444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 6)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7. Подарок

Глава 7. Подарок

План был расписан на три перемены.

Катарина составила его ночью, над рукавом, и к утру он сидел не хуже рукава. На первую перемену будет суп, а с супом она справлялась и раньше. Ложка ходит вверх и вниз, тарелка остаётся при своём, и чужих ложек за столом никто не считает. Вторая перемена – Лотти. На третью подадут сладкое, единственное блюдо, от которого леди отказаться прилично.

Для самого отца Клеменса у Катарины была готова целая речь о том, что если это его молитвы не пускают бабку Иду на тот свет, то держать старую женщину против её воли невоспитанно. Эту речь она твердила шёпотом, пока та не зазвучала строже гувернантки. Оставалось усадить Лотти рядом, и на этот случай тоже была заготовлена фраза.

– Лотти. Повторите по порядку.

Они шли через соборную площадь, снег под ногами скрипел, а на обеих колокольнях били полдень, и говорить приходилось между ударами. Лотти загибала пальцы.

– Суп вы сами. Потом я ем своё. Потом, как хозяин отвернётся, меняемся, и я ем ваше. Потом сладкое, и вы не хотите. А я хочу!

– Вы тоже не хотите.

– Я?!

– Компаньонка не ест сладкого, от которого отказалась леди.

– Барышня! Я с утра не ела, чтоб больше влезло!

Лотти шла боком, заглядывала ей в лицо и прижимала посох к груди. Горе у неё было настоящее.

– Одно, – уступила Катарина. – И с закрытым ртом.

Умбер держался на шаг позади, в ливрее, выглаженной до последнего шва. Под ливреей ехала курица, и спереди ливрея топорщилась. Лотти наотрез отказалась оставить её в комнате. У хозяина постоялого двора был второй ключ, а одну курицу он у них уже взял.

Рукав вышел достойный. Новый, левый, из сукна купца Хуго, он сел на манжету к рассвету, и деревенский платок наконец отправился в мешок. Сукно было почти в цвет. При свечах так и вовсе в цвет. На площади, под зимним солнцем, слово «почти» сделалось заметнее, и на рукав она решила пока не смотреть.

Отцы шли к обеду. Они поднимались на соборное крыльцо по двое и по трое, в чёрном, с красными от мороза ушами, молча и чинно.

Каждого из них учили отличать чистое от нечистого, а ей предстояло просидеть с ними три перемены так, чтобы ни один не заметил, что тарелка у неё не пустеет. Зато там будет скатерть! И приборы, и соль в солонке, и кто-нибудь непременно попросит её что-нибудь передать. Ради скатерти Катарина готова была вытерпеть и жрецов.

Она глядела отцам не в лица, а под ноги, и искала палку.

Палка нашлась у самых дверей. Ансель сдавал служке старого жреца из Линде, в шубе поверх рясы, с рук на руки, как сдают шубу в передней. Сам он в собор не пошёл, а отошёл к перилам, прислонил к ним палку и достал из мешка хлеб.

– Господин жрец! – Лотти замахала посохом и взбежала на крыльцо через ступеньку. На этот раз колокола её не перекричали.

Ансель обернулся с хлебом в руке. Катарина поднялась следом, не спеша, и левую руку несла так, чтобы рукав шёл впереди неё.

– Сударыня.

– Господин жрец.

Шарф у неё был поднят до глаз, как всегда на улице, и она наклонила голову, насколько позволял шарф. Борозды у Анселя на щеке побледнели, а сажу с шеи он наконец отмыл.

– Мне сказали, вы в городе. В соборе с утра только про вас и разговору. Я спрашивал, где вы остановились. Служка говорит, при рынке.

Спрашивал.

– Под самой крышей, у трубы! – обрадовалась Лотти. – Мы ж с обозом приехали, на гусях!

Катарина на миг закрыла глаза.

– Лотти.

– С обозом из Линде? – Ансель подумал. – Этих гусей вчера купили в трапезную. Весь воз, я видел, как разгружали.

