Текст книги "Леди не умирают (СИ)"
Автор книги: Григорий Павленко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
Глава 13. Одно слово
Глава 13. Одно слово
В дверь постучали кулаком.
Хозяин постоялого двора стучал ключами, Лотти не стучала вовсе, а кулаком к Катарине в Керре ещё не стучали. Этого стука она ждала с вечера. Всю ночь она просидела на сундуке у трубы, с тетрадью мастера Фолька на коленях, слушала лестницу и не перевернула ни страницы.
Пришли.
Катарина встала с сундука, с тетрадью в руке, и расправила юбку. Как принимают гостей, которые пришли тебя жечь, её никто не учил, и к полуночи она всё решила сама. Встретить их следовало стоя, с прямой спиной и с речью. Речь была в три фразы и начиналась со слова «господа».
Вчера на соборном крыльце господин жрец разглядел, что у отца Клеменса на морозе не идёт пар изо рта. Он долго глядел в этот пустой воздух, а на дороге в Линде точно так же глядел на снег у неё на бровях. Потом он ушёл в собор, к своему настоятелю, и с той минуты Катарина гадала, про кого он там рассказал, про одного отца Клеменса или про неё тоже.
– Умбер, – позвала она шёпотом.
Умбер уже стоял у двери. Он отворил её на ладонь, не шире, чем хозяину с ключами. Кулак, по его понятиям, был ничуть не лучше ключей.
На лестнице стоял человек в синем кафтане, с медной бляхой на груди. Ни рясы, ни факела при нём не было. Из-за его плеча выглядывал хозяин постоялого двора.
– Мне леди Некромантку, – объявил человек с бляхой.
Спрашивать незнакомого мужчину самой, через дверную щель, леди не полагалось и в такое утро.
– Лотти. Спросите, от кого этот господин.
– Вы от кого? – спросила Лотти из-под одеяла, не открывая глаз.
– От судьи. С Соломенной площади.
Катарина перевернула страницу, первую за ночь. Речь не пригодилась, а ведь она выучила её наизусть.
– С висельником вы ему помогли, леди, вот он опять за вами и послал.
– Кого же у вас повесили на этот раз, сударь?
– Никого, леди! У нас нынче наследство. Сын с дочерью делят отцовский дом, а отец сидит посреди дома и не даёт.
– Отчего же они делят дом при живом отце?
– Так он помер. Это дети говорят. А сам он говорит, что живой. Судья второй день их слушает и просит вас поглядеть, помер или нет.
Катарина закрыла тетрадь.
Умер или нет. Вчера мне за этим подавали перо, сегодня прислали человека с бляхой. Больше в этом городе меня ни за чем не зовут.
– Передайте судье, сударь, что я сегодня не принимаю.
– Суд платит, леди. Два серебряных за ответ.
– За один?! – Лотти села на кровати, и глаза у неё открылись сами.
– За один. Помер или не помер.
Слов у судьи было приготовлено два, и Катарине не годилось ни одно. Скажет она «умер», и старика впишут в лист, который собор в субботу понесёт государю, а за листом придут с огнём. А «не умер» у неё не выговорится и за три серебряных.
Хозяин отодвинул бляху плечом и поклонился в щель.
– Леди. За нынешнюю ночь у вас не плачено, так я не тороплю. После суда и сочтёмся. А девице я щей налью, горячих. В счёт суда.
– Лотти, – начала Катарина.
В комнате Лотти уже не было. Она надевала башмаки на лестнице, на ходу, и хозяин с ключами едва за ней поспевал.
Продана. За миску щей, вперёд, и вместе с ответом, которого у меня нет.
Хуже всего было то, что продали её правильно. Мастер Годфрид запретил ей принимать, пока она не покажет себя его гильдии, и третий день на оловянное блюдо в нижней зале никто не клал даже меди. Только про суд мастер Годфрид не говорил ни слова. В суде принимает судья, а её туда зовут гостьей. К этому не придралась бы и госпожа Клотильда, а придираться она умела ко всему.
А отвечать, не сказав ни «умер», ни «жив», Катарина в Керре выучилась. За такие ответы ей здесь уже платили, раз медью и раз верёвкой с висельника.
