444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 2)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 2. Мясник не придёт

Глава 2. Мясник не придёт

По улице Линде Катарина шла, как по зале, держа подбородок и плечи и глядя не на людей, а поверх них. Взрослые так и молчали, только наверху хлопнула ставня и женщина с порога втащила ребёнка в дом. На неё смотрели. Смотрели не отрываясь и не дыша, как она с семи лет хотела, чтобы на неё смотрели при входе в залу.

Смотрят. На меня. Всей улицей, из дверей, из-за ставней, из-под фонарей. Как на карету с гербом. Кареты, правда, нет, а от герба остался вензель на салфетке, которую я ношу вместо левой перчатки.

У третьей двери Катарина не выдержала. Здороваться с улицей её не учили, ведь дома улица бывала только за окном кареты. Но идти молча мимо людей, которые вышли на тебя посмотреть, оказалось ещё хуже, чем ходить пешком, и она наклонила голову к старику с фонарём, как кивают через залу знакомым.

– Добрый вечер, сударь.

Старик уронил фонарь. Фонарь не погас, а покатился по льду ей под ноги, и Умбер поднял его и подал старику, как подают даме обронённую перчатку. Старик фонарь взял, попятился в дом, и дверь за ним закрылась.

Ну вот. Поздоровалась.

После старика двери стали закрываться по всей улице, тихо, одна за другой, а фонари переехали в окна, откуда смотреть было не так страшно.

Лотти махала всем, кого видела в окнах. Дети на плетне у дороги замахали в ответ, и одного стащили за ногу.

– Мам, а это она? – спросил с плетня тот, кого стащить не успели. – Которая дракон?

– Я! – обрадовалась Лотти и подняла посох.

– Лотти.

– Так ведь правда я!

Девица драконьего роду, которая ходит при Мяснике, шла по улице Линде и махала всем подряд. Катарина взяла её под руку, крепко, и повела дальше. С плетня спросили и про Умбера, шёпотом: «А это рраг? Который с курицей?» Дворецкие не слышат того, что говорят с плетней, и Умбер не услышал. Курица услышала и высунула голову из-под ливреи, показаться.

Умбер шёл следом, с мешком, и держался так же прямо, как на ярмарке в Тальбеке, когда увидел себя на лубке рядом с поленницей мертвяков. Люди в Линде трепетали, и Умбер находил это совершенно правильным.

Ну хоть кому-то хорошо.

Трактир стоял на полдороге к церкви, под вывеской с кружкой, и хозяин ждал на крыльце сам, без шапки, с фонарём. Толстый, красный, он поклонился ей низко и долго, потому что боялся и хотел, чтобы она видела, как он боится.

– Леди Некромантка. Милости прошу. Освальд я, хозяин. Комната наверху, лучшая, для вас с барышней. – Он посмотрел на Лотти, потом на Умбера, потом на курицу, которая глядела на него из-под ливреи, и решил про них ничего не решать. – Отцу, – он кивнул на Анселя, – у очага постелем, там тепло. А денег с вас, леди, не возьму. Ни гроша.

– Благодарю вас, сударь. Это очень кстати.

Ещё бы не кстати. Денег у нас нет ни гроша, и он об этом не догадывается, и пусть.

«Леди не принимают одолжений от трактирщиков».

Какое же это одолжение, госпожа Клотильда? Вы на лицо Умбера посмотрите. Это дань.

Лотти взлетела по лестнице первой, и было слышно, как она наверху пробует одну кровать, вторую и первую ещё раз.

– Барышня! Тут кровати! С подушками!

– Лотти. Кровати пробуют молча.

Лотти скатилась обратно, дождалась, пока хозяин уйдёт на кухню, и зашептала, сияя:

– Барышня, вы слышали? Он сказал «леди»! Это ж совсем другая цена!

– Какая цена, Лотти?

– Ну как же. Барышне-некромантке дают курицу. А леди – курицу, яиц к ней и ещё кланяются. Это на треть дороже, я считала!

– Курица у нас и своя есть, Лотти.

– Так свою ж нельзя есть! Своя не считается!

– Мне уже поклонились.

– Вот! – Лотти загнула палец. – А денег не взяли. Это ж ещё дороже!

Катарина тоже сосчитала, быстро и про себя, курицу, яйца, поклон и комнату с подушками. Выходило много, и дальше считать она себе не позволила. Пусть считает Лотти, у Лотти это выходит с чувством.

Умбер у двери поставил мешок и посмотрел на Лотти так, как смотрел редко. Он с ней соглашался.