Я буду обедать собственным экипажем.

Он отломил от хлеба половину и протянул Лотти. Так он угостил её в первую их встречу, у брода. Лотти отступила на шаг.

– Не, господин жрец. Я место берегу, на обед.

Ансель поглядел на хлеб, потом на Лотти. Такого с ним ещё не случалось.

– Вы не идёте к столу? – спросила Катарина.

– Нет.

– Отчего же?

– Отец Гедеон велел мне узнать, что здесь за чудо. Я не узнал. Узнаю, тогда и сяду.

Он убрал отломленную половину обратно в мешок, бережно, до вечера.

– А остальные отцы?

– Остальные сели.

Отцы который день обедают в соборе, а этот жуёт корку на морозе. И не сядет! А я-то собиралась сидеть у него на виду, прямо, над скатертью.

– У вас рукав новый, – заметил Ансель.

Катарина подняла левую руку повыше и поправила шарф, которому ничего не требовалось.

– Сукно другое. – Он разглядывал рукав с тем же вниманием, с каким резал звёзды на шляпках гвоздей. – Темнее.

– Я шила его сама, господин жрец.

– Видно.

Катарина выпрямилась, хотя выпрямляться ей было уже некуда.

– Это он хвалит, барышня! – шёпотом объяснила Лотти. – Он по-другому не умеет.

– Шов ровный, – подтвердил Ансель. – Не разойдётся.

Катарина опустила руку вдоль юбки, будто рукав её больше не занимал. Рукав занимал её ужасно.

Колокола отзвонили, на крыльце стало тихо, и отцов на нём почти не осталось.

– Вы в этом понимаете, – заговорил Ансель. – Я обошёл три десятка дворов. В каждом кто-нибудь упал, угорел или утонул, и все ходят, и никто не хворает. Я не понимаю. Что с ними?

Он спрашивал её. Не отца Гедеона и не отцов за столом, а её, некромантку, на соборном крыльце, не понизив голоса. Катарина чуть было не выпрямилась ещё раз. Только ответить ему правду значило отдать жрецам купца, кровельщика и старуху с клюкой, всех разом и своими руками.

– Я разбираюсь, господин жрец.

– А когда разберётесь?

– Вы узнаете.

Он переложил хлеб из руки в руку.

– Первым?

Катарине очень хотелось сказать «да».

– Если это можно будет сказать жрецу.

– А если нельзя?

– Тогда я сперва спрошу, что вы с этим сделаете.

Ансель взвесил это и кивнул.

– Это честно.

– Леди Некромантка! Вас отец Клеменс просит!

В дверях стоял вчерашний служка и махал рукавом, который был ему длинен. Ансель взял палку.

– Сударыня.

– Я вам пирога вынесу! – пообещала Лотти ему в спину. – С чем дадут!

Палка застучала вниз с крыльца, к рынку. Дворов в Керре было куда больше трёх десятков. Катарина вошла в двери с поднятым подбородком. Увидеть её за столом было теперь некому, но стол от этого не отменялся.

В трапезную спускались по семи ступеням, и на седьмой план кончился.

Служка показал в дальний конец стола.

– Девице туда, к младшим. А леди к отцу Клеменсу, по правую руку.

– Девица сидит со мной.

Дома гостей рассаживала она сама, и никто с ней не спорил, тем более мальчишка в чужой рясе.

– Так у нас все со всеми сидят, леди. Стол один.

Стол в самом деле был один. Он шёл через всю трапезную, от кухонной двери до дальнего окна, и скатерть на нём лежала одна, белая, без единого шва. Столько скатерти сразу Катарине видеть ещё не приходилось. Салфеток, правда, не было вовсе, и скатерть это терпела. Лотти уходила вдоль стола всё дальше, оглядывалась, и лицо у неё делалось всё меньше, пока не стало с ноготь. До второй перемены отсюда было не дотянуться никакой рукой.