– Умбер. Шарф. И тетрадь в мешок.
До субботы оставалось три дня. За ночь она не вычитала про папин перстень ни строчки, а теперь шла на Соломенную площадь зарабатывать крышу, под которой будет читать дальше.
В нижней зале пахло щами. Лотти ела их за столом у печи, а напротив неё сидел господин жрец и ел кашу.
Глаза настоятеля завтракают с моей компаньонкой. За одним столом.
– …и за один ответ! – докладывала ему Лотти с полным ртом. – Помер или не помер, и всё!
Катарина задержалась на третьей ступеньке снизу, по домашней привычке. В первое утро в Керре на этой ступеньке перед ней не встал никто.
Ансель положил ложку и встал.
Один на всю залу. Зато этот встал ради меня, а не затем, чтобы лучше видеть.
– Сударыня.
На второй ступеньке она вспомнила, куда он ходил вчера. Она глядела ему в лицо и искала, что он отнёс настоятелю, к его лохани. Лицо у него было обыкновенное, как вчера и как третьего дня. По этому лицу никогда нельзя было понять, что господин жрец уже рассказал, а что только собирается.
– Я иду в суд, господин жрец.
– Я с вами.
Спросить про вчерашнее здесь, при щах и при бляхе, было нельзя. Катарина подняла шарф до глаз и пошла к дверям за человеком судьи. Палка застучала следом, через шаг.
– Ножки берегите! – распоряжался старик из кресла. – О косяк обдерёте, вычту!
Суд помещался на Соломенной площади, в доме на два этажа, с крыльцом в четыре ступени и с железными перилами. Ступени никто не посыпал, и лёд на них блестел. В доме Тэрн крыльцо посыпали с вечера, даже когда никого не ждали. Дорога к суду шла мимо виселицы. Виселица стояла пустая, только под ней на чурбаке сидел с узелком стояльщик, тот самый, что держал очередь ещё при Ротгере.
Завидев их, он вскочил и раскинул руки поперёк дороги.
– Куда?! Тут занято!
– Мы в суд, – ответил служитель.
– А. – Стояльщик опустил руки. – В суд проходите, туда без очереди. А то гляжу: жрец идёт, при нём служитель с бляхой, за ними народ. Так у нас на казнь ходят. Я уж решил, без господина Кунца начинают.
Катарина сбилась с шага. Всю ночь она боялась, что её поведут вот так, со жрецом и при народе. А со стороны её уже вели.
– А господин Кунц – это кто? – Лотти вытянула шею и оглядела пустую перекладину.
– Конокрад. Я ему место держу, он первый на очереди. Сам-то он в холодной, стоять ему не дают, вот он меня и нанял. Вперёд заплатил, человек солидный.
– А чего ж его не вешают? Виселица-то свободная.
– Судья думает. – Стояльщик сел обратно на чурбак и подтянул к себе узелок. – Как Ротгера сняли, так и думает.
Сняли Ротгера по её слову. Значит, господин Кунц дожидался своей очереди по её милости, а перед теми, кого заставила ждать, леди извиняется.
– Передайте господину Кунцу мои извинения, сударь. Задержка вышла из-за меня.
– Передам, леди. Да он не торопится.
От крыльца опять закричали про ножки.
У нижней ступени стояло кресло, настоящее, обитое красным бархатом, с резными подлокотниками и с подушкой под спину. Кресло Катарина разглядела раньше, чем седока.
В кресле сидел старик в стёганом кафтане и в меховых туфлях, с серым котом на коленях. Шапку он держал не на голове, а в кулаке, чтобы удобнее было ею распоряжаться. Кресло держали за подлокотники двое мужчин, по одному с каждого боку, оба красные от натуги. У правого на поясе висела связка ключей, и старик глядел на эти ключи чаще, чем на дорогу. Позади, на снегу, стояла женщина с корзиной и со свёрнутой шубой на руке, в шляпке с чёрными перьями.
Служитель с бляхой остановился.
– Вот он, леди, Отмар. Тот самый, который то ли помер, то ли нет. Справа сын, слева зять, а сзади дочь.
Перья у дочери были траурные. Того, по ком их надели, держали перед ней в кресле, и он бранился.
Кот сидел у старика на коленях сытый, по-хозяйски. За кем в Керре ходят коты, Катарина знала с первого утра.
Вот и ответ. Спросил бы судья кота и не тратил бы два серебряных.
Со стариком всё было ясно, и Катарина вернулась к креслу. Целый месяц она сидела на сундуках, на камнях и на чужих табуретах. А тут посреди площади стояло кресло с подушкой, и сидел в нём человек, которому оно было ни к чему. Мёртвые не устают, это Катарина знала по себе.
Она оглянулась на Умбера. Умбер поглядел на кресло, потом на носильщиков, потом на хозяйку и приподнял мешок повыше, показывая, что руки у дворецкого заняты. Она ещё ни о чём не попросила, а ей уже отказали.
Я ничего не просила. Мне даже полюбоваться нельзя? Тем более у нас даже такого кресла нет...
– Обождите, леди, – попросил служитель. – Сейчас занесут.
Пропускать вперёд себя мебель Катарине ещё не приходилось. Дома мебель стояла на месте и дожидалась гостей, а здесь гостья стояла на снегу и дожидалась мебели. Ансель стоял позади неё и смотрел не на кресло, а на лёд, по которому ему предстояло подниматься с палкой.
Ступени были узкие, и вдвоём рядом носильщикам на них было не встать. Сын перехватил кресло за подлокотники спереди и пошёл вверх задом, нащупывая ступени каблуком, а зять подхватил его сзади, под спинку.
– Взяли! – скомандовал старик, хотя сам не взялся ни за что.
– Левее! – советовала снизу дочь. – Да левее же!
Зять послушался, шагнул левее и поскользнулся. Его край опустился, кресло накренилось, и кот выпустил когти в бархат.
Только не по бархату!
Старик прижал кота локтем и велел поднять обратно. Встать ему и в голову не пришло.
Пока кресло висело над ступенями, Лотти присела на корточки и заглянула под него снизу, чуть не попав под ножку.
– Барышня, а там ничего нет! Я думала, колёсики.
– Не мешайте господам нести, Лотти.
Колёсики. И мне нужны колёсики. Хотя бы к сундуку. Лошади подождут.
Дверь суда оказалась шириной в кресло, и ни на палец шире. Сын протиснулся в неё первым, задом, и подлокотник всё-таки чиркнул по косяку. Старик стукнул сына шапкой по плечу.
– У тебя на затылке что, глаз нет?
– Батюшка, слез бы ты хоть на пороге!
– А ты унесёшь.
– Да кому оно нужно, кресло твоё!
– Тебе. Ты меня из-за него судить приволок.
Кресло протащили через сени к другой двери, в залу. Катарина поднялась на крыльцо следом, держась за перила, за ней Лотти, за Лотти Умбер с мешком. Дочь Отмара обогнала Анселя на ступенях. Он проверял палкой каждую ступень и в сени вошёл последним, когда там было уже не повернуться.
Перед дверью в залу кресло опять застряло, потому что сын с зятем решали, кому теперь идти первым. Ждать, пока мужчины управятся, дочь не стала. Она протиснулась к отцу боком, корзиной вперёд, и чёрные перья проехали у Катарины перед самым шарфом. Катарина отступила к стене и упёрлась спиной в медную бляху.
– Простите, леди. Судья сейчас вас примет. Вы только не уходите. Они со вчера разбираются.
– Я не ухожу, сударь. Я освобождаю дорогу мебели.
Кресло скрылось в дверях залы, и оттуда раздался голос судьи, такой усталый, будто день уже кончался:
– Отмар, я тебя просил явиться. Про кресло я ничего не говорил.
– А я с него не вставал!
– Ну так встань теперь.
– Пусть сперва ключи отдаст.
– Создатель всепрощающий, как же вы мне надоели...
Служитель притворил дверь, и они остались в сенях. В зале двигали кресло и требовали убрать кота с судейского стола, а во дворе за окошком хохотали мальчишки. Лотти ушла к окошку посмотреть, над чем.
– Барышня, там один в другого из рогатки стреляет! А тот стоит под стеной, не уворачивается и хохочет громче всех.
– Только из окна, Лотти.
Так в Керре хохотали на мосту, перед тем как прыгнуть.
Умбер встал у двери, с мешком через плечо и с курицей под ливреей.
Господин жрец стоял у стены и ждал вместе с ней. Он ждал вместе с ней всё утро. От постоялого двора до суда Катарина дважды останавливалась у лавок, сперва у перчаточника, потом у башмачника, и проверяла, докуда ему велено за ней ходить. Выходило, что до самых башмаков. У человека была своя церковь, своя служба и свой настоятель, а он стоял посреди улицы и ждал, пока она выберет башмаки, которых не купит.
Тогда она обошла кругом колодец. Господин жрец обошёл колодец за ней, стуча палкой, и ни о чём не спросил. На второй круг у неё не хватило совести.
– Вы собираетесь присутствовать, господин жрец?
– Мне велено.
– Здесь разбирают наследство.
– Меня не выгоняли.
Катарина поправила шарф. Из-под двери дуло, пар у всех в сенях шёл исправно, и опускать шарф было рано. А говорить с ним через шерсть ей надоело ещё вчера.
За дверью опять заспорили. Под этот спор можно было спросить.
– Отец Гедеон уже знает про вчерашнее?
Ансель кивнул.
Рассказал.
Катарина перехватила посох покрепче и стала ждать, не назвал ли он настоятелю и её.
– Я сказал, что у отца Клеменса на морозе не было видно дыхания. Больше я ничего не знаю.
Больше ничего. Катарина повторила это про себя дважды. Значит, вчера под фонарём он глядел на одного отца Клеменса, а про снег у неё на бровях так и не вспомнил.
– И что он велел?
– До субботы молчать об этом на площади. Проверять будет при свидетелях. Говорит, весь город любит отца Клеменса, а его самого здесь никто не знает.
У отца Гедеона на субботу были лист умерших и государева книга, а теперь прибавился ещё и святой при свидетелях. Дел набиралось, как у хозяйки перед большим приёмом.
– Значит, теперь вы знаете, зачем я молчала.
Катарина не отвела глаз. Пусть скажет: «Теперь знаю». Ансель поглядел на дверь, за которой старик отвоёвывал ключи.
– Знаю, чего вы боялись. Я и сам боялся идти с этим.
– Но пошли.
– Пошёл.
Сколько с ним ни говори, а к настоятелю он всё равно шёл. Катарина прикусила следующий вопрос. За дверью сидел человек с котом на коленях, и отвечать про него придётся при господине жреце. Она сама приведёт его к покойнику, сама покажет, куда смотреть, а вечером он пойдёт с этим к лохани.
Знаток смерти. Чудесное занятие я себе выбрала. Особенно когда рядом стоят и запоминают.
– Ваша Лотти на дворе, – предупредил Ансель.
Катарина подошла к окошку. Смотреть Лотти уже надоело. Она стояла под той же стеной, плечом к плечу с мальчишкой, у которого за поясом торчала деревянная сабля, а шагах в десяти от них второй мальчишка натягивал рогатку.
Лотти у неё была одна живая.
Катарина распахнула дверь во двор.
– Лотти!
– Да я смотрю только! – Лотти оглянулась. – Он мне показывает, как от него камень отскочит.
– От него самого?
– Ага! Говорит, после чуда ничего ему не будет. – Лотти показала на второго, с рогаткой. – А этот проверяет.
У мальчишки с саблей под глазом уже наливался синяк. Он встретился глазами с Катариной и прикрыл синяк ладонью.
– Вам уже показывали, сударь?
– Это не я! – Мальчишка отступил за угол.
Лотти вернулась в сени. Катарина взяла её за рукав кафтана и отпустила не сразу.
– Я сказала, из окна.
– Да я ж сама не собиралась!
– Из окна, Лотти. Оттуда вам всё видно.
Ансель вышел во двор сам. Он протянул ладонь мальчишке с рогаткой и ждал, пока тот не выложил на неё камень. Потом забрал рогатку, а у второго, из-за угла, саблю. Он вернулся с рогаткой за пазухой и с деревянной саблей за поясом.
Сабля ему идёт. Я этого не видела.
Служитель уже держал перед ними дверь в залу.
– Знаток, – позвали изнутри, – идите сюда. Я до обеда хотел управиться. Я и вчера хотел.
Катарина расправила Лотти рукав, который сама же смяла, и вошла первой.
Кресло поставили посреди комнаты, между двумя лавками, и Отмар сидел в нём, как у себя в гостиной. Кот, которого прогнали с судейского стола, опять лежал у него на коленях. Только в гостиных так не кричат.
– Вот! – Старик тыкал шапкой в подлокотник. – Вот царапина! Свежая! Кто платить будет?
– Ты и будешь, оно твоё! – огрызнулся сын от правой лавки.
– Ага! Моё! Все слышали?
– Батюшка, не цепляйтесь к словам, – вмешалась дочь с левой.
– А ты перья сними, рано нарядилась.
– Они плачены!
– Из твоей доли, значит, и плачены.
За столом у дальней стены сидел судья, тот самый, которого она видела у виселицы. Волчья шуба висела у него за спиной на гвозде, а нос в тепле сделался из синего красным. Он подпирал щёку кулаком и глядел на семью свечника без всякой надежды. Жезл лежал перед ним на стопке листов в ладонь толщиной, чтобы листы не разлетелись. У виселицы он был бодрее, а ведь там у него третий день не умирал душегуб.
На Катарину никто не оглянулся. Она подождала у двери, сколько ждут доклада.
– Леди Некромантка! – объявила Лотти на всю залу и добавила, оглядев общество: – Которая Ротгера с виселицы сняла.
Стало тихо, даже кот поднял голову.
– Сняли и в холодную отвели, – поправил судья, не отнимая кулака от щеки. – Выпустили уже по просьбе отца Клеменса. Садитесь, леди. Стул жёсткий, зато вы на нём ненадолго. Я про себя вчера так же думал.
По просьбе отца Клеменса. А по чьему слову его сняли с верёвки, в этом суде уже забыли.
Стул стоял у судейского стола, боком и к судье, и к креслу. На кресло Катарина больше не глядела. Свежую царапину на подлокотнике она разглядела ещё от двери, и этого было довольно. Она пришла работать, и бархат её не касался. Вот подлокотники пригодились бы. Посох можно отдать Умберу, а левую руку ему не отдашь, её приходится беречь самой.
Она села, отдала Умберу посох и шарф и не забыла дышать. В натопленной комнате пахло нагретым мехом и воском. У судьи на столе, при белом дне, горела толстая свеча, и Отмар глядел на эту свечу из кресла с неодобрением.
– Мою жжёшь?
– Купленную у тебя.
– Фитиль подрежь. Чадит.
– Отмар.
– Деньги платите, а обращаться не умеете!
Судья отодвинул свечу за локоть и заговорил ровно, без остановок. Эту повесть он рассказывал не в первый раз и, судя по виду, надеялся, что в последний.
– Это Отмар. Торговал воском у моста.
– Торгую! – поправили из кресла.
– Это его сын, это дочь с мужем. В пятницу он упал с навеса на железную ограду. Прут прошёл насквозь.
– На палец левее сердца, – вставил Отмар. – Лекарь сам сказал.
– Лекарь сказал «в сердце», – возразил сын.
– За «в сердце» я ему не заплатил. И не заплачу.
– Я заплатил! Из своих!
Судья закрыл глаза и подождал. Ждать он выучился ещё вчера.
– Сняли с ограды, позвали лекаря, – продолжил он, когда стало можно. – Отмар поднялся и велел лекарю убираться. С того дня не ест и не спит. Дети требуют наследства.
– По его же завещанию! – Сын шагнул к столу. – Написал сам, три года назад. Сыну дом и лавку, дочери деньги с серебром. И ключи мне сам отдал, когда упал. Всё по-честному.
Судья, не глядя, вытянул из стопки сложенный лист и положил перед Катариной. Вот это было по её части. Чужие почерки она разбирать умела, и для этого не требовалось говорить ни «умер», ни «жив». Развернуть лист она не успела. Сын отцепил от пояса связку ключей, тяжёлую, на медном кольце, и припечатал ею завещание к столу.
– Я думал, помираю! – Отмар стукнул шапкой по подлокотнику. – Раз не помер, верни!
– Отдал, значит, отдал!
– После меня! Там написано: после моей смерти!
– Вот и после. Покажи ей дыру.
Дочь вскочила с лавки и развернула шубу за плечи, а зять растянул мех на спине. Шубу поднесли Катарине к самому лицу, и она отодвинулась вместе со стулом. Вторая шуба с дырой за одну неделю! Только у купца Хуго дыра была в палец и ушла под потайной шов. Здесь дыр было две, спереди и сзади, каждая с кулак, и мех вокруг слипся и почернел. Такую не спрячешь никаким швом.
– Насквозь! – Дочь трясла шубой. – Тут вошло, тут вышло! А крови было! Я всё крыльцо потом отмывала, на коленях, в мороз!
– А я, как встал, сразу сказал: песком, – отозвался Отмар. – Водой по морозу одни дуры моют. Лёд теперь у порога. Покупатель падает.
– Я твою кровь отмывала!
– Плохо отмывала. Пятно осталось.
Дочь задохнулась и замахнулась на него шубой. Зять держал другой край, и ему пришлось замахнуться вместе с ней.
Умер. И по-прежнему всех мучает. Тут и чуду нечего было улучшать.
– Сударыня, шубу можно положить, – попросила Катарина.
– Её же надо осмотреть!
– Я вижу, что шуба испорчена.
Судья стукнул жезлом по стопке, вполсилы.
– Леди, они так могут до вечера. Я проверял. Я вас позвал за одним словом. Умер он или нет? Одно слово, и я иду обедать.
В зале сделалось тихо. Отмар перестал гладить кота. Дочь так и держала шубу на весу. Писец обмакнул перо и занёс его над чистым листом.
Второй день подряд над Катариной держали перо. Скажет она «умер», и перо заскрипит, господин жрец у двери запомнит, а к вечеру у отца Гедеона будет первое имя для субботнего листа.
Я к вам за деньгами пришла. А вы мне опять человека под перо подсовываете.
– Сударь, он сидит перед вами. Вы можете спросить его сами.
– Спрашивал. Второй день спрашиваю. Он говорит, что живой.
– Вот видите.
По её расчёту, на этом леди можно было отпустить вместе с серебром. Судья вздохнул так, что пламя свечи легло набок.
– А душегуб на верёвке говорил, что невиноват. Они у меня все что-нибудь говорят. Я зову знатока затем, чтобы тот рассудил. Как вы смерть определяете, леди?
Катарина оглянулась на Отмара. Он подтянул к себе кота, и из домашней туфли показалась пятка в шерстяном чулке, заштопанном ниткой другого цвета. Кто-то штопал ему чулки, а теперь тряс перед судом его шубой. За Катарину давно никто не штопал. А у него такие люди ещё были, и после суда он собирался идти с ними домой.
– По приличиям, сударь, – ответила она. – Покойнику полагается лежать, молчать и не мешать родне делить наследство. А господин Отмар ведёт себя совершенно неприлично.
– Он и при жизни так себя вёл, – судья потёр переносицу.
– Я и сейчас при жизни! – Отмар погрозил ему шапкой.
Лотти прыснула в рукав. Катарина покосилась на неё, и Лотти отвернулась к окну.
Смешно ей. Сядьте сюда сами, Лотти, и мы посмотрим, как вы управитесь с чужим папой.
– Неприлично! – Сын ухватился за это слово обеими руками. – Вот именно, леди! Он за прилавком сидит сутки напролёт. Всё моё перевешивает. Свечей не даёт зажечь, потому что ему и так видно. Он и спать не пускает! Раз сам не спит, значит, и другим рано!
– Я тебя работать учу!
– С четырнадцати лет учишь! У меня самого сын подмастерье!
– А весы всё равно мне поправлять!
– Потому что ты к ним никого не подпускаешь!
– Потому и не подпускаю, что поправлять потом мне!
– Он нас по всему дому ночью гоняет! – Дочь швырнула шубу на лавку. – Кровати переставить нельзя. В кресло сесть нельзя. Ничего тронуть нельзя, а сам говорит: всё вам останется! Когда, батюшка? Мы тоже, что ли, должны с навеса свалиться, чтобы дождаться?
Ансель отнял плечо от косяка.
– Не говорите так.
Он сказал это негромко, и женщина осеклась. Катарина приготовилась к худшему. Сейчас господин жрец объяснит суду, что в теле сидит дух и что дух лжёт голосом покойного. А он глядел на дочь.
– Ваших мальчишек на дворе нет? С рогаткой?
– Мой. – Зять подошёл и потянулся к деревянной сабле у него за поясом. – Он опять?
– Опять. Заберите. И объясните ему, что ограда мягче от чуда не стала.
Про ограду я ему не подсказывала. Сам.
Зять сунул саблю за пояс. Сын тем временем повернулся к судье.
– Мы же его не гоним, судья! Отец Клеменс сам говорил, что чудо дано всякому. Ну так вот оно. Отец умер, а чудо оставило его с нами. Пускай! Комната у кухни пустая. Живи сколько угодно.
– В комнате у кухни? – переспросил Отмар.
– Она ж тёплая.
– А моя спальня вам на что?
– Внукам. Ты в ней больше не спишь.
Вот тут я поспорила бы. Лишать человека его спальни – всё равно что лишать самого дорогого в жизни. Мою спальню у меня вот отобрали, и смотрите, к чему это привело.
Старик прижал шапку к животу. Кричать он перестал, и стало только хуже.
– В комнате у кухни моя мать три года лежала. Я знаю, зачем в неё кладут.
– Так ты же не лежишь! – крикнула дочь.
– И не лягу!
Ключи лежали на завещании, у Катарины под рукой. Она потянулась к ним, чтобы взять и отдать, раз человек просит своё. Умбер у неё за спиной переступил с ноги на ногу. Так он переступал в детской, когда она собиралась отобрать у сестры игрушку, которую сама же ей уступила. Катарина убрала руку. В чужом суде ключей со стола не берут, даже чтобы вернуть.
– Леди. – Судья уже не подпирал щёку, он лежал ею на кулаке. – Одно слово. Любое из двух. Я согласен на любое.
Любое из двух ей не годилось. Зато, если эти четверо помирятся, слова не понадобится вовсе. Спорить им станет не о чем, судья пойдёт обедать, а знатока отпустят с серебром.
Мирить Катарина умела. Однажды она усадила за один стол Тэрнов и Аурелей, которые не кланялись друг другу три поколения, и суп доели все. Правда, к утру её закопали. Но это было уже после ужина. После Аурелей свечник с детьми был пустяком.
– Сударь, вы позволите? – Она встала. – Я попробую по-домашнему.
– Пробуйте хоть по-заморски, – разрешил судья. – Лишь бы до обеда.
– Тогда пересядьте, господа. Через всю комнату только бранятся. Сударь, вы по правую руку от отца. Сударыня, вы по левую. Так сидят родные.
– Леди, – судья приоткрыл один глаз, – я их нарочно по разным лавкам рассадил.
– В этом и ошибка, сударь.
Ошибки у судьи не было. Сын с дочерью, ворча, подтащили лавки к самому креслу, и до отца теперь стало можно дотянуться. Отец дотянулся первым. Шапка достала сына по уху.
– Это за комнату у кухни!
– Руками-то зачем?!
– Это не руками, это шапкой!
Аурели за столом хотя бы были заняты супом.
Вот чего здесь недоставало. За столом у людей заняты руки, а когда не помогает и это, хозяйка просит передать соль.
– Сударь, у вас есть соль?
Судья поднял голову с кулака.
– Соль?
– Когда за столом ссорятся, просят передать соль. Пока её передают, все молчат.
– У меня суд, леди. У меня чернила.
– Подойдут.
Катарина взяла у него со стола чернильницу, бронзовую, с крышкой. Судья проводил её глазами, но спорить за чернила у него уже не было сил.
– Сударыня, будьте добры, передайте брату.
Дочь взяла чернильницу, раз уж ей протягивают, и передала брату, потому что о таком не спорят. Сын подержал чернильницу на ладони, не зная, что с ней делают дальше.
– Отцу, пожалуйста, – подсказала Катарина.
Отмар принял чернильницу обеими руками. В зале стало слышно, как трещит фитиль. Старик поднял крышку, понюхал и поглядел на судью.
– Разбавляешь.
– Отмар…
– Я ж вижу. То-то у тебя и приговоры жидкие. Вешал душегуба, вешал, да и выпустил.
– Он и судью учит! – не выдержал сын. – Он всех учит! Весы, ключи, чернила!
И пошло сначала, только теперь с чернильницей.
Тишины хватило, пока шла чернильница. Дома соли хватало на целую перемену блюд.
Катарина сняла со стопки судейский жезл и стукнула им по столу. Жезл оказался тяжелее половника, зато его услышали. Стопка без жезла поехала, и судья придавил её локтем.
– Берите, леди. – Он даже не возразил. – Мне он второй день не помогает.
– Господа. Теперь каждый назовёт одну вещь. Одну, без которой он из этой комнаты не уйдёт. Остальные молчат. Сударь?
Сын открыл рот, чтобы сказать «дом». Это было видно по губам.
– В доме много вещей, сударь. Одну.
Он покраснел до самого ворота.
– Кресло.
– Кресло?! – Дочь повернулась к нему всем телом.
– Мне за прилавок. Мне пятый десяток, а я сижу на табуретке, как ученик. Покупатель входит и глядит поверх моей головы, где тут хозяин.
– У тебя табурет есть, – заметил Отмар.
– Молчат, – напомнила Катарина. – Сударыня?
– Мамино серебро. – Дочь прижала к себе корзину. – Больше мне от него ничего не надо. Пускай подавится своим домом.
– А можно я? – Лотти подняла руку у окна.
– Вы не наследница, Лотти.
– Жалко.
– Сударь? – Катарина кивнула зятю.
Он оглянулся, нет ли за ним кого-нибудь ещё. Его спрашивали впервые за два дня.
– Мне бы домой, леди. Я это кресло вторые сутки ношу.
– Обед, – подал голос судья, хотя его не спрашивали вовсе.
– Господин Отмар?
Старик оглядел детей, шубу, ключи на судейском столе, кота у себя на коленях и чернильницу в кулаке.
– Всё.
– Одну вещь, сударь.
– Я одну и назвал.
Катарина опустила жезл. У каждого в этой комнате была одна вещь, и только у хозяина всё. Спроси кто-нибудь её, она тоже назвала бы одну. Ту же, что сын. На этот бархат она глядела с самой площади, сколько себе ни запрещала.
Кресло. Мы с этим господином хотим одного и того же. Только ему есть куда его поставить.
Судья протянул руку за жезлом, и Катарина его вернула. Жезл лёг обратно на стопку.
– Благодарю, леди. По-домашнему я видел. – Он повысил голос, сколько у него ещё оставалось голоса: – Слушайте меня! В столице не хоронят с осени. Что здесь за чудо, разбирает церковь, а я должен делить дома. Знаток слова не даёт, хозяин хочет всё, наследник хочет кресло. Отложу. Узнаем, что в соборе решат, тогда…
– Не надо в собор, – вырвалось у Катарины.
Судья не договорил и поднял брови. Катарина положила правую ладонь на край стола, чтобы не заломить пальцы, как девчонка перед гувернанткой.
Нет. Я вам не подарю этого старика вместе с креслом. Он даже не знает, куда вы его отправляете.
– Сударыня, я его в собор не несу. Я жду ответа. – Судья приподнял жезл и показал ей стопку. – Это всё с ярмарки. Вдова требует с цеха на похороны, а муж стоит рядом и держит её корзину. Жильцу сдали угол до его смерти, и хозяин спрашивает, когда она будет. Один взял в долг до гробовой доски. Доска у него есть, сам показывал. – Он опустил жезл, и стопка под ним просела. – Я полжизни сужу, леди. Раньше в этом городе хоть что-нибудь кончалось. Говорите, знаток, что мне с ними делать?
Катарина поглядела на завещание. Лист лежал под ключами, оборотом кверху, и на обороте проступала подпись. Три года назад Отмар вывел своё имя с таким нажимом, что чернила прошли насквозь. А судейская чернильница так и осталась у него в кулаке.
– Дайте ему перо.




