Ужин Освальд подавал сам и, подавая, искал, кому бы что рассказать.

Слушатель у него нашёлся. У печки, спиной к залу, сидел ещё один постоялец, мужик в овчине, и ел так, будто не ел с утра. На них он даже не обернулся.

– Хозяин, – позвал он, не оборачиваясь, – я у тебя полдня на лавке проспал, а тут говорят, ворота на запоре. Утром-то отопрут? Мне с солью дальше ехать.

– Это уж как леди скажет, – ответил Освальд и поставил перед Лотти миску.

– Какая ещё леди?

– А ты не слыхал, мил человек? – Освальд поставил перед проезжим кружку и присел на край его лавки. Он рассказывал проезжему, а сам, пока рассказывал, глядел на Катарину. – Явился он, значит, Мясник из Хольма, в Кальде и захотел всю деревню проклясть. Всю, до последнего младенца.

Это я-то хотела проклясть Кальде? Я за эту деревню кистью заплатила!

– А с небес, – Освальд поднял палец к потолку, закопчённому до черноты, – спустился ангел Создателя. Верхом на пылающем козле.

Лотти замерла с ложкой на весу и открыла рот. Катарина под столом взяла её за подол и дёрнула, как дома останавливали тётушку, которая собиралась рассказать про наследство при гостях. Лотти закрыла рот и заработала ложкой вдвое быстрее.

Козёл. Пылающий. Небесный скакун. Тот самый козёл, которому Лотти два раза пожелала доброй ночи.

– И бились они три дня и три ночи, – продолжал Освальд, подливая проезжему. – Мельницу спалили, стога все до одного пожгли, народ по погребам сидел и носу не казал.

Какие там три дня и три ночи, всё уместилось в одну ночь. Стога жёг козёл, это правда. А мельница загорелась от жерновов, которые гоняло пустыми чудовище, и ангела при этом никакого не было, был господин жрец в полынье.

Ансель ел и молчал. На слове «ангел» он перестал жевать, на слове «козёл» опять начал.

– А потом, – Освальд понизил голос и поглядел через зал на Катарину, – пришла леди Некромантка. И прогнала обоих, чтоб простым людям жизнь не портили.

Я прогнала ангела Создателя. Одна, с посохом, и об этом рассказывают в трактирах.

«Леди не спорят с молвой».

Я и не спорю, госпожа Клотильда. Я слушаю, что обо мне говорят, и мне нравится каждое слово.

– Так рассказывают, – прибавил Освальд, чтобы не выходило, будто это он сам. – Проезжие. Верхом, ещё вчера.

– Ишь ты. – Мужик почесал в затылке. – А какая она, некромантка-то?

– Красавица, – не моргнув, ответил Освальд.

Врёт. Но как приятно.

– Врут, – рассудил проезжий и взялся за ложку. – Некромантки красавицами не бывают. Старуха небось, горбатая, и бородавка на носу.

Лотти со стуком положила ложку.

Госпожа Клотильда, запомните этого человека.

– Лотти, не отвлекайтесь от ужина.

Кисель перед Катариной стоял нетронутый. Лотти снова взялась за ложку, сердито сопя, и под шумок придвинула к себе заодно и её миску.

Голова Линде пришёл, когда Лотти доедала вторую миску.

Он вошёл в шубе, с шапкой в руках, и двое мужиков, которые пришли с ним, остались на крыльце, в дверь заглядывали, а войти не входили. Голова был немолодой, широкий, с лицом человека, который отвечает за город и с полудня не присел.

– Леди… – он поискал слово и не нашёл другого, – некромантка. Конрад. Голова здешний. Вы уж не сочтите. Как проезжие вчера про Кальде рассказали, все сами не свои, а сегодня с полудня мы и ворота заперли, от греха, Кальде-то от нас недалеко. Скот загнали, детей с улицы. Народ спрашивает. – Он смял шапку в кулаке. – А Мясник за вами не идёт?

Катарина встала.

Так дома вставали, когда отвечали за дом, не спеша и не мешкая, с руками вдоль юбки.

– Мясник не придёт. Даю вам слово.

Мясника нет. А то, что в Кальде и правда било людей, лежит у реки, под гвоздём мастера Фолька со звездой, а во всех могилах вокруг сидят гвозди господина жреца, и перебираться ему некуда. Оно не спит. Но оно лежит. А что лежит, то никуда не идёт, и слово выходило честное. Почти.

Конрад выдохнул так, что качнулась свеча.