Вторая перемена отменяется. Остаются суп и сладкое, а между ними я что-нибудь придумаю.

Топили здесь щедро, пар изо рта не шёл ни у кого, и она опустила шарф без страха. Ей отодвинули стул с высокой спинкой, по правую руку от пустого хозяйского места. Умбер принял у неё посох и встал за её стулом.

Отцы глядели. Взгляд шёл по столу, как идёт блюдо, от соседа к соседу, и каждый брал своё. Одни косились на посох, другие на гоблина, а сосед напротив, длиннолицый, с узкой бородой, смотрел ей в лицо и не мигал. Довольно было одному из них заметить, что она не дышит.

На дальнем конце стола Лотти надула щёки и выдохнула, глядя на барышню в упор. Потом ещё раз. Служка, сидевший рядом, постучал её по спине.

Катарина набрала воздуху и выпустила его медленно, чтобы сосед с бородой успел это заметить.

Кухонную дверь отворили спиной. Спина была круглая, в простой рясе, и принадлежала маленькому старику, который пятился в трапезную, потому что руки у него были заняты супницей. На правом плече у него сидела кошка. На левом кот. Третий лежал вокруг шеи, воротником, и хвост свешивался старику на грудь.

Три кота на одном человеке. Лотти на своём краю перестала жевать хлеб.

Отцы встали, и лавки загремели. Катарина встала вместе с ними. Старик поставил супницу во главе стола, обтёр руки о рясу и повернулся к ней. Он был ей по плечо и смотрел снизу вверх. Щёки у него были красные, глаза весёлые.

– Вот вы какая. А мне говорили, страшная.

– Кто говорил, отец Клеменс?

– Отцы. – Он кивнул на стол. – Они с дороги, им всё страшно.

Он взял её руку в обе свои.

Катарина приготовилась к теплу. От живых оно доходило и сквозь перчатку, всякий раз, и всякий раз заставало её врасплох. Руки у отца Клеменса были мягкие, в старческих пятнах, и держали её ладонь бережно. Тепла в них не было.

И вы, святой отец.

Он умер, этот круглый весёлый старик, как умерли купец и кровельщик, и знал об этом не больше их. Свою речь про Иду она собиралась произнести стоя, глядя ему в глаза, сразу после приветствия. А он улыбался, и кошка у него на плече зевнула ей в лицо. У Катарины язык не повернулся.

– Дитя моё, я ведь вас позвал спасибо сказать. За Ротгера.

«Дитя моё». Так меня звала гувернантка, и к этим словам всегда прилагалось правило.

– Три дня человек висел! Я к судье ходил, и на второй день ходил. Сними, говорю, мучается. А он мне: приговор. – Отец Клеменс развёл руками, и коты у него на плечах качнулись. – А вы пришли и сняли.

– Я только сказала судье, что он повешен.

– Вот! А я три дня говорил «мучается». Надо было «повешен». Судья у меня нынче с утра был. Спрашивал, как ему теперь быть с «пока не умрёт». Я говорю: отпусти, сын мой. Кто раз повешен, того второй раз не вешают.

– Душегуба, отец Клеменс?

– Так он своё отвисел. Судья к обеду обещал отпустить. Садитесь, садитесь. Кушайте, дитя моё.

А у этого к «дитя моё» прилагается суп.

Отец Клеменс не доверял супницу никому. Он сам снял крышку, сам взял половник и первую тарелку налил гостье, как наливали при прадедах. Катарина знала этот обычай. В последний свой вечер дома она сама наливала так всему столу, тарелку за тарелкой.

Хозяин подавал своими руками. Хоть один человек в Керре был воспитан как следует!

Половник наклонился над её тарелкой. На руке, которая его держала, на безымянном пальце сидел перстень.

Папа.

Тёмный камень, гладкий, без единой грани, в серебре, и серебро с одного боку стёрто до блеска. Этим боком папа стучал по столу, когда думал. Он думал подолгу, кабинет был как раз под детской, и под этот стук она засыпала.

«Леди не заглядывают в руки тому, кто подаёт».

А куда мне смотреть, госпожа Клотильда? Он держит руку прямо над моей тарелкой. И на ней папин перстень!

Суп лился, рука с половником опускалась и поднималась, и камень вместе с ней. Второй раз Катарина не посмотрела. Она смотрела в суп, пока он не успокоился в тарелке.

Потом Умбер вышел из-за её стула. Он встал перед хозяином, прямой, с подвязанной головой, и поклонился до земли. Он кланялся руке с половником.

– Гляди-ка, – сказали за столом. – И гоблин под благословение идёт.

– И тебя, и тебя. – Отец Клеменс отдал половник служке и положил ладонь Умберу на голову, на белый платок. Перстень лёг ему на темя.

Умбер простоял под этой рукой, не разгибаясь, дольше, чем стоят под благословением. Под ливреей сказали «ко».

– И тебя, – согласился старик.

Катарина смотрела на своего дворецкого. Умбер знал в лицо каждую вещь в доме Тэрн и ни одной чужой за всю дорогу не поклонился. Значит, перстень был не похожий и не такой же, а тот самый, папин. Умбер разогнулся, но глядел по-прежнему не на хозяина, а на его руку.

– Это он на перстень загляделся? – Отец Клеменс повернул руку к окну. Камень не блеснул, как и положено таким камням. – Хорош, правда? Подарок. В конце лета прислали, с юга, от одного учёного человека. Я за него слово замолвил, он и отдарился.

– От кого же, отец Клеменс?

– От мага. Имени его я никак не запомню. А перстень очень мне по душе пришёлся. С того дня и не снимаю.

Он вытянул руку и полюбовался им издали.

Подарок. Папа не снимал его даже за ужином, а теперь его заворачивают и шлют с оказией, как варенье.

Отец Клеменс забрал у служки половник и пошёл вдоль стола, а двое служек вынесли из кухни котёл и понесли за ним. Каждому он наливал сам, с каждым говорил, у каждого спрашивал про дорогу и про приход. Отцы ждали с ложками в руках. Начинать без хозяина у них не было заведено, а он шёл к дальнему концу не спеша, и по смирным лицам Катарина поняла, что суп они который день едят холодным.

– Вы кушайте, леди, на нас не глядите, – шепнул сосед справа, толстый, с добрым красным носом. – Гостье можно.

Катарина взяла ложку. Ложка ходила вверх и вниз, суп стоял, где был.

Отец Клеменс вернулся, когда суп на верхнем конце уже остыл. Он коротко благословил стол, отцы ответили хором, и ложки ударили в тарелки по всей трапезной. Сосед справа попросил соль. Катарина передала ему солонку, и лучше этой минуты за весь обед не нашлось.

Хозяин сел во главе стола, сложил руки на скатерти и стал смотреть, как едят. Перед ним не было ни тарелки, ни ложки, ни хлеба. Отцы ели, и он радовался каждой ложке. Они съехались со всего уезда судить его чудо, по письму отца Гедеона, а сами сидели у него за столом, ели его хлеб и ждали, когда им скажут, что делать дальше. Такое Катарина видела дома, когда тётушки приезжали вразумлять папу и оставались до пирога.

Потом он увидел её тарелку.

– Не по вкусу?

Суп Катарина не пробовала и сказать «превосходный суп» не могла.

– Пахнет он чудесно, отец Клеменс.

– А не едите.

Сосед справа перестал жевать. Сосед напротив положил ложку.

Заметили. Сотня жрецов, а погубил меня суп.

– Я не ем, – ответила Катарина.

Отец Клеменс всплеснул руками, и кот на левом плече вцепился ему в рясу.

– Поститесь! А я думал, я один на весь Керрант!

Пост ей назначили при всём столе, и такой пост Катарина могла держать сколько угодно.

– И давно?

– Месяц, отец Клеменс.

– А я с ярмарки! Не хочется, и всё. Я уж каялся, какой же это пост, когда не хочется? Пост, он когда хочется, а терпишь. А мне и терпеть нечего. И сна нет. Всю ночь на коленях простою, а колени, верите ли…

– Как рукой сняло, – подсказала Катарина.

– Вот! Вы знаете.

Знаю, святой отец. В Керре мне это рассказывает каждый второй.

Сосед справа поглядел в свою тарелку с укором и отодвинул её на палец. На большее его не хватило.

– А молитесь ли вы, леди, когда поститесь? – Сосед с узкой бородой спрашивал негромко и помешивал при этом суп.

– Я желаю доброй ночи, отец. Всякий раз, когда работаю.

– Кому?

– Тем, кого провожаю.

– Слышите? – Хозяин просиял. – И покойнику доброе слово! А вы говорите: некроманты.

Сосед ничего больше не спросил. Он ел и глядел на Катарину поверх ложки.

Кошка на правом плече отца Клеменса встала, потянулась и сошла на скатерть. Она прошла между солонкой и хлебом, постояла перед Катариной, выбирая, и спустилась к ней на колени.

По столу прошёл шёпот: «Перешла». И дальше, к нижнему концу: «Благодать перешла».

– Это отцы мои так говорят. – Старик почесал за ухом кота на другом плече. – А это коты. Приходят и сидят. Я не спорю ни с котами, ни с отцами.

Катарина подумала и погладила благодать по спине. Лотти издали показывала обеими руками, как снимают кошку с колен. Служка рядом с Лотти отодвинулся от греха подальше вместе с тарелкой.

Собаки от меня уходят, кошки приходят. Хоть кто-то на свете определился.

– Одно меня печалит. – Отец Клеменс понизил голос. – Прыгают. С моста, на лёд. Я им в проповеди говорю: не искушайте. А они прыгают и шапку по кругу пускают! Разве я об этом просил? Я просил, чтобы паства моя не умирала. Всю жизнь просил, над каждым гробом. А чтобы с моста, не просил.

Он задумался и постучал перстнем по столу. Стёртым боком.

Катарина сидела очень прямо. Этот стук она знала наизусть, только раньше слышала его сквозь пол детской. Кошка у неё на коленях подняла голову.

– Отец Клеменс. Есть женщина, которая просит, чтобы смерть её забрала. Но смерть не приходит.

– Ида. – Он перестал стучать. – Знаю Иду. Она меня по воскресеньям бранит, после службы, а я ей пирог держу. Не время ей, значит.

– А если время пришло, но её не пускают?

– Кто же её не пустит? У Создателя двери не запираются.

Рука с перстнем лежала на скатерти, в двух ладонях от её перчатки.

Не запираются. А перстень у вас с конца лета, и с ярмарки в Керре не ложится никто.

– Я обещала ей узнать, кто её не пускает.

– И узнаете. Вы учёная. – Он накрыл её руку своей. – А узнаете, скажите мне. Я за неё попрошу.

Попросите. Вы добрый человек, отец Клеменс, а я шла сюда сказать вам, что вы дурно воспитаны.

После супа внесли гусей, на блюдах, с яблоками, и Катарина их узнала, ведь на них она въезжала в город. Перед постящейся блюдо не остановилось. Служка пронёс его мимо на вытянутых руках, с уважением, и гусь проехал у неё перед лицом, как проезжает карета, в которую тебя не посадили.

Ночь я придумывала, куда девать вторую перемену. Её пронесли мимо.

Сладкого Катарине тоже не предложили, и отказаться от него, как было задумано, не вышло. Хозяина она поблагодарила по всем правилам, за суп отдельно. Когда она поднялась, кошка спрыгнула с её колен сама и ушла на плечо к отцу Клеменсу.

То, что она собиралась сказать Лотти, не годилось для чужих ушей, и из трапезной Катарина вышла не на площадь, а во двор, через кухонные сени. Шарф она натянула ещё в сенях.

Лотти догнала её у поленницы. Живот она несла перед собой, бережно, а из рукава у неё торчал пирог. Она оглянулась на двери и зашептала:

– Барышня! На нём три кота! Он что ж, тоже?

– И он тоже.

– Даже святой?!

– Тише, Лотти.

– А кошка-то! Я вам показывала, показывала: снимите! А вы её гладите!

– Её назвали благодатью. Благодать с колен не снимают.

Лотти пошевелила губами и спорить не стала. Двор был пустой. Отцы после гуся расходились медленно и в другую сторону, к кельям. Умбер стоял у поленницы лицом к дверям трапезной и не сводил с них глаз. Так он дома глядел на дверь кабинета, когда папа запирался надолго.

– Лотти. Вы видели перстень у отца Клеменса на руке?

– Чёрный такой? Видела. Он мне в нём суп наливал!

– Это папин.

Лотти открыла рот и посмотрела на Умбера. Умбер стоял, как стоял, и этого ей хватило.

– Так скажите ему! Так, мол, и так, это папино, отдайте!

– И он спросит, кто мой папа. А про папу в Керре знают одну песню, Лотти, и вы её пели. Дочке из этой песни давно положено лежать в земле, а не обедать в соборе.

– Ой.

Папиных вещей Катарина дома не трогала. Ей не запрещали, просто в голову не приходило. Даже хозяйкой, за ужином, она садилась не на его стул, а напротив. Папа не носил ни цепей, ни пряжек, он и пуговицы на праздничном кафтане терпел с трудом. Всё, что он надевал, он надевал для дела и после дела снимал. А этот перстень он носил всегда. Зачем, она не спрашивала. О подвале папу не спрашивали.

Папин перстень достался чужому старику, в подарок. А всё наследство дома Тэрн едет под ливреей у Умбера и говорит «ко».

– Я не знаю, что он делает, Лотти. При мне папа о нём не говорил. Но папа ничего не носил просто так.

– Так это он их держит?! Перстень? И купца, и бабку Иду?

– Я думаю, что он.

– Так избавим его! От перстня. Он ночами на коленях стоит, служки сказывали, я подойду тихонько…

Снять. Сегодня же. Папину вещь чужие люди не носят, будь они хоть трижды святые.

– Лотти. Мы у него только что обедали.

– Вы не обедали!

– Я сидела за столом. Этого довольно.

– Он и не заметит!

– А купец? А кровельщик? – Катарина кивнула за ограду, в сторону рынка. – Я не знаю, что с ними станет, если перстень снять. Может быть, они лягут, как ложатся отпущенные. А может быть, упадут, где стояли, все разом, кровельщик прямо с крыши, купец Хуго носом в свои меха, и отец Клеменс первый. Я не трону папину вещь, пока не узнаю, что она делает.

– А у кого ж узнавать?

– Я напишу мастеру Сильвену.

Лотти поглядела на барышню с жалостью.

– Он одним словом ответит. Он и два-то пожалеет.

– Значит, я напишу ему три листа и запрошу подробных объяснений.

Пусть попробует ответить одним словом на три листа.

Со двора на площадь ходили через собор. В дверях Умбер подал хозяйке посох, а на крыльце Лотти первым делом нашла глазами перила. Господина жреца там не было. Она вынула из рукава пирог, подержала, вздохнула и съела сама, в три укуса.

У перил ждал другой человек.

Он был высок, сух и немолод, в тёмном плаще с меховым воротом, и стоял спиной к площади, лицом к дверям. Котов возле него не было ни одного.

Он кашлянул в платок, убрал платок в рукав и оглядел посох Катарины снизу доверху. Ещё до того, как он заговорил, она разглядела его перчатки, тёмные, замшевые, по руке, лучше её собственных. Таких она не видела ни на ком, кроме мастера Сильвена.

– Кто позволил вам практиковать в столице?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю