444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 13)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 15. Имя, улица и от чего

Глава 15. Имя, улица и от чего

– Рано пришла, – объявила бабка Ида, не открывая глаз. – Суббота послезавтра.

Она лежала на кровати у печи, поверх одеяла, во всём смертном из сундука. На ней было венчальное платье, платок, завязанный под подбородком, и туфли, в каких не ходят. Руки она сложила на груди, под руками спала трёхцветная кошка, а в головах горела свеча, одна из шести припасённых.

Я всю ночь подбирала слова, а она оделась, легла и ждёт субботы, как ждут карету к крыльцу. Хоть бы для виду поволновалась.

– Она с вечера так, леди, – зашептала от печи Хильда. Глаза у неё были красные, и ухват она держала обеими руками. – Как из собора воротилась, так и легла. Свечу тушить не велела. И чихать не велела.

– И вы не чихали?

– Два раза. Она слышала.

Катарина вышла с постоялого двора затемно, раньше, чем хозяин загремел ключами, и перешла мост, на котором в такой час ещё никто не прыгал.

Всю ночь она не вставала с кресла, которое до вчерашнего вечера было сундуком, и к утру знала, что скажет бабке Иде. Что она скажет отцу Гедеону, когда тот поднесёт ей стекло, Катарина так и не придумала, хотя перебрала за ночь обморок, мигрень и срочный отъезд к тётушке. С обмороком и с мигренью отец Гедеон подождал бы у постели, а тётушек у неё не осталось ни одной.

Настоятель собирался начать с рыночной площади и только потом идти по постоялым дворам, так что на бабку Иду у неё было целое утро, а на себя оставалось, сколько останется.

В доме было натоплено. Шарф Катарина спустила на плечи и стала дышать напоказ, для Хильды. Лотти в кафтане хранителя встала к печи греть руки, получила от Хильды вчерашнюю краюху и ела её стоя, чтобы ничего не пропустить. Умбер занял место у двери. Мешок висел у него за плечами, а под ливреей сидела курица.

– Я нарочно раньше субботы, сударыня. И раньше отца Гедеона.

– Класть пришла? – Ида открыла один глаз.

– Я пришла говорить.

Глаз закрылся.

– Говорить со мной нынче все горазды. Вон вчера, в соборе. Стекло под нос сунул, записал, и хоть бы слово. За него молоденький отвечал, хромой. – Ида помолчала и не утерпела. – Зато записал! Пятой. Я ему говорю, первой пиши, я раньше всех просилась. Не переставил. Ну да государю всё едино, с какого конца читать.

– Государю?

– А то кому? В субботу, сказали, лист во дворец понесут. Меня, Иду с Соломенной, к самому государю! Создатель не принимает, так хоть государь велит принять. Я и оделась загодя, чтоб в субботу не копаться. – Она погладила кошку. – Я и про тебя ему сказала. Два раза, говорю, клала, и всё без толку. Чтоб знал, что не от лени хожу.

– Я знаю. Мне передали.

Передали вечером, с палкой, под самую крышу. Этим я с вами делиться не стану.

В субботу Катарина промолчала перед этой кроватью, потому что от слова «умерла» дорога вела прямо к жрецам. Теперь к жрецам бабка Ида сходила сама, пешком и с клюкой, и оберегать её молчанием стало незачем. Оставалось выбрать, от кого она это услышит. От Катарины, дома, на собственном одеяле? Или от человека, который записывает и молчит?

– Сударыня, то, с чем я пришла, говорят без родни.

– Хильда! Чего встала, уши развесила? По воду ступай!

Хильда взяла вёдра и вышла. Когда за ней закрылась дверь, Катарина подошла к кровати.

– Подвиньтесь, сударыня.

От удивления Ида открыла оба глаза и подвинулась. Катарина села на край кровати, рядом с ней. Осенью один старик на кладбище точно так же подвинулся на камне, чтобы она села, и сказал ей то, что она сейчас принесла бабке Иде. Он сказал это прямо, как говорят о дожде, и рук при этом никуда не прятал. Свои руки Катарина сложила на посохе, потому что девать их было некуда.

– Зачем отец Гедеон подносил вам стекло?

– Глядел, дышу или нет.

– И что показало стекло?

– А ничего. Чистое. Я ему говорю, ну? А он пишет.

– Чистым оно остаётся у тех, кто умер.

– Так я ж и прошусь!

– Вы не проситесь. Вы уже умерли. С ярмарки, у колодца, затылком о сруб. Вы тогда полежали и встали, и с того дня у вас ничего не болит.

Катарина приготовилась услышать, что умерла она сама. Старику на камне она ответила именно так.

Кошка под руками у Иды перестала урчать. Ида поднялась и села, сразу и без клюки.

– Померла?

– Умерли, сударыня.

– У колодца?

– У колодца.

– В переднике?!

Откуда Катарине было знать, в чём умирают у колодцев? Бабка Ида ответила себе сама.

– В переднике! С вёдрами! – Она спустила ноги с кровати, и смертные туфли стукнули об пол. – Я рубаху сама ткала! Свечей шесть штук, гроб дубовый, Хильде наказала, как обмыть и кого звать! А вышло вон что! Затылком о сруб, и ни свечки, ни попа, ни слезинки! Встала и вёдра понесла! Это что ж за смерть такая, леди? Это срам, а не смерть!

Меня закопали ночью, в дорожном платье, без доски и без имени. Она умерла в переднике, и никто не заметил, даже она сама. Нас с ней обеих обокрали на целые похороны.

– И донесли, сударыня?

– Донесла. – Ида поджала губы. – Оба полные.

– Не всякий так сумеет.

– Не всякий.

Она посидела, разглядывая свои туфли. Потом повернулась к Катарине всем телом, как на площади поворачивалась к Создателю.

– И чего ж я хожу, раз померла?

– Вас не пускают. Я обещала прийти, когда узнаю кто. Я узнала.

– Кто? – Ида нашарила у кровати клюку.

– Этого я вам не скажу.

– Чего это?

– Вы пойдёте к нему с клюкой.

– Пойду!

– Вот поэтому. Он не со зла, он об этом и не догадывается. Объяснять ему буду я.

Бабку Иду держал папин перстень. Он сидел на руке у отца Клеменса, самого доброго человека в Керре, и тот в самом деле ни о чём не догадывался.

– Так сними с меня, раз знаешь!

– Сниму то, что вас держит, и лягут все. Разом, где стояли. Кровельщик на крыше, купец за прилавком, певчие на хорах. А вы в сенях, с ведром.

– Мне на кровать надо. В платье.

– Вот я и ищу, как на кровать.

– Так ему и скажи, кто он там. Пусть сам ищет.

– Скажу, сударыня. Когда найду. Он добрый, он спросит «кто», я отвечу «вы», и он попросит снять, как вы сейчас. А снять я не могу. Пусть узнает последним, когда у меня будет для него что-нибудь, кроме «упадут все».

– Долго ищешь.

– С субботы, сударыня.

– Я дольше ждала.

Тут бабка Ида была права, и Катарина перешла к худшей новости.

– Теперь про лист. Вы думаете, по этому листу хоронят.

– А то как? Помер человек, его и хоронят.

– По нему отец Гедеон сжигает людей.

Ида перестала качать ногой.

– Кого-кого сжигает?

– Тех, кто записан. Он верит, что бабка Ида умерла у колодца, а в её платье ходит чужой дух и говорит её голосом.

– Мой это голос! Я им с девок на всю улицу ору!

– Я слышу. Он не слышит. По его правилам сперва огонь, потом печать на это место. И в огонь идёт всё, что на вас надето, и то, на чём вы лежали.

Ида оглядела платье, в котором венчалась, смертные туфли и одеяло, на котором лежала. Потом она слезла с кровати так проворно, что кошка поехала на пол вместе с одеялом, а сама Ида скрылась за занавеской.

– Хильда! Будничное платье неси!

Хильда как раз входила с вёдрами.

– И передник тот, ярмарочный! В нём померла, в нём пускай и палят, его не жалко!

– Кто помер, бабушка?

– Я! С ярмарки! У колодца, пока ты пироги свои пекла! И хоть бы заметила!

– Так ты ж и сама не заметила…

– Мне было некогда! Я вёдра несла!

Вёдра Хильда не уронила. В этом доме вёдер не роняли ни при каких вестях.

– А палить-то кто будет?

– Попы! Меня, и кровать твою следом!

– Кровать-то приданая!

– Вот и тащи её в сарай! Я на лавку переберусь, на кривую, она от свекрови, туда ей и дорога! И лук из гроба выгреби, гроб тоже спалят!

Из-за занавески летели платок, чулки и такая брань, что Лотти у печи перестала жевать, и первому досталось настоятелю.

– Я к нему как к человеку! С клюкой, через весь город, по льду! Запиши, говорю, первой! А он, выходит, дрова считал!

Дрова считал. Я третий день подбираю слово для отца Гедеона, а бабка Ида нашла его, не выходя из-за занавески.

Потом досталось Создателю.

– И ты хорош! Нашёл, кому меня передать!

Потом занавеска отдёрнулась, и очередь дошла до Катарины.

– А ты что ж молчала? Два раза клала, ушла, и ни слова, что я покойница!

– Я боялась, что вы пойдёте с этим к жрецам.

– Я и пошла!

– Вы и пошли.

Отец Гедеон сегодня спросит с неё за то, что она знала и молчала. Бабка Ида уже спросила. Впервые они в чём-то сошлись.

Ида стояла перед ней в будничном платье и в переднике, а венчальное держала на вытянутых руках, сложенное втрое.

– На. Спрячь. – Она протянула платье не ей, а мимо неё, к двери. – Гоблину дай. Он в тот раз складку расправил. Одну, а с понятием.

Умбер принял платье на обе руки, как дома принимал от портнихи то, в чём хозяйке предстояло выехать. Он осмотрел шов, перешитый дважды, и не нашёл, к чему придраться, хотя искал.

Мои платья сожгли все одиннадцать, и никто у меня не спросил. Этого они не получат.

– И свечи. – Ида задула ту, что горела, и сгребла остальные с сундука. – Все шесть. Эта обгорела, ну да ровнее встанет.

Свечи взяла Лотти и убрала в мешок у Умбера за плечами, к ниткам. Хильда подала чистую холстину, и Умбер увязал в неё платье так, что ни одна складка не легла поперёк. Катарина поднялась с кровати.

– Вы ляжете, сударыня. В этом платье, возле мужа, при шести свечах. Я обещаю.

– Обещала уже. Прийти.

– И пришла.

– Пришла, – согласилась Ида. – С пустыми руками.

– Зато ухожу с полными.

Ида оглядела гоблина, у которого теперь были и её платье, и её свечи, и хмыкнула.

– Гляди. Ты молодая, у тебя и год скоро. А мне скоро – это до субботы.

– До субботы вас не тронут. Без государева слова он в столице жечь не станет. Государь своё чудо любит, это отец Гедеон говорил сам.

– А в субботу?

– До субботы ещё два дня.

– Много ты за пять дней наискала.

Это была правда. В хороших домах за пять дней не успевают ответить на приглашение, но бабке Иде Катарина этого говорить не стала. На пороге Ида придержала её за рукав, за правый.

– Ты домой-то ступай. Он к тебе нынче придёт со своим стеклом. Я ему вчера и это сказала, где ты стоишь. У рынка, первый двор от угла. Сам-то он не спрашивал, молчал, да я видала, что слушает.

Сказала. И двор, и который он от угла. Не хватало только этажа.

– Благодарю вас, сударыня.

– А чего? Тебе-то его стекло что? Ты живая, подышишь и пойдёшь. Это нам, покойникам, беда.

Лотти открыла рот. Катарина посмотрела на неё, и рот закрылся.

Нам, покойникам. Меня только что не взяли в покойники, и не взяли свои.

На мосту было пусто. Прыгать на спор в Керре начинали после завтрака.

Катарина остановилась у перил и достала из кармана зеркальце мастера Фолька.

– Лотти. Встаньте у моего левого плеча.

– Зачем?

– Стекло придёт к нам после полудня. До полудня мы учимся дышать вдвоём.

Она поднесла зеркальце к губам. Лотти привстала на цыпочки и дохнула ей через плечо, и стекло побелело до самой трещины.

Катарина держала его и глядела. Каждое утро, от самой Кальде, она дышала на это стекло, и оно оставалось чистым. Белым у собственных губ она видела его в первый раз, и туман сошёл раньше, чем она нагляделась.

– Ещё раз, Лотти.

– Так побелело же!

– Я не разглядела.

Лотти дохнула ещё раз. Катарина разглядела как следует и нашла, что запотевшее стекло ей к лицу.

– Как у помещика Брамма! – обрадовалась Лотти. – Только там я на всех дышала, а тут на стёклышко.