– Слово леди. – Он обернулся к своим на крыльце. – Слышали? Слово дала! Отвадила Мясника проклятого!

– Ворота-то отпирать? – спросили с крыльца.

– Отпирать. Утром.

Ансель за столом поднял глаза и поглядел на неё через свечу. У колышков в Кальде он спросил: «И этот?», и она ответила: «Лежит». Больше он про это не спросил ничего ни тогда, ни теперь.

Конрад поклонился, надел шапку в дверях, вспомнил, снял и надел уже за порогом. Мужики на крыльце пошли за ним, и один из них, пока его было видно в окно, всё оборачивался.

Мужик у печки за всё это время ни разу не обернулся, только уши у него стали красные, как у Лотти на морозе. Когда за головой закрылась дверь, он положил на стол грош, взял свою кружку и ушёл наверх вдоль стены, очень стараясь не глядеть в сторону Катарины.

Мог бы и посмотреть. Хоть одним глазом.

– Барышня! – Лотти выждала, пока стихнут шаги за окном, и чуть не заплакала. – Ну зачем вы так сразу! Сказали бы: «Идёт, но медленно». Они бы нас тогда и кормили, и на телеге везли, и…

– Лотти. Они с полудня сидят за запертыми воротами и боятся. Пугать их дальше, чтобы нас кормили? Стыдно.

– А телега?

– И телега.

Лотти вздохнула так, будто у неё отняли ленту, и доела кисель.

Следом за головой в трактир вошёл запах ладана и мокрой шерсти, а за запахом – отец Иоахим, здешний жрец.

Ещё один, и тоже ко мне. Госпожа Клотильда, у меня приёмный день. В трактире, без лакея и при киселе, но приёмный.

Он был старый, в рясе, застёгнутой не на ту пуговицу, с холщовой сумкой через плечо. На Умбера он покосился и сел от него подальше, у самой свечи, а с Анселем поздоровался как со своим, которого не ждал, но рад видеть.

– Отец. Мне сказали: жрец при… – он посмотрел на Катарину, – при леди. Хорошо, что вы здесь. Вам письмо. Нам всем.

Он вынул из сумки лист, сложенный вчетверо, и разгладил его на столе ладонью. Ансель придвинул свечу и стал читать, медленно, водя пальцем по строкам.

– Всем отцам уезда, – читал он, – быть в Керранте, у настоятеля отца Гедеона, не мешкая. В столице явлено чудо, и надлежит рассудить его по правилам.

Он поднял глаза.

– Какое чудо?

– Не пишут. – Отец Иоахим развёл руками. – Чудо. Настоятель сам туда уехал, третьего дня, и всех собирает. Я завтра еду, телега с вечера стоит. Довезу.

– А нас? – спросила Лотти.

– Телега церковная, дитя. Отцу.

Ансель посмотрел на Катарину. Катарина посмотрела на Анселя.

Ну вот. В Керрант. Дорога опять одна, и опять выходит, что он тут ни при чём, письмо велело. Удобное письмо.

– Так это ж вам с нами! – Лотти захлопала в ладоши. – До самого Керранта!

– Мне к настоятелю.

– В Керрант!

– В Керрант, – согласился Ансель.

– В Керр, – поправила Катарина.

Отец Иоахим посмотрел на неё с интересом и не поправил. Жрецы в Линде были воспитанные.

– И вот ещё. – Он полез в сумку и достал клочок, оторванный с краю листа, неровно, будто торопились. – С той же почтой, из Ольмара. От ольмарского мастера, некроманта. Просил передать некромантке, которая пойдёт в Керрант, буде такая явится. Он, видать, по всем приходам на керрантской дороге такие разослал. Я и подумал: кому же, как не вам.

Катарина взяла клочок и поискала на нём обращение.

«Разберитесь с чудом. С.»

С каким чудом, не написано, и как с ним разбираться, тоже не написано. Четыре слова, и последнее из них – его буква. Мастер Сильвен не встал бы из кресла, если бы у него под окном поднялось всё ольмарское кладбище, но написать он может. Если недлинно.

Она перевернула клочок. На обороте чужой рукой был выписан счёт за свечи, «мастеру Сильвену, восковых две дюжины».

Мастер Сильвен пишет мне на обороте собственного счёта за свечи. Листа пожалел, а свечи жжёт восковые.

– От мастера Сильвена?! – Лотти протянула обе руки. – Дайте! Дайте посмотреть!

Она взяла клочок, поднесла к лицу и, прежде чем Катарина успела что-нибудь сказать, понюхала его, быстро и деловито, носом, которому верила больше, чем глазам.

– Пахнет мастером Сильвеном, – сообщила она с придыханием. – Лавандой. И креслом.

– Лотти. Отдайте.

Лотти отдала, но глаз с клочка не сводила. Умбер у двери поглядел на клочок так, как глядят на карточку соседа, который присылает карточки и ни разу не приехал сам.

Ансель протянул руку, и Катарина дала ему клочок сама. Он прочёл, повернул, прочёл счёт за свечи, повернул обратно и положил клочок на стол, рядом с письмом, четыре слова против целой страницы.

Страница, чтобы все ехали. Строчка, чтобы я одна пошла и разобралась. И ведь пойду. Из одного любопытства пойду, посмотреть, что там за чудо такое, ради которого мастер Сильвен взял в руки перо.

– Мастер Сильвен, – проговорил Ансель.

– Вы знакомы?

– Знаю, кто это. В Ольмаре все знают, кто это. – Он помолчал. – И все знают, что он не встаёт.

– Чудо, – вздохнул отец Иоахим, складывая письмо. – В столице чудо, и у нас чудо. Так и скажу настоятелю: в Кальде ангел Создателя на пылающем козле проклятого некроманта изгнал. На весь уезд милость.

– Да не ангел! Ангел с Мясником бился, а прогнала всех леди! – крикнул Освальд от кухонной двери.

– Это уже народ приплёл. – Отец Иоахим махнул рукой. – Ангела народ не приплетёт, а леди – запросто.

Приплёл. Меня приплели. К моему же козлу.

– Ангела не было, – сказал Ансель.

Отец Иоахим обернулся к нему.

– Как не было? Вы там были, отец?

– Был.

– И что было?

– Козёл. – Ансель подумал. – Пылающий.

Отец Иоахим перекрестился.

– Стало быть, ангел был в козле.

Лотти подавилась.

Ансель открыл рот и закрыл его.

Сдался. И правильно, с ангелом в козле не спорят.

Лотти наклонилась к её уху и зашептала так громко, что Освальд выглянул из кухни:

– Барышня. Он вас из сказки выкинул. А давайте я ему сон подлиннее устрою?

– Лотти. Мы не упокаиваем жрецов. Это невежливо.

– А если…

– Лотти.

Отец Иоахим ничего этого не услышал. Он застёгивал рясу на нужную пуговицу и уже собирался.

– Отец, ко мне ночевать. У меня постель и телега под окном, утром сразу и тронемся.

– Я останусь здесь, – сказал Ансель.

– Здесь? У очага? – Отец Иоахим оглядел лавку у огня. – У меня перина.

– Лестниц у вас нет?

– Есть. Крутая.

– Тогда здесь.

У очага. С такой ногой лестница и правда лишняя, а телега утром подъедет и сюда, к трактиру. Всё разумно.

Отец Иоахим согласился, что разумно, и ушёл, унося сумку с письмом. Клочок Сильвена остался на столе. Катарина убрала его за перчатку, где дома носила записки, которые хотелось перечитать.

Комната наверху была лучшая, с двумя кроватями, окном на улицу и щелью в полу, в которую было слышно всё, что делалось внизу.

Лотти уснула, едва легла, с ножиком под подушкой и с посохом вдоль кровати, чтобы утром ничего не искать. Катарина сняла перчатки, потому что в комнате, где спит одна Лотти, перчатки можно снять, и села к окну.

В Линде спали плохо. Огни в окнах гасли по одному, и долго, и у ворот всю ночь ходил фонарь. Стража сторожила Мясника, который не придёт. Снег перестал идти ещё вечером, небо очистилось, и над церковью стояли звёзды, крупные, зимние, какие дома бывали только в самый мороз, когда в комнатах топили дважды.

Внизу, под полом, горел очаг, и в очаге стреляли дрова. Потом стукнула палка. Потом шаги до двери и обратно. Потом снова палка.

Не спит. Опять. Одну ночь поспал, у огня, и решил, что довольно.

Катарина сидела и слушала. Шаги ходили от очага к двери и назад, и спускаться, чтобы это видеть, ей было не нужно. Она и так видела, как он ходит с палкой, не наступая на больную ногу, мимо лавки с постелью, которую ему постелили и на которую он не лёг, и мимо Умбера, который стоял у двери, как стоял у столба.

Сказать ему «спите» я не могу, он не Лотти. А больше мне сказать ему нечего.

Один раз она чуть не топнула в пол, чтобы палка внизу замолчала, и не топнула. Снизу спросили бы, что случилось, и что бы она ответила? Что жрец мешает ей не спать?

Она достала клочок из снятой перчатки и перечитала. Темнота ей не мешала, ведь в темноте она видела яснее живых. Перечитывать, правда, было нечего, всего четыре слова, если считать букву.

В Керре чудо. Разберитесь. Хорошо. Сначала зала, потом чудо. Или сначала чудо?.. Госпожа Клотильда сказала бы: сначала то, о чём просили. Но госпожа Клотильда никогда не видела залу при государе.

Палка внизу стучала до самого утра. К рассвету она стихла, и Катарина так и не узнала, уснул он в конце концов или вышел во двор.

Когда небо ещё только серело, у крыльца уже стояла телега отца Иоахима, пара лошадей, сундук, солома и сам отец Иоахим в шубе поверх рясы, застёгнутой на этот раз верно.

Освальд вынес на крыльцо хлеб в тряпице и сунул Лотти, и Лотти взяла, не спрашивая, чей это хлеб и почём. Ансель вышел последним, с палкой, серый лицом, как человек, который лёг под утро, если ложился вообще. Он забросил мешок на солому, влез сам, тяжело, и сел, вытянув ногу вдоль сундука.

Катарина стояла на крыльце. Реверанс она не сделала, и он не поклонился, как повелось с Кальде.

– Первым, господин жрец. Как всегда.

– Дорога одна.

– До Керра.

– До Керранта, – поправил он.

Отец Иоахим тронул лошадей, и телега заскрипела по мёрзлой улице вниз, к воротам. Ансель сидел лицом вперёд и не обернулся. Катарина смотрела вслед до угла, а когда телега свернула, ещё немного смотрела на пустой угол, совсем чуть-чуть, потому что Лотти в это время смотрела на хлеб.

– Уехал, – сказала Лотти с хлебом у рта. – А мы, значит, пешком.

– Мы, Лотти, пешком.

Катарина обернулась к двери и замерла.

Вдоль стены трактира, от крыльца и до самого угла дома, стояли люди, и стояли давно. Пока она смотрела вслед телеге, они стояли у неё за спиной и смотрели на неё. Мужик с шапкой в руках. Баба с узлом. Старик с палкой и мальчишка с корзиной, из которой торчала куриная голова.

Мужик с шапкой шагнул вперёд и поклонился.

– Леди Некромантка принимает?

Глава 3. Помер я

Глава 3. Помер я

Это всё ко мне?!

Люди стояли вдоль всей стены трактира, от крыльца до угла, тихо, как стоят в передней у доктора. Мужик с шапкой, который шагнул вперёд, измял эту шапку так, как за минуту не изомнёшь.

«Леди не заставляют себя ждать».

Я никого не заставляла, госпожа Клотильда. Они стояли у меня за спиной, а спиной, между прочим, очередь не видно.

– Принимает, – ответила Катарина и тут же сообразила, что принимать ей негде. На крыльце только провожают, и одного она уже проводила.

Залой у Освальда оказалась комната с очагом, где вчера ужинали. Освальд, который всё слышал из дверей, распахнул перед ней дверь так широко, будто за ней был бальный зал, а не две лавки и закопчённый потолок.

– Милости просим, леди! Всё к вашим услугам!

Дальше всё сделалось само, как делалось дома, когда ждали гостей. Катарина велела поставить стул во главе стола, села, расправила юбку и положила посох поперёк колен, как кладут сложенный веер. Умбер встал у двери так, что всякий входящий натыкался сперва на его взгляд, а уж потом на порог. Лотти встала у барышни за плечом, с посохом под мышкой и с хлебом Освальда во рту, и жевала почти беззвучно.

Первый приём в моей жизни я даю в трактире, в чужом шарфе, и компаньонка дожёвывает хлеб. Всё равно первый.

– Умбер. Просите.

Умбер отворил дверь и поклонился мужику с шапкой чуть ниже, чем потом кланялся остальным. В доме Тэрн первого гостя отмечали поклоном, чтобы остальные видели, кто здесь первый. Мужик вошёл боком, за ним баба с узлом, за бабой старик, стуча палкой, а последним мальчишка лет девяти, с корзиной в обнимку. Из корзины торчала пёстрая курица. Она оглядела залу, Умбера и рыжую курицу, которая высунулась у Умбера из-под ливреи, и осталась недовольна всеми тремя.

– Руди. – Мужик поклонился и опять смял шапку. – Это отец наш. Это вот Фрида, брата моего жена. А это Зепп, братнин.

Всех представил, по старшинству и без лакея. У нас в гостиной так умели не все лорды. Лотти, учитесь.

– Лотти. Представьте меня.

Лотти проглотила хлеб не жуя.

– Госпожа Катарина Тэрн! Леди Некромантка, которая… – Лотти набрала побольше воздуху, и Катарина поняла, что дальше пойдёт сказка.

– Довольно, Лотти. Я вас слушаю, сударь.

Руди посмотрел на Фриду, Фрида на старика, старик на пол.

– Брат у меня, – выговорил наконец Руди. – Хайнц. Помер он нынче.

– Мне очень жаль, сударь.

– Да нет, вы не так… – Руди замахал на неё шапкой. – Помер, да. А после встал.

Лотти ухватила барышню за рукав. Катарина, не оборачиваясь, отцепила её пальцы.

– Как он умер?

– На стене. Конрад на ночь всё одно мужиков на стену поставил, на случай чего. Хайнц у ворот ходил, с фонарём. А под утро смена пришла, глядят: фонарь в снегу стоит, а он за воротной башней сидит. Холодный, как колода. Не шевелится, глаз не открывает. Сосед ему ухо к груди прикладывал, так там ни стука.

Всю ночь, пока Катарина слушала палку внизу, она видела из окна, как у ворот ходит фонарь. Под самое утро он ходить перестал и стоял на снегу, не двигаясь, и тогда она подумала, что стражнику надоело ходить и он сел отдохнуть, и больше на ворота не смотрела, а внизу опять застучала палка.

Сел отдохнуть. Это я за него так решила, пока он умирал за башней. Тоже мне некромантка.

– Принесли его домой, – продолжал Руди. – Мать оттирала, Фрида оттирала. А он глаза открыл, полежал и говорит: помер я. Встал с лавки, ушёл в сени, сел там и сидит. В избу не идёт.

– Отчего?

– Ребят боится тронуть. – Руди покосился на мальчишку. – Их у него трое, этот старший. Мать изнутри на засов заперлась, а он из сеней велел за вами.

– За мной?

– Ступайте, говорит, к леди Некромантке. Которая вчера пришла.

Катарина оглядела всех четверых. На шапках и на плечах у них лежал иней, значит, стояли долго, ещё с потёмок.

– Отчего же вы не пошли к отцу Иоахиму? Он был здесь до рассвета, у крыльца, вот тут, за дверью.

Старик впервые оторвал взгляд от пола.

– К попу нельзя, – сказал он хрипло. – Поп сожжёт. Вставших жгут, барышня. И что на нём надето, и лавку, на какой лежал. А то и избу, чтоб наверняка.

– Мы ждали, пока уедет, – прибавил Руди совсем тихо, будто отец Иоахим мог ещё услышать с дороги.

Так вот отчего они молчали у меня за спиной. Ждали, пока уедут жрецы. Оба. Господин жрец так и не обернулся, а они, выходит, боялись, что обернётся.

– Проклятым помер, – буркнул старик в пол. – Проклятым и встал.

– Не говорите так! – Фрида шагнула к столу и положила перед Катариной узел. Узел был тяжёлый и глухо стукнул о доски. – Уложите его, леди. По-хорошему, не огнём. Он сам просит.

Мальчишка молча поставил корзину рядом с узлом. Курица в корзине посмотрела на Катарину снизу вверх.

– Потом, сударыня. – Катарина отодвинула узел ладонью, не глядя. – Приведите его сюда.

– Не пойдёт он. Он из сеней ни ногой.

Мой первый приём, и тот на дому.

Катарина поднялась и взяла посох с колен.

– Лотти. Мы выезжаем.

– На чём? – спросила Лотти с надеждой.

– На том же, на чём приехали, Лотти.

Освальд поглядел на опустевший стул во главе стола и вздохнул о гостях, ушедших до супа.

Очередь снялась со стены и пошла следом. Кроме семьи Хайнца, в ней, как выяснилось, стояли одни любопытные.

Катарина слышала её за спиной всю дорогу вниз, к воротам, по скрипу снега, шёпоту и чьему-то кашлю. Мальчишки забегали вперёд, чтобы поглядеть ей в лицо, и отставали, как только на них оглядывался Умбер. Мороз стоял такой, что дым из труб поднимался прямо вверх, не гнулся. Она оглянулась один раз, увидела, что у всех, кто шёл сзади, над головами висит по облачку, и подтянула шарф Утты повыше.

Шлейф у меня как у государыни. Только государыню ведут к трону, а меня к покойнику в сени.

Изба Хайнца стояла у самых ворот, третья от частокола, так что стражнику до службы было два шага. Во дворе топтались соседи. При виде посоха они расступились и сняли шапки, а те, кто посмелее, заглянули ей в лицо и сразу отвели глаза, как от солнца.

Умбер остановился в калитке, спиной к улице. Очередь сунулась было за барышней во двор и остановилась. Дворецкий дома Тэрн калитку не держал, он в ней стоял, и этого хватало.

В сенях было холодно, как на улице, только без ветра. Пахло кислой капустой из кадки и мёрзлым деревом. В полутьме висело на гвозде коромысло, а на лавке у стены сидел человек в тулупе, сгорбившись, и прятал руки под мышками.

Катарина сразу узнала стражника от ворот, того самого, что вчера светил ей фонарём в лицо, выспрашивал про мясо и кричал на весь город, что леди идёт.

Щёки у него были серые, в белых пятнах, брови в инее. Он увидел её, и глаза у него стали круглые.

– Леди. Та самая. – Голос у него сел от мороза. – Я ж вас вчерась впускал.

– Впускали, сударь.

– Уложите меня, леди. – Он подался к ней с лавки, но рук из-под мышек не вынул. – По-хорошему уложите, как умеете. Пока я своих не тронул.

На каждом слове изо рта у него шёл пар, густой и белый, будто внутри у Хайнца топили печь. В холодных сенях пар висел у него перед лицом и таял, а на следующем слове выходил снова.

Какой же вы покойник, если дышите паром, как Лотти на бегу?

Мёртвые паром не дышат, это Катарина знала лучше всех на свете. У неё самой пара не было ни на одном слове, и шарф Утты она носила до носа как раз для того, чтобы этого никто не заметил.

– Сударь. Вы живы.

– Помер я.

– Вы живы.

– Помер! – Хайнц даже привстал. – Холодный был! Сердце не стучало! Мужики сказали!

Точно так же я спорила с мастером Фольком на старом кладбище. Только наоборот.

– Отец Иоахим сказывал, – Хайнц понизил голос, – кто встал, тот уже не человек. Дух в нём сидит и прикидывается. Моим голосом говорит, мои дела знает, и дышит, и всё, как у живого. Может, я уже и не я, леди. Может, это он с вами сейчас разговаривает.

Лотти придвинулась к барышне и зашептала, привстав на цыпочки, горячо:

– Барышня. Раз человек сам просит… Может, и правда, по-хорошему? Ему ж так спокойнее будет.

– Лотти. Упокаивают покойников. Сперва мы выясним, есть ли здесь покойник.

– А как выясним?

– Сейчас увидите.

Катарина полезла в карман и достала зеркальце мастера Фолька, с трещиной в углу. Каждое утро она дышала на него, как велела Утта, и каждое утро стекло оставалось чистым.

– Дышите, сударь. Вот сюда.

– Барышня! – ахнула Лотти. – Это ж моё слово!

Хайнц покосился на зеркальце и дохнул. Стекло запотело сразу, до самой оправы, и муть сходила долго.

– Вот. – Катарина показала ему стекло. – Живой.

– Так он и дышать умеет, дух-то. Прикидывается.

– Прикинуться можно, сударь. Запотеть нельзя. Стекло мутнеет, когда внутри тепло, а у мёртвых внутри холодно.

– А может, стекло у вас такое. – Хайнц глядел на зеркальце с подозрением. – Некромантское.

«Оно грязное». Я сказала то же самое, когда оно не затуманилось у меня.

– Лотти. Подышите.

Лотти дохнула на стекло с таким усердием, что туман лёг даже на оправу, и Хайнц нахмурился. С Лотти вышло то же самое.

– А теперь вы, леди! – выпалил Зепп с порога.

В сенях сделалось тихо. На неё смотрели Хайнц с лавки, Фрида и Зепп с порога, Руди и старик у них за спиной, а в открытую дверь заглядывали со двора соседи.

– Леди не дышат на чужие зеркала, сударь, – ответила Катарина мальчику.

– Так оно ж ваше!

– Тем более.

– А я ещё раз! – заторопилась Лотти и задышала на зеркальце так шумно, что все обернулись на неё. – Вот! Вот, глядите, как надо! Раз, и ещё раз!

Катарина убрала руку с зеркальцем за спину и подтянула шарф повыше.

– Дух, может, и так умеет, – упёрся Хайнц, но уже не так уверенно.

– А давайте я его понюхаю! – Лотти, не дожидаясь позволения, шагнула к лавке. – У меня нос. Я мёртвое по запаху знаю, оно сухой землёй пахнет, погребом пустым.

Она нагнулась к самому воротнику тулупа и потянула носом два раза, коротко и без церемоний. Хайнц отшатнулся к стене.

– Живым пахнет! – объявила Лотти. – Печкой, овчиной, щами…

Она понюхала ещё раз, повнимательнее, и выпрямилась с таким лицом, будто нашла в щах муху.

– …и брагой.

– Брагой?! – Фрида ступила с порога в сени. – Брагой?!

– Так мороз же! – Хайнц вжался в стену. – Для сугреву! Всю ночь на стене, Фрида, ну!

– Всю ночь он на стене! – Фрида всплеснула руками. – Помер он! Брагой он помер!

Во дворе засмеялись, на улице подхватили, и скоро смеялись все, кто толпился снаружи. Не смеялся один Умбер. Он стоял в калитке с таким видом, будто в доме Тэрн браги отродясь не держали.

Не смеялся и Хайнц. Он смотрел на свои сапоги так, будто приговор ему уже прочли.

– А только я ж помню, как помер. – Голос у Хайнца стал совсем тихий. – Сел я за башней, на минуточку. А потом темно. И ничего. Ничегошеньки. А потом печка, и мать ревёт. Так и помирают, леди. Я теперь знаю.

Темно, и ничего. А потом доска у самого носа.

Катарина убрала зеркальце в карман. Спорить дальше было бесполезно. Он её не слышал, и зеркальце для него было стекляшкой, а Лотти девчонкой с носом. Ему надо было, чтобы кто-нибудь сказал ему, что своих он не тронет.

– Зепп, – обернулась она к двери. – Подойдите к отцу.

– Не подпускай! – крикнул старик из-за спины Руди.

– Не подходи! – Хайнц выставил руку, и рука была белая, с пальцами, которые не гнулись. – Зепп! Не смей!

– Подойдите, – повторила Катарина. – Я здесь.

Зепп глянул на неё, потом на отца. Потом взял корзину покрепче и пошёл. Он встал перед лавкой, подумал и протянул отцу корзину.

– Папка. Курицу барышне отдавать? Или ты живой?

Хайнц смотрел на него долго. Потом губы у него запрыгали, он хотел что-то сказать и не сказал, и по щекам у него поползли слёзы, крупные и мутные.

– Вы плачете, сударь.

– Ну. – Хайнц утёр лицо рукавом тулупа. – Реву.

– Мёртвые не плачут.

– А вы почём знаете?

– Знаю.

Я пробовала. На старом кладбище, у собственной ямы. Ни одной слезинки.

Хайнц посмотрел на мокрый рукав, на сына, опять на рукав и встал с лавки, чтобы обнять Зеппа вместе с корзиной.

Встал и сел обратно.

– Ой! – Он схватился за колени. – Ой-ой-ой! Ноги! Горят, мочи нет!

– Больно? – спросила Катарина.

– Больно! Будто в кипяток сунули!

– Прекрасно. – Под шарфом Катарина улыбнулась впервые за утро. – Мёртвым не больно, сударь.

– Радуется! – Фрида обернулась к двору. – Слыхали? Ему ноги жжёт, а она радуется!

Хайнц сидел на лавке, держался за колени и смеялся и плакал сразу, а Зепп обнимал его за шею, и курица между ними возмущённо хлопала крыльями.

Катарина повернулась к двери в избу. Там за досками было слышно, как кто-то дышит, прижавшись к щели.

– Сударыня! – позвала она в щель. – Отоприте. У вас в сенях живой сын мёрзнет.

За дверью помолчали. Потом загремел засов, и дверь отворилась, и из избы в сени дохнуло печью, хлебом и детьми. Двое малых стояли за бабкиной юбкой и смотрели во все глаза. Бабка смотрела на Хайнца.

Умбер оставил калитку, вошёл в сени и придержал дверь в избу, как придерживал дома дверь в гостиную, когда гость наконец решился войти. Хайнц вошёл, опираясь на Зеппа, хромая на обе ноги сразу, и Умбер закрыл за ним дверь.

– Живой! – кричали во дворе. – Хайнц живой!

– Леди его с того света вернула!

– Воскресила!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю