку, а за ней левую, и это было труднее, чем опустить шарф.
Помощник шагнул к ней, принять перчатки, но Умбер уже стоял у её локтя с подставленной ладонью. Умбер не доверял чужой прислуге перчаток своей хозяйки. Он сложил их, левую поверх правой, вензелем кверху, и отступил с ними за её плечо.
Катарина положила руки на конторку.
Правая была как у всякой леди, белая, чистая, все пальцы на месте. По левой ладони шёл прямой шов, вокруг безымянного пальца нитка, а запястье обхватывал ещё один шов, серый и тугой. Два пальца стояли криво, а мизинец на отлёте. Без перчатки эту руку не видел ещё никто чужой. Убрать её хотелось ужасно. Катарина оставила её лежать.
Годфрид наклонился над её рукой. Он больше не глядел Катарине в лицо, а глядел на шов вокруг запястья, долго и вблизи.
– Знаком Руима шили?
– Руимом. Сама.
– Одной рукой?
– Другой у меня тогда не было, сударь.
Годфрид засмеялся, коротко и почти без голоса, и смех тут же перешёл в кашель. Он отвернулся к полкам, достал платок и кашлял в него до слёз.
Так смеялся над ней мастер Фольк в её первое утро на кладбище, посмеялся и закашлялся. Сердиться на Годфрида за «мелких» после этого стало труднее. Катарина всё равно постаралась.
Иво налил две кружки. Одну он поставил перед Лотти, вторую понёс к конторке.
– Леди не надо, – остановил его Годфрид из-за платка.
Иво унёс кружку обратно и ничуть не удивился.
Катарина смотрела ему вслед. Месяц ей наливали, подвигали и накладывали, и месяц она придумывала, куда всё это девать. За сегодняшним обедом ей даже назначили пост, при всём столе. А тут ей просто не налили, и она чуть не сказала «благодарю». Тогда она вспомнила, что так и не дышит с самого крыльца. Набрала по привычке воздуху и выпустила обратно за ненадобностью. В этой лавке не было ни одного жреца, и на её руки никто не косился. Они лежали на конторке, как у всех людей.
У этого грубияна и правда можно.
Дома перчатки снимали, когда уезжали гости. В последний свой вечер Катарина стянула их ещё на лестнице, а потом села на ступеньку. В лавке Иво подвинул ей вместо ступеньки табурет, и она села.
– Нитку вели от себя. – Годфрид отдышался и убрал платок в рукав. – Так давно не шьют. Кто вас учил?
– Тетрадь мастера Фолька.
– Фольк… – Он поискал в памяти и не нашёл. – Не слыхал. Уездный?
– Деревенский.
– Уездная тетрадь.
Он произнёс это так, как говорят «домашняя наливка».
«Мелких» Катарина ему почти простила, пока он кашлял. «Уездную тетрадь» прощать не собиралась. Мастер Фольк пришёл к ней на кладбище на больных ногах, за курицу. Он снял перед ней шляпу и похвалил платье, которое уже погибло.
– Уездная, сударь. Зато мастер Фольк за ставнями не сидел.
У печи хмыкнул Иво. Лотти отставила кружку.
– А вы не хмыкайте! А то…
Иво поднял голову, и Лотти забыла, чем грозила.
Годфрид взял с конторки свои перчатки и очень аккуратно вложил одну в другую.
– Не сидел. В уезде, сударыня, один поп на три деревни, и тот пеший. А у меня собор через две улицы. Думаете, легко вот так, в столице, где людей на одной улице живёт больше, чем во всех ваших деревнях, а жрецы за каждым углом сидят? Нет. Не легко. Но мы работали и людям помогали. До осени.
– А с осени, сударь? – осведомилась Катарина. – Вчера один купец при полной зале пожелал узнать, мёртвый ли он. С этим он пришёл ко мне, а не в гильдию, и мне пришлось говорить с ним о погоде.
Годфрид даже не стал узнавать, который купец.
– С осени мы сидим тихо. Вывески сняли, заказов не берём, да их и нет.
– Так гильдия знает? – Катарина наконец спросила то, о чём с самого приезда спросить было некого. – Про тех, кто ходит по Керру и не знает, что умер?
– Вся гильдия, до последнего подмастерья. Покойник не ест, не спит и на морозе ходит без рукавиц. Мастеру это видно сразу.
– И все молчат.
– И все молчим. Скажи жрецам, что по Керранту ходят покойники, и жрецы не станут разбирать, кто покойник, а кто просто бледный. Полгорода пойдёт на костёр. А первыми пойдут мастера, которые это разглядели. Чтобы впредь не разглядывали.
Полсотни мастеров, и все молчат. А я думала, что молчу тут одна, и ужасно этим гордилась.
– Пока мы молчим, жрецы нас не трогают. И тут в Керрант приезжает Леди Некромантка. – Годфрид положил перчатки обратно. – В первое же утро у неё народу больше, чем у всей гильдии за зиму. Купец Хуго на каждом углу хвалится, что платит ей жалованье. На рынке говорят, что она воскрешает, а висельник по её слову сам вылез из петли и поклонился.
– Петлю с него снимал палач, сударь. По слову судьи.
– А слово судье кто подсказал?
– Я, сударь.
– Вот. Жрецы съехались искать, отчего в Керранте не умирают. Первой они найдут вас. А потом пойдут смотреть, кто ещё в городе носит хорошие перчатки.
– Я никого не воскрешаю.
– Я знаю. А жрецы нет.
Возразить было нечего. Хуже всего, что он был прав, и прав при Лотти.
– Тогда пусть гильдия позволит. – Катарина сняла руки с конторки и сложила на коленях, правую сжала в кулак, а левой накрыла. – Вы сами с этого начали, сударь. Чего она от меня хочет?
Годфрид тяжело вздохнул.
– Гильдия? Гильдия хочет, чтобы вы уехали. У некромантов в Керранте и так всегда хватало проблем, ещё до всяких там чудес. А теперь ещё и вы.
– Я не уеду, сударь.
Причину Катарина называть не стала. Папин перстень сидел на чужой руке, и уезжать от него она не собиралась.
– Я и не гоню. Теперь, во всяком случае. – Годфрид снова посмотрел на неё. – А на крыльце гнал бы. Я затем туда и шёл, чтобы выпроводить из города очередную самозванку. Сами посудите, сударыня. Она зовётся Леди Некромантка, а такого разбора нет ни в одной гильдии. В дверях у неё стоит гоблин с блюдом, а девица на всю залу объявляет, что медь у них не берут.
– Блюдо было для визитных карточек, сударь.
– И много вам положили карточек?
– Ни одной. Клали медь.
Лотти у печи втянула голову в плечи. Иво молча подлил ей чаю.
– Вот видите. Самозванка пошумит на весь город, соберёт свою медь и уедет. А на шум придут жрецы, и придут к нам, потому что мы остаёмся.
– Отчего же вы меня не выпроводили? – Катарина сидела на табурете, но спросила это сверху вниз.
– Оттого, что живые на морозе пляшут, а вы не плясали. Мёртвых самозванок я ещё не встречал, и мне стало любопытно. А потом вы сняли перчатки. Руим одной рукой я видел сам. Самозванка так руку не пришьёт. Теперь мастера захотят поглядеть, что вы ещё умеете. На слово они не верят, даже мне. Покажете, и работайте на здоровье. Спросят жрецы – ответим: наш мастер, а воскрешать у нас не умеет никто. Гильдия за своих отвечает, сударыня. За чужих нет.
– Покажу.
– Не завтра. Мастеров ещё надо собрать, кто у брата в уезде, кто за ставнями и на стук не отворяет. Соберу – пришлю за вами.
– А если жрецы спросят раньше?
– Тогда за вас отвечает Сильвен. Из кресла. А вы пока готовьтесь. Мастера у нас старые, и молодых они не жалуют.
При тётушках у клавесина я сбивалась на четвёртой строке. А тут будет целая гильдия тётушек.
– Только на ком показывать? – спохватилась она. – Знаки у вас в Керре не берут. Я пробовала.
– В Керранте в знаках никакой силы не будет. – Годфрид пожал плечами. – Гильдия это знает давно. Найдём на ком.
– А отчего не берут?
– Молитвами святого отца. Так говорят жрецы, так говорят и люди простые. Кто я такой, чтобы спорить?
Он глядел на неё и ждал. Так глядела гувернантка, когда знала ответ и хотела услышать его от ученицы.
– Отец Клеменс очень добрый человек.
– Добрый, – согласился Годфрид.
Он ничего не прибавил. Что отец Клеменс мёртв, Годфрид знал, ведь его гильдия видела всех. А про перстень? Спросить хотелось так, что Катарина взялась обеими руками за табурет. Мастер Годфрид был высшего разбора и с полуслова понял бы, что значит вещь дома Тэрн на руке у святого.
– А у святого на руке… – начала Лотти. Она согрелась, и ей хотелось помочь.
– Лотти. Пейте чай.
– Он горячий!
– Вот и дуйте.
Лотти вздохнула и стала дуть в кружку. Годфрид поглядел на кружку, потом на Катарину и промолчал.
Спросить про перстень – значит сказать, чей он. А сказать, чей он, – значит сказать, чья я.
Что она мёртвая, мастер Годфрид разглядел сам. Что она дочка из той самой песни, ему знать было совсем не обязательно. Знакомы они были с обеда. Про перстень можно было спросить одного человека на свете, мастера Сильвена, который и так знал, чья она дочь.
– Мне нужно написать мастеру Сильвену. – Катарина поднялась и взяла от конторки посох. – У вас не найдётся бумаги? Я заплачу.
– Бумаги у нас теперь больше, чем похорон. – Годфрид достал из ящика стопку. – Берите сколько нужно.
– Три листа, благодарю.
Он отсчитал три и подал их ей. Четвёртый, на помарки, Катарина не попросила из одной гордости.
– Кланяйтесь ему от меня. Он не ответит, но вы кланяйтесь.
Ответит. Куда он денется.
Умбер подал ей перчатки в дверях, сперва правую, потом левую, вензелем кверху. Катарина надела обе и подняла шарф. Годфрид проводил гостей до порога.
– Сударыня. Как мастер мастеру, на морозе притопывайте.
– Меня учили обратному, сударь.
Лотти за её спиной тут же затопала башмаками по ступеньке. Она показывала барышне, как это делается.
Годфрид сравнил обеих и вздохнул так, что опять закашлялся.
С угла Лотти оглянулась. Иво стоял в дверях лавки с книгой и глядел ей вслед. Он сразу уткнулся в книгу.
До самого рынка Катарина несла это «как мастер мастеру» бережно, как несут из лавки новую ленту. До сих пор мастером её звала одна Лотти, когда представляла. А мастер Сильвен, тот и вовсе считал её… не пойми чем.
Нет, первое впечатление о господине Годфриде определённо было неверным. Воспитанный и очень приятный человек.
Лотти зажгла свечу. Темнота не мешала ни ей, ни барышне, но письма, по её понятиям, пишут при свече, а впотьмах только ворожат.
Катарина писала на крышке сундука, у тёплой трубы, ярмарочным карандашом. Пера и чернил у неё не было, а просить их у мастера Годфрида она не стала. Хватит с него и бумаги.
Карандашом. Гувернантка такое письмо вернула бы не читая.
«Милостивый государь», – вывела она и задумалась, к кому мастер Сильвен милостив. К своему креслу, это несомненно. Катарина оставила обращение как есть. В первых строках полагалось сообщить о своём здоровье. Катарина подумала и написала правду: «Я цела».
Лотти лежала на кровати, подперев щёки кулаками, и читала вверх ногами, отставая от карандаша на строчку.
– «Во-первых». Барышня, вы ему как судье пишете.
– Так и надо, Лотти. На три вопроса под номерами полагается три ответа. По порядку.
– А он возьмёт и не ответит.
– Тогда я напишу ещё раз. Под теми же номерами.
Под «во-первых» у неё стоял мастер Годфрид. Он начал с грубости. Зато потом показал ей своего мёртвого слугу раньше, чем она показала ему руку, не налил ей чаю и назвал её мастером. И про неё он теперь знал больше, чем весь Керр. С таким знакомым хотелось дружить и хотелось больше никогда не снимать при нём перчаток, и что из двух вернее, Катарина решить не могла.
– «Здешний глава гильдии, мастер Годфрид, принял меня сегодня у себя. Прошу вас сообщить, можно ли ему довериться». – Лотти подняла голову. – А чего вы про него спрашиваете? Он же вам понравился!
– Поэтому и во-первых. Сперва наводят справки о новом знакомом, Лотти. Фамильное серебро потом.
– Какое серебро? – Лотти подумала. – А! Перстень.
– Тише.
Спрашивать про мастера Годфрида приходилось на его же бумаге. Катарина стала писать помельче.
Под «во-вторых» она написала «папина вещь». Посмотрела, зачеркнула «папина» и приписала после «вещи»: «моего отца».
– Вы зачеркнули! – Лотти даже привстала.
«Леди не зачёркивают. Леди переписывают лист набело».
Леди берут у мастера четвёртый лист. А я взяла три, из гордости.
Переписывать было не на чем.
– Так вы напишите «перстень»! А то он не поймёт.
– Поймёт. Письмо поедет в Ольмар в церковной сумке, как приехала ко мне его записка. Кто заглядывает в эту сумку по дороге, я не знаю.
Лотти оглянулась на дверь и дальше читала шёпотом.
Второй лист выходил совсем как в романе: «известная вам вещь», «здешний святой» и ни одного имени. Это было унизительно. И самую чуточку увлекательно.
– «…находится на руке у здешнего святого. Прошу вас подтвердить, что я узнала её верно». Так вы ж узнали! И Умбер поклонился!
Ей хотелось, чтобы мастер Сильвен написал «нет», и Катарина промолчала. Пусть перстень окажется просто похожим. Тогда папин остался бы там, где ему положено быть, у папы на руке.
Это было глупо, а хотелось всё равно.
Лотти уснула, не дождавшись «в-третьих». Зачёркивать было больше нельзя, а слова всё приходили не те, и над третьим листом Катарина сидела дольше, чем над двумя первыми. Наконец она вывела: «В-третьих. Прошу вас сказать, следует ли мне её снять». Ниже она объяснила, что боится, как бы все, кого эта вещь держит, не упали разом, где стояли.
Бабка Ида просилась на тот свет сама, а отца Клеменса и кровельщика никто не спрашивал.
Листы вышли исписанные до самого низа, и только обороты остались чистыми. В прошлый раз мастер Сильвен писал ей на обороте счёта за свечи. Пусть теперь у него будет где ответить.
Она подписалась так же, как подписывалась в тетради: «К. Т.».
К тому времени свеча догорела. Умбер сидел у трубы с курицей на коленях и смотрел на письмо. При папе он состоял дольше, чем Катарина жила на свете, и про этот перстень знал больше любого мастера.
Вот кто ответил бы мне без всякой почты. Если бы захотел.
Умбер не шевельнулся. «Ко», – сказала за него курица.
Утром, едва рассвело, они втроём отнесли письмо в собор. Вчерашний служка в длинной рясе встретил их в дверях, взял письмо и взвесил его на ладони.
– В Ольмар? С сумкой пойдёт. В Ольмар жрецы часто ездят. Только едут подолгу, в каждом приходе обедают.
Жрецы повезут мастеру Сильвену письмо про своего святого. И ещё будут беречь это письмо от снега.
За ночь посреди соборной площади вырос дощатый балаган, сколоченный наспех, с занавеской вместо двери. По дороге в собор они обошли его, не поглядев. Теперь двое мужиков в полушубках прибивали над ним холстину, один с лестницы, другой снизу, и прибивали, разумеется, криво. Лотти потянула барышню за рукав.
На холстине был нарисован колдун, весь в чёрном, в колпаке со звёздами, с бородой до пояса. Он растопырил руки так, будто собирался кого-нибудь сцапать. Над колдуном шли красные буквы, каждая в локоть вышиной:
УЖАСНЫЙ КОЛДУН ТЭРН
Кукольная комедия
Лотти начала читать вслух, на всю площадь, и на фамилии голос у неё пропал.
– К вечеру битком будет, – пообещал нижний мужик верхнему. – Нынче в городе только про некромантов и слушают.
Катарина смотрела на холстину, пока мужики не унесли лестницу. На ярмарочном лубке её саму рисовали с бородой и с дубиной, и она это пережила.
Бороды папа не носил никогда.




