– У господина Брамма вы пыхтели на весь двор. Здесь надо тихо.

– Как же тихо? Оно ж дыхание.

– Как на хорах, Лотти. Вы поёте, а я открываю рот.

Так они прошли мост до конца и обратно до середины, Катарина со стеклом, Лотти у плеча. С третьего раза Лотти выучилась дышать, не раздувая щёк. Умбер шёл позади с чужим приданым на руках и на зеркальце не глядел. Дворецкий дома Тэрн не дышал столько же, сколько его хозяйка, и учиться этому у компаньонки не желал.

План был простой, и Катарина осталась им довольна. Целую ночь она искала его, не вставая с кресла, а нашёлся он на пороге у бабки Иды, на слове «подышишь». До этого утра все её планы в Керре кончались на том, чтобы не сказать лишнего.

– А если он мне первой поднесёт? – спросила Лотти, подумав.

– Тем лучше. Подышите ему на стекло и вернётесь ко мне.

– А если отсадит?

– Компаньонку от леди не отсаживают.

– Сухое! – заорали на рынке, и следом захлопали. – Стекло сухое!

Хлопали так же, как на мосту хлопали тому, кто прыгнул. Катарина услышала это ещё от колодца и подняла шарф до глаз.

Очередь начиналась у мясного ряда, огибала запертые лавки и хвостом доставала до крыльца постоялого двора. Стояли в тулупах и в платках, стояли семьями, с детьми на руках. Кто уже отошёл от стекла, тот не уходил, а оставался поглядеть на соседей.

– Барышня, это ж очередь! – Лотти остановилась. – Как к вам в первое утро! Только… – Она прошла глазами по хвосту и обиделась. – Длиннее. И даром! Он же даром подносит! Он нам цену сбивает!

Длиннее, вдвое, и хоть бы один оглянулся на некромантку. Я за ответ брала деньги. Отец Гедеон отвечает даром, каждому, и ответов у него всего два.

Последней в хвосте стояла молодая женщина с ребёнком на руках и грела ему нос ладонью.

– Сударыня, зачем вы здесь стоите?

– Так все стоят. Поп стекло подносит. У кого сухое, на том, говорят, чудо.

– А что потом делают с тем, на ком чудо?

– А чего с ним делать? – удивилась женщина. – Хлопают.

Хлопали и правда усердно. Катарина пошла вдоль очереди к её голове.

Настоятель сидел там на перевёрнутой кадке, в шубе поверх дорожной рясы, и ноги держал в охапке соломы. Ноги свои он берёг и здесь. Зеркальце он подносил сам и после каждого протирал полой. Рядом топтался знакомый служка. Чернильницу он грел за пазухой, чтобы не замёрзла, и доставал на каждое имя.

А с краю, на ящике, сидел Ансель с доской на колене и с пером. Палка лежала у его ног, и головы он не поднимал. Господин жрец писал так же, как читал, по одной букве, и пока он выводил имя, очередь успевала над этим именем пошутить.

И это он вчера поднялся ко мне под крышу сказать: «Лучше бы с вами».

К стеклу подошёл пекарь, в муке по самые брови, подышал, и стекло затуманилось.

– Живой, – огорчились в очереди.

– Ступай с миром, сын мой, – отпустил его отец Гедеон.

За пекарем шёл тот парень с моста, в рыжем полушубке. Голову он так и носил на левом плече, дышать на стекло ему пришлось снизу вверх, и стекло не побелело.

– Сухое!

Очередь заревела от радости. Парня колотили по спине, а он кланялся на все стороны, придерживая голову рукой.

– Имя, улица и от чего, – пропищал служка.

– С моста! На спор!

– Это от чего. А имя?

Парень назвался так, что услышали в рыбном ряду, и потребовал записать его покрупнее.

Катарина смотрела мимо него, на настоятеля. Пекаря тот отпустил с миром и назвал «сын мой». Парню с моста он не сказал ничего и ни разу на него не поглядел. Он поднёс стекло, отнял, протёр полой и повернулся к Анселю.

– Пиши, сын мой.

Так он и шёл по очереди. С теми, у кого стекло белело, отец Гедеон разговаривал. Тем, у кого оно оставалось чистым, он не говорил ни слова и ни одному не глядел в лицо. А они этого не замечали, им же хлопали!

Отец Гедеон никак их не называет. Он их записывает.

Две девицы подошли к стеклу под руку, одна в платке, другая в круглой шапке с лентой. У первой стекло побелело, у второй нет, и девицы расхохотались.

– У тебя мокрое, а у меня сухое!

Служке она ответила сама, громко, чтобы не переспросил.

В субботу к Катарине сидели так же, с кружками, и каждому она отвечала про погоду, про крыши, про шубу, лишь бы не сказать того слова, после которого приходят жрецы. Ради этого она пять дней молчала на весь Керр. А жрец пришёл сам, сел на кадку, и город выстроился к нему в затылок, с детьми и с шутками, и нёс ему это слово даром! Они диктовали ему сами, имя, улицу и от чего.

Тут сквозь очередь двинулся кровельщик Вернер.

Он шёл боком, конопатый и весёлый, на голову выше всех, и голову эту держал у левого плеча, а жена тянула его за рукав и расталкивала народ локтем. За ними, между валенок, пробирался серый кот.

– Пустите, нам для цеха! Старшина сказал, принесёшь слово от попа, заплачу сполна!

Нет. Нет, сударь, ступайте на свою крышу!

Катарина пошла наперерез. В субботу этот человек сидел перед ней в нижней зале, и она промолчала, чтобы его не сожгли. Теперь его вели к огню за рукав, даром и без очереди.

– Сударыня!

– А, леди! – Жена кровельщика и не подумала остановиться. – Вы-то мне половину насчитали. А поп все три серебряных даст!

– Сударыня, уведите его. За чистое стекло…

– Сухое! – грянули впереди, и конца её слов никто не услышал.

Кровельщик повернулся к Катарине всем туловищем и просиял.

– Леди! А у вас над постоялым двором у трубы течёт, я снизу углядел. Докрою у бондаря, зайду!

Жена дёрнула его дальше. Перед кадкой расступились сами, потому что вдову пропускают без очереди, а она называла себя вдовой с прошлой недели.

Отец Гедеон поднял на кровельщика глаза, добрые, в красных жилках.

– Подыши, сын мой.

Вернер согнулся в поясе, иначе до стекла ему было не достать, и дохнул от всей души. Стекло осталось чистым.

– Сухое! – завопила жена раньше очереди. – Все видали? Сухое! Где старшина? Плати вдове три серебряных, до последнего медяка!

Хлопали ей, хлопали и Вернеру. Он кланялся, а потом перестал и почесал конопатый затылок.

– Так я, выходит, помер? С конька, что ли? А я гляжу, чего это есть не тянет…

– Имя, улица и от чего, – завёл служка.

– Вернер! – отвечала за мужа жена. – Кровельщик, Горшечный конец! С конька упал, в тот четверг!

Служка достал чернильницу. Перо у Анселя стояло над листом и не опускалось.

Неужели не напишет?

– Вернер, – выговорил он, и не служке, и не листу. – Вы мне конёк показывали.

– Показывал! – Кровельщик обрадовался ему, как родне. – Отец, вы ж у нас были! Скажите ему, я ж с вами говорил, вот как сейчас!

Отец Гедеон протирал стекло и глядел на стекло.

– Не отвечай, сын мой. Ты раз уже ответил, в его дворе, и вот что вышло. Оно знает тебя в лицо. – Он говорил тихо, в нос, одному Анселю. – Пиши. Вернер, кровельщик. Упал с конька и умер, прими его Создатель. Нынче вечером я по нему отслужу.

– По мне? – Вернер подался к нему. – Отец, а мне прийти можно? Я б послушал. Ни разу не слыхал, как по мне служат.

Ему не ответили.

Он постоял, большой, с головой набок, и подождал ещё. Настоятель убрал зеркальце в рукав и подышал на пальцы. Ансель смотрел в лист. Потом перо опустилось и пошло по листу, медленно, буква за буквой.

– Вам можно, сударь, – сказала Катарина.

Из-под шарфа вышло невнятно, и она повторила громче:

– Вам можно. На свою службу человек приходит первым.

Вернер развернулся к ней.

– Вот и я так думаю, леди!

Теперь на неё смотрел отец Гедеон, впервые за утро.

– Катарина. Вы с ним разговариваете.

– Он спросил, отец Гедеон. Когда спрашивают, отвечают.

– С ними нельзя разговаривать. Заговоришь, и уже отвечаешь. Ответишь, и уже жалеешь. – Он объяснил это без упрёка, как объясняют ребёнку, что печь горячая, и повернулся к жене кровельщика. – А вы, милая, ступайте с миром. Старшине я скажу сам, получите сполна. Постель его сегодня вынесите на двор и больше не стелите. И рубахи. В субботу за ними придут.

– Зачем рубахи? – Жена кровельщика перестала улыбаться. – Рубахи новые, я к ярмарке шила. И перина моя, приданая.

– Так надо, милая.

– Кому надо?

– В субботу узнаете.

Слов у Катарины набралось много, и ни одного из них настоятелю при народе не говорят. Она выбрала вопрос.

– Отец Гедеон. Скажите ей сейчас.

– Вы знаете сами, Катарина.

– Я знаю. Она нет. И вся эта очередь нет. Они стоят к вам, как на мосту стоят к перилам.

«Леди не кричат».

Я и не кричу, госпожа Клотильда. Я спрашиваю так, чтобы слышали в рыбном ряду.

Шарф съедал слова, и дальше она спросила так, как дома звала через две залы:

– Что будет с тем, кого вы записали?

Во вторник она спрашивала это, пока он грел ноги в лохани, и он ответил ей одной. Теперь слушал весь рынок.

Отец Гедеон вздохнул. Потом он встал, по щиколотку в соломе, и очередь притихла сама, потому что он говорил тихо.

– Что велят правила, дети мои. Огонь, и на то место печать. И всё, что на нём надето, и постель, на которой лежал. И спрос с тех, кто укрывал.

Над рядами стало слышно собор. Там били полдень.

– Не их, – прибавил он мягко. – Их уже нет. Они умерли, кто с моста, кто с конька, кто в бане, и по каждому я отслужу сам, поимённо, по этому листу. Жечь станут то, что ходит в их тулупах. В субботу, как государь прочтёт. А с вас спроса нет. У вас, благо, никто ничего не укрывает. Сами привели.

Ансель не поднимал головы от листа. Одного мертвеца он уже сжёг по этим правилам и помнил это не хуже её.

– Какой огонь? – Жена кровельщика глядела то на настоятеля, то на мужа. – Кого? Его?! Да он живой! Это я… я из-за денег! Мне старшина не верил! Он ест! Он вчера две миски…

– Не ел я, – виновато признался Вернер. – С конька не ем.

– Молчи!

– Так не ел же.

– Вот видите, милая. – Настоятель глядел на неё с такой жалостью, что Катарина этой жалости поверила. – Оно и солгать за себя не умеет. Вы вдова. Неделю как вдова.

Очередь стояла тихо. Потом из середины вышел человек в заячьей шапке, боком, не глядя на соседей, и зашагал прочь. За ним пошли ещё двое.

– Э, отец! – Парень с моста протолкался обратно к кадке. Голову он держал уже обеими руками. – А меня вычеркни! Я пошутил!

Служка оглянулся на настоятеля.

– Из этого листа не вычёркивают, – объяснил отец Гедеон служке, а не парню.

Подруга вынула руку из-под локтя девицы в круглой шапке и отступила на шаг, а та ещё смеялась.

– А бондарь-то к стеклу не подходил! – крикнули из хвоста.

– Сам ты не подходил!

– Я подходил. А теперь гляжу на тебя.

Жена кровельщика вцепилась мужу в рукав обеими руками.

– Домой! Домой, и на засов, и никого не пущу!

– Какое домой? – Вернер осторожно отцепил её пальцы. – С тебя ж за меня спросят, слыхала? Я до субботы на крышах поживу, мне не холодно. У бондаря конёк голый, у леди труба течёт. А ты постель к матери снеси, сегодня.

– Дурак! Замёрзнешь!

– Да не мёрзну я. Неделю уж не мёрзну.

Он поклонился Катарине всем туловищем и пошёл через рынок, не торопясь, с головой набок, и народ расступался перед ним шире, чем перед палачом, а следом бежал кот. Жена постояла и побежала за ними, на ходу ругая мужа дураком.

Его записали в огонь, а он пошёл докрывать. И первой в очереди у него моя труба.

Очередь таяла с хвоста. Женщина с ребёнком ушла одной из первых.

Одним вопросом. Всю очередь, от мясного ряда до моего крыльца.

Катарина глядела, как пустеет площадь, с большим удовольствием. Потом настоятель сел обратно на кадку.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю