444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 12)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 14. Покойник может завещать

Глава 14. Покойник может завещать

Отмар потянулся к судейскому столу первым. Сын успел раньше и прикрыл завещание ладонью, как лорд Аурель когда-то прикрыл тарелку. Он что же, будет стеречь от отца отцовский лист? Катарина положила руку рядом с его ладонью, чтобы он поднял на неё глаза.

– Это старое, сударь. Я предлагаю написать новое.

– Какое новое? Он уже умер!

– Это вы требуете признать. Судья ещё не признал.

– И что живой, не признал, – возразил судья. – А после смерти завещаний не переписывают, леди. Иначе любой некромант приведёт ко мне покойника и попросит оставить ему дом.

Всё общество поглядело на посох. Даже Отмар поглядел. Покраснеть Катарина не умела с прошлого месяца, и пришлось стоять перед ними бледной.

Я себе на дом зарабатываю в курицах. По одной. А за подобные намёки в приличном обществе вызывают на дуэль. Если бы ещё было кому бросить перчатку, в защиту моей чести...

Она мельком посмотрела на Анселя, а потом заставила взгляд вернуться к судье.

– Я этого человека утром впервые увидела, сударь.

– Вот именно. Вы его не знали.

– Зато они знали. Они сами сказали, что он выгнал лекаря, перевешивает свечи и никого не пускает в кресло. Всё это он делает без меня. Я даже не могу заставить его встать.

– И не пробуй, – предупредил Отмар.

Судья повертел жезл.

– И что я, по-вашему, должен скрепить печатью?

– Его нынешнюю волю. Я спрошу при вас, и вы услышите, что он ответит.

Катарина повернулась к креслу. Слова «умер» она за всё утро так и не сказала. Скажет, и старик попадёт в субботний лист отца Гедеона, а за этим листом приходят с огнём. Вчера перо подавали ей самой, очином к себе, и ответ знали заранее. Подавать его так же Отмару она не собиралась.

– Господин Отмар, вы дом сыну оставляете?

– Оставлял.

– А сейчас?

– Сейчас передумал.

Сын шагнул вперёд. Катарина выставила ладонь, и он остановился. Вот это уже было похоже на приличный стол, где она спрашивает, тот, кого спросили, отвечает, а остальные ждут. Ещё вопрос, и старик сам скажет «детям», потому что больше некому.

– И кому же вы намерены его оставить?

– Собору.

Ой.

– Дом с лавкой собору! – Отмар обвёл детей шапкой. – Пусть там жрецы свечами торгуют!

– Собору?! – Сын задохнулся. – Ты в него с осени не заходил!

– Вот и зайду. С домом.

– Он же назло! Судья, он назло!

– Назло, – с удовольствием согласился Отмар. – Моё добро. Хочу, оставляю назло.

Дочь заплакала в голос. Кот ушёл под судейский стол. Судья лёг лбом на стопку.

– Собор, – проговорил он в листы. – Теперь у меня в деле собор.

– Это писать? – спросил писец.

– Не пиши.

Ансель у двери поднял голову, и Катарина поспешно отвела глаза. При жреце, и самому собору! Вечером он доложит настоятелю, что леди Некромантка добыла собору свечную лавку.

– Сударь, обдумайте…

– Обдумал. Пока в кресле сидел, два дня и обдумывал. Пиши!

– Не пиши, – велел судья писцу, не поднимая лба.

– Сам напишу. – Отмар взялся за подлокотники. – Я писать выучился, когда он ещё рукав в чернила обмакивал.

И он встал.

Двое суток его носили по городу вместе с креслом, и ни на крыльце, ни в дверях он не поднялся. А к перу встал сам, в меховых туфлях, с судейской чернильницей в кулаке.

Стоило ему отойти на шаг, сын метнулся к креслу. Катарина взглянула на Умбера. Умбер отдал ей посох, обошёл стул и положил ладонь на красную спинку. Сын взялся было за подлокотник, поглядел на зелёные пальцы и убрал руку.

Благодарю, Умбер. С одним покойником он за кресло ещё поспорил бы. С двумя не станет.

Отмар тем временем придвинул к столу её стул, сел, не спросив позволения, и отобрал у писца перо. Катарина осталась стоять с посохом в руке. Теперь у старика было на выбор два сиденья, а у неё ни одного, и устроила это она сама.

– «Я, Отмар, свечник, в своём уме». – Он писал и читал вслух, чтобы слышали все. – «Дом собору. Лавку собору. Весы собору».

– Весы-то им зачем?! – простонал сын.

– Пусть взвешивают. «Сыну табурет».

– Батюшка!

– Табурет хороший. Дубовый. Я на нём сам начинал.

Перо у него скрипело сердито, как всё, что он делал. Катарина глядела на его лист, как глядят в чужую тарелку. Вчера в архиве она читала опись собственной комнаты, и против каждого её платья там стояло «сожжено», одиннадцать раз подряд. Её никто не спросил, кому отдать хоть одно. Спросили бы, и лучшее досталось бы Ирис, а перчатки Марте. А этот человек сидел в чужом суде, в домашних туфлях, и сам решал, кому достанется каждая его гиря. Он решал скверно, зато сам.

Дочь вытерла лицо, протиснулась к отцу, потеснив Катарину локтем, и заглянула ему через плечо.

– Батюшка, про серебро не забудьте.

– Собору!

– Оно мамино.

– В моём сундуке.

Дочь больше ничего не сказала. Она сунула руку в корзину, вынула ложку, большую, серебряную, потемневшую в завитках, и положила возле отцовского пера, чашечкой кверху. Внутри был выгравирован цветок, стёртый почти до середины.

– Этой она меня кормила. Ты и её к соборным обедам отдашь?

В зале опять стало тихо, и на этот раз соль была ни при чём. Старик глядел на ложку, и никто ему не подсказывал. Дочь стояла над ним с такими же упрямо сжатыми губами, как у него самого. Катарина протянула было руку, чтобы подвинуть ложку к нему поближе, и отвела, не коснувшись.

Он отложил перо, взял ложку и провёл большим пальцем по цветку.

– Утащила уже.

– Взяла показать.

– Вся в мать.

Он положил ложку возле её руки и придвинул к себе лист.

– Серебро дочери. Деньги тоже. Это оставь, как было.

– А дом? – спросил сын.

– Собору.

Притащили его сюда дети, а перо ему дала она. Теперь старик назло отдавал дом жрецам, а ей приходилось стоять над ним с лицом леди, которая этого и добивалась. Отобрать перо обратно? Отмар стукнет её по руке и будет прав.

«Леди не делят чужих наследств».

Меня пригласили, госпожа Клотильда. Я делю за плату.

Сын заговорил тихо, сквозь зубы.

– Ты мне всю жизнь говорил, что лавка моя будет. Я на тебя работаю с мальчишки. Своей не открыл, потому что эта моя. Ты сам так сказал.

– Говорил.

– Я тебя с ограды снимал. Вот этими руками. Ты у меня на руках не дышал, батюшка. Я по тебе выл. На крыльце, при соседях.

– Слыхал я, как ты выл. Через час ключами звенел.

– Ты их сам отдал!

– А ты взял!

– А ты встал и первым делом спросил, почему лавка закрыта!

– А почему она была закрыта?

– Потому что ты помер!

– Это не причина!

Сын схватился за голову. Писец поглядел на судью.

– И это не пиши, – сказал судья.

Катарина шагнула между ними. Когда гости перестают понимать друг друга, хозяйка переводит.

– Сударь, ваш сын хочет сказать, что горевал.

– Я слышу, чего он хочет сказать. Он хочет сказать «дом».

– И дом! – не стал отпираться сын. – Я его заслужил! Пятый десяток на табуретке!

– Мало сидел!

– Да когда ж ты… – Сын осёкся.

– Договаривай, – велел Отмар. – Когда я что?

Сын не договорил. Дочь глядела в пол, зять в окно. Сказать отцу в лицо, когда же он наконец ляжет, в этой семье всё-таки не умели.

Отмар обвёл их глазами, одного за другим, и остановился на Катарине.

– Нечего было меня из спальни гнать, – буркнул он. – А кресло леди.

– Что?! – Сын вскинул голову.

– Кресло вот этой леди. Она хоть слушает, когда я говорю.

Мне?

Катарина оглянулась на бархат. Одну кисть сын в дороге выдрал, другая была цела, с золотистым шнуром, совсем как на кресле у окна в её комнате, дома. Она успела увидеть, как вечером сядет в него с тетрадью, положит руку на подлокотник и откинется на подушку. И никому не отдаст, даже если сама встанет.

– Ей?! – Сын ткнул в Катарину пальцем. – Моё кресло?! Чужой девице с гоблином?!

– Леди, – позвал судья совсем несчастным голосом.

– Да, сударь.

– Теперь вы у нас тоже наследница. Я ваше слово как знатока принимать не могу. – Он закрыл глаза. – Третий день пойдёт.

Лотти шумно вдохнула у окна. Умбер держал ладонь на красной спинке уже по-другому, так, как дома придерживал кресло, пока хозяйка садилась.

Катарина разгладила левый рукав из чужого сукна. У манжеты топорщился шов, и вечером опять предстояло сидеть с иглой на сундуке, спиной к трубе. В кресле она устроилась бы с шитьём, как дома. Она его не просила и даже вслух не похвалила. Ей предложили сами, при всём суде.

Одна вещь. Маленькая. Рядом с домом совсем крошечная. И она сама ко мне пришла. Не колесо. Не курица. Даже не миска щей. Кресло. Настоящее. Моё.

Только назвала эту вещь не она. Её назвал человек, который пятый десяток сидит на табуретке, и назвал первым. А с наследницей в знатоках судья отложит дело, и тогда старика всё-таки понесут в собор.

– Благодарю вас, господин Отмар. Я не могу принять.

– Чем оно тебе не угодило? – Старик нахмурился.

– На него уже есть охотник, сударь. Ваш сын назвал его раньше меня.

– Раньше тебя? – Отмар прищурился. – Так ты его тоже хотела?

– Леди чужого не хотят, сударь. Леди любуются.

– А я тебе оставляю!

– А я отказываюсь.

Катарина повернулась к судье, и кресло осталось у неё за спиной. Смотреть на него пока не стоило, а то она ещё попросит хотя бы подушку.

– Я больше не наследница, сударь. Моё слово опять годится?

– Годится, – выдохнул судья. – Создатель, хоть что-то годится.

Сын глядел на неё и не знал, благодарить или браниться. Он выбрал третье.

– Хватит. Он тут ещё час посидит и лавку служителю отпишет. Судья, мы жалобу берём назад. Дом пусть пока за ним. Дома разберёмся.

– Домой! – обрадовался Отмар.

Он сунул недописанный лист за обшлаг и пошёл к креслу. Умбер отпустил спинку и отступил.

– Бумагу оставь, – потребовал сын. – Печати на ней нет, нечего её домой нести.

– Дома допишу.

– Дома у тебя пера не будет, – пообещала дочь.

Отмар, уже усевшийся, замер.

– Как это не будет?

Вместо ответа сын подхватил кресло за правый подлокотник, а зять за левый. Кресло поднялось и пошло к двери боком, сыном вперёд. Шапка слетела у старика с колен на пол.

– Поставьте! – Отмар вцепился в подлокотники. – Я не дописал!

– Дома допишешь!

– Вы мне пера не дадите!

– Не дадим! – крикнула дочь, подхватила корзину и побежала следом.

– Стой! – Судья вскочил из-за стола, и листы поехали из-под жезла на пол. – Куда?! У меня дело не закрыто! Вынесете, а завтра опять принесёте, я вас знаю!

Кот выскочил из-под стола. Писец нырнул за листами. Кресло несли мимо Катарины, вплотную, бархатом по юбке.

– Поставьте! – потребовала она.

Её не услышали.

Да как вы смеете. При мне. Я ещё даже не договорила!

Она обогнала сына и встала в дверях, спиной к выходу. Сквозь даму с мебелью не ходят даже в Керре. Сын остановился, а зять сзади шагнул ещё раз, кресло качнулось, и Отмар прижал свой лист к животу.

– Отойдите, леди. – Сын тяжело дышал. – Это наш отец.

– Вот и несите его как отца, сударь. А не как сундук.

Ансель отошёл от косяка и взялся сбоку за резную спинку.

– Опускайте.

– Мы домой идём, отец. Нас не держат.

– Вы несёте человека, который не согласен.

– Да он сам сказал «домой»!

– А теперь говорит «поставьте». Я слышу.

Человека. Он сказал «человека». И слушает, что тот кричит.

«Поставьте» Отмар кричал уже вместе с судьёй, и кресло наконец опустили. Умбер отодвинул его от сына. Катарина не отходила от двери, пока мужчины не выпустили подлокотники. Караулить выход из чужого суда она не нанималась, но больше было некому.

Лотти подобрала с пола шапку Отмара, отдала старику и встала между ним и сыном.

– Давайте я лист подержу, – предложила она. – Я не наследница.

– Я сам, – отрезал Отмар и убрал лист под шапку.

Ансель от кресла не отошёл. Он смотрел на Отмара.

– Вы хотите продолжать?

– Хочу. Мне там две строчки осталось.

Он спрашивал самого старика и слушал, что тот ответит. Про духа, который, по их правилам, говорит из мёртвого тела чужим голосом, господин жрец пока не вспоминал. Пусть сперва дослушает.

Судья собрал с пола листы, сколько достал, сел и придавил их жезлом.

– Дом ещё за Отмаром. Леди его не поднимала, от кресла отказалась. А вы мне хозяина из-под носа уносите! Ему две строчки осталось. Сядьте и не дышите, пока не допишет.

Не дышать я как раз умею.

– Он умер, – упрямо повторил сын. – Что бы леди ни говорила.

– Допустим, – ответила Катарина.

На это слово обернулись и судья, и Ансель. Катарина перехватила посох. Теперь надо было договорить самой, пока за неё не договорили другие.

– По вашим словам, после этого ваш отец сам встал. Узнал вас. Бранит вас, как прежде, и перевешивает за вами свечи. Если это чудо, сударь, отчего же оно вернуло ему всё, кроме права сказать, кому достанется его кресло?

Сын потёр шею под воротом. Катарина ждала и уже жалела, что спросила. А ну как он ответит такое, на что у неё не найдётся ни одного приличного слова?

– Потому что наследство уже наше.

– По чьему решению? – спросил судья.

Сын посмотрел на старый лист под ключами.

– По его.

– Вот его и слушаю. Последняя воля у него сегодня, он сам её пишет. Её и приму. Пока хозяин может сказать, кому что оставить, за него я делить не стану. И после соборной проверки заново не начну, а то до весны из суда не выйдем.

– Это что же выходит? – Сын оглянулся на сестру, на зятя и на писца. – У нас теперь и покойник может завещать?

– Пока сам пишет, может. – Судья поглядел на листы под жезлом почти с нежностью. – Пиши. С остальными завтра так же поступим. Кто сам говорит, того и спросим.

Писец обмакнул перо и поднял голову.

– И про весну?

– Про завещание. Про весну я сам знаю.

Отмар вернулся к столу и взял перо. Сын подобрал с лавки отцовскую шубу и остался стоять с ней посреди комнаты. Катарина подняла на него глаза, чтобы он видел, кто выиграл, и тут же опустила. Он всё ещё держал шубу за плечи, а показывать дыры было уже некому.

Вот и не отнимайте у покойника последнее. Нам, знаете ли, после этого негде жить.

Оставался ещё собор. Он стоял у старика в листе тремя строчками, и перо для этих строчек подала она. А поправлять за собой Катарина умела лучше всего на свете.

– Господин жрец, – позвала она. – Что собор сделает со свечной лавкой?

Ансель подумал, и думал он честно.

– Не знаю. Продаст, наверное. Жрецы за прилавком не стоят.

Перо у Отмара остановилось.

– Продаст? – Он поднял голову. – Кому?

– Кто больше даст.

– Чужому?! – Старик повернулся к двери вместе со стулом. – Мою лавку?! Он же к весам полезет!

– Полезет, – подтвердила Катарина. – И поправлять их будет сам.

Отмар поглядел на перо, на лист и на сына с шубой.

– Этот хоть знает, где у меня гири лежат.

Сын положил шубу на лавку.

– Батюшка, я там с тобой останусь. В лавке. Мешки тебе самому таскать всё равно тяжело.

– Не для того я тебя растил, чтоб самому таскать.

– Ну так оставь мне её. Как обещал. А я твою спальню трогать не буду.

– И кресло, – подсказала Лотти с лавки.

– И кресло, – согласился сын. – Посижу пока на табуретке.

Отмар посмотрел на дочь. Она стояла над ложкой и глядела на него в упор.

– А ты?

– Серебро заберу. Сейчас. А про комнаты потом поговорим.

– Начинается, – проворчал старик и зачеркнул собор.

Сын снял со старого завещания связку ключей и положил перед отцом, рядом с ложкой.

– На. Звени.

Отмар накрыл ключи ладонью. Благодарить он не умел, и никто от него этого не ждал.

– А мне? – Зятя никто не спрашивал, и он спросил сам.

– Тебе табурет. Заслужил, пока нёс.

– А я на чём сидеть буду?! – опешил сын.

– Постоишь. Хозяин за прилавком стоит.

Сын открыл рот и закрыл. Про табурет он больше не спрашивал.

Когда Отмар вписал, что остаётся жить в своей спальне, сын потянулся посмотреть и получил по пальцам тупым концом пера. Дочь тут же потребовала, чтобы её ложку переложили на край стола, подальше от чернил.

Катарина села на лавку под окном, и Лотти подвинулась. Первый раз за это утро под ней оказалось сиденье, на которое никто больше не зарился.

Судья взял новый лист и прочёл вслух, водя по строчкам жезлом:

– «После меня дом и лавку сыну, деньги дочери. Серебро дочери нынче же. Зятю табурет. Спальня и кресло за мной. Своим добром распоряжаюсь сам, пока могу». Так?

– Так.

И кресло за ним. Теперь уж точно.

– «Пока могу» – это докуда? – вскинулся сын. – Он же завтра опять передумает!

– Это и записано.

– А сундук? – спросила дочь. – Серебро-то в сундуке.

– Не испытывай, – попросил Отмар.

Он подписал.

Судья перевернул лист, чтобы приложить печать. На обороте проступало имя, с тем же нажимом, что и на старом завещании, и чернила опять прошли насквозь. Ансель глядел на этот оборот дольше, чем судья.

– А за лекаря? – напомнил сын.

– Из наследства вычти.

– Когда?

Отмар откинулся на спинку стула и улыбнулся сыну так ласково, что Катарина спрятала улыбку в шарф, который подал ей Умбер.

– После меня.

Из залы Отмар вышел на своих ногах. Он велел сыну и зятю нести кресло впереди, чтобы видеть, куда несут. Дочь шла рядом с ним и требовала маленький ключ от сундука сейчас же, не дожидаясь дома. Кот ехал на бархате, выгнув спину, и больше никого к обивке не подпускал.

Умбер проводил кресло взглядом. Катарина тоже проводила, но не так долго.

– Оно бы на нашу лестницу не влезло, – шепнула Лотти.

– Разумеется.

– Его можно было бы продать.

– Лотти.

– Ага. Молчу.

Она и молчала, пока служитель отсчитывал два серебряных.

– А кисть на ком? – спросила Лотти над второй монетой. – Которую оборвали.

– На сыне. Вместе с платой знатоку.

Два серебряных за слово, которого я так и не сказала. Молчать в Керре выгоднее, чем принимать.

– Понадобитесь, леди, пришлю, – пообещал судья. За дверью уже кричал петух, и обед у судьи опять откладывался. – Следующие!

Следующим был человек с петухом под мышкой, а за ним шёл его сосед. Петух кинулся было на курицу Умбера, и Умбер прикрыл её полой ливреи.

– Трижды я его продал! – жаловался хозяин петуха. – Трижды! А он опять под моим окном орёт!

– Продал, значит, мой, – отвечал сосед. – Пускай под моим орёт.

– Вон знаток ещё здесь, – обрадовался хозяин птицы. – Леди, вы нам…

– Лотти, – Катарина шагнула к сеням, – мы уходим.

Четвёртый раз продайте, сударь. Мне хватило одного кресла.

На крыльце Ансель подождал, пока она завяжет шарф. Катарина завязывала медленно. Сказать это надо было здесь, пока Лотти в сенях допрашивала служителя, с кого из двоих взыщут за петуха, если тот окажется живым. На площади Катарина уже не решится. Умбер стоял у Лотти за спиной и давал ей понять, что куриные дела хозяйки с чужими не смешивают.

– Я рада, что вы пошли со мной, – выговорила Катарина.

Ансель посмотрел на неё. Она тут же затянула узел на шарфе слишком высоко.

– Вы остановили кресло. Я одна не остановила бы.

– Вы стояли в дверях. Пришлось бы вас снести.

Вот именно. Пришлось бы. А вы не дали.

Ансель взялся за палку. Катарина расправила один конец шарфа, потом другой.

– Господин жрец…

Он остался на ступеньке.

– Вы поможете господину Отмару, если из собора придут?

Ансель опёрся на палку.

– Я расскажу, что видел здесь. Что он сам писал и сам решал. И что леди от его добра отказалась.

– Последнее можете не рассказывать.

– Почему?

– Это к делу не относится.

И к моему креслу тоже. Довольно напоминать.

Он улыбнулся, совсем немного, и Катарина решила считать, что это ей.

К вечеру один из двух серебряных превратился в комнату под крышей до субботнего утра, в ужин и в огарок свечи. Торговалась, разумеется, Лотти. Она просила у хозяина ещё и подушку помягче, но на подушке хозяин упёрся.

– Барышне же сидеть не на чем! – объясняла Лотти на лестнице. – Я хоть подушку хотела. Заместо кресла.

– Благодарю вас, Лотти. О кресле мы больше не говорим.

Под крышей Катарина оглядела сундук у трубы. Крышка у него была ровная, спинкой служила труба. Недоставало бархата, подлокотников и кистей, но это всё были мелочи.

– Умбер. С нынешнего вечера это кресло.

Умбер обмахнул крышку рукавом, как дома обмахивал бархат.

Ансель ушёл в собор к вечерней службе. За день она заработала два серебряных, отказалась от кресла и поблагодарила жреца, а папиного перстня не касалось ни одно из этих дел. Ещё днём она была уверена, что стоит господину жрецу уйти из-за плеча, и она тут же придумает, как быть с перстнем. Теперь кругом были одни свои, а перстень понятнее не сделался.

Она сидела в новом кресле, спиной к трубе, с тетрадью на коленях. Умбер достал из внутреннего кармана папин лист. Катарина положила его рядом, на крышку, подальше от огарка, и прочла знакомые строчки ещё раз. Папа объяснил, чья рука развяжет завязанное. А как отпустить одну бабку Иду и не уронить заодно весь Керр, на листе не уместилось.

Вот здесь надо было писать мельче, папа. У вас бы вошло ещё хоть слово.

Лотти спрятала второй серебряный в мешок, под нитки, и разложила ужин на кровати, поверх одеяла. Рядом лежал кафтан хранителя, сложенный так бережно, как Лотти не складывала ничего своего. Рыжая курица спала на выступе трубы. Катарина отодвинула огарок, чтобы свет не бил курице в глаза. Пусть хоть эта спит, раз умеет.

В дверь постучали палкой, дважды и негромко.

Этот стук Катарина знала по всем дорогам от Кальде. На её лестницу эта палка ещё не поднималась ни разу. В Линде она всю ночь простояла внизу, у очага, и здесь нынче утром ждала в нижней зале, при каше.

Пришёл. Сам, под самую крышу, с больной ногой.

– Кто? – спросила Лотти с полным ртом.

– Я.

– Господин жрец! – Лотти проглотила, не жуя. – Барышня, это наш!

– Слышу, Лотти. Умбер.

Умбер отворил дверь на ладонь, как утром.

– Шире, Умбер. Это господин жрец.

Умбер прибавил ещё ладонь, ровно на господина жреца с палкой и ни на палец больше.

Ансель стоял на площадке без шапки. От рясы пахло воском и морозом, а дышал он так, будто поднимался бегом. Через порог он не шагнул. К леди в комнату жрецы не входят, это он знал и без гувернантки.

– Сударыня. Простите, что поздно.

Катарина встала, потому что принимать гостя сидя не годилось. А усадить его было куда, в первый раз за весь Керр.

– Садитесь, господин жрец. У нас с нынешнего вечера есть кресло.

На кресло он не посмотрел. Катарина посмотрела на него самого и про кресло договаривать не стала. Утром по этому лицу нельзя было понять ничего. Сейчас на нём было написано всё, крупно, как на холстине балагана, и первым словом стояло «страшно».

– Отец Гедеон начал проверять, – выговорил он. – Сам. Не стал ждать субботы.

– Кого?

– Своих. После службы он поднялся на хоры. Со стеклом.

Хоры Катарина помнила.

– Певчих десять. – Ансель складывал по одному слову, как всегда, только сегодня слова у него не складывались. – Он подносил каждому, по очереди. У шестерых стекло побелело. У четверых нет.

Четверо. Я сосчитала их во вторник, без стекла, и никому не сказала.

– Они испугались?

– Нет. – Он поглядел на свою палку. – Старик с краю засмеялся. Сказал, что с ярмарки не кашляет и верхи берёт, как в двадцать лет. Они все радовались. Чудо, говорят, на нас, отец. А отец Гедеон записал четыре имени и сказал мне: «Видишь, сын мой. Оно ещё и радуется».

«Оно» он выговорил с трудом. Утром в суде господин жрец держал кресло за спинку и говорил «человека».

– Он пел, сударыня. Час назад. Я стоял под хорами и слушал.

Лотти у кровати перестала жевать.

– А пятая пришла сама. – Ансель перевёл дух. – Старуха с клюкой, с Соломенной. Сказала, что десять лет просится и чтобы её писали первой.

Ида.

– Отец Гедеон поднёс ей стекло. Она подышала и спросила: «Ну?»

– И что же он?

– Записал. Пятой. Она велела переставить.

Засмеяться было нельзя. В субботу этот лист понесут государю, а за листом придёт огонь, и в огонь идёт всё, что на человеке надето. Бабка Ида дважды перешивала это платье, и не для огня. У неё припасены шесть свечей, дубовый гроб и место возле мужа.

– Она сказала ему про вас.

Катарина не сразу нашла, куда деть руки.

– Что именно?

– Что вы её клали. Дважды, при родне, и не взяло. – Он поднял на неё глаза. – Отец Гедеон спросил, знал ли я. Я не знал.

– А он?

– Сказал: «Значит, знала она». Больше ничего.

«Спрашивают и с того, кто знал и молчал». Он предупреждал, что не любит, когда такое узнают потом.

– Сколько их в городе, сударыня? – Ансель спросил это тихо. – Вы знаете.

– Я не считала, господин жрец.

Это была правда.

– Книга хранителя лежит у отца Гедеона на столе, – прибавила она. – С ярмарки в ней каждую субботу стоит «нет». Сочтите сами, сколько в Керре умирало за зиму прежде.

Он считал долго, как под холстиной считал дедов, и каждая неделя отражалась у него на лице.

– Сотни, – выговорил он наконец.

– Этого я не говорила.

– Нет. Это я сосчитал.

Он сжал палку.

– Одного я уже жёг, сударыня. В Вейде, по чину. Вы помните, что из этого вышло. А тут певчие. И старуха, которая пришла сама. Я не знаю, что с этим делать.

– А отец Гедеон знает?

– Он знает, что положено.

Внизу, в зале, хозяин гремел ключами. Ансель оглянулся на лестницу и договорил быстрее:

– Завтра с утра он идёт на рынок. Потом к воротам. Потом по постоялым дворам. У рынка их три, и ваш первый от угла.

Зеркальце мастера Фолька она носила в кармане юбки. Дышать при господине жреце она не забывала с самого утра. Только стеклу всё равно, как часто перед ним дышат.

– Вам велено об этом молчать, господин жрец?

– Про отца Клеменса велено. Про певчих он ничего не велел.

И вы пришли с этим ко мне. Под крышу, с палкой, раньше, чем я успела спросить.

– Благодарю вас, что сказали.

– Мне велено смотреть туда, куда смотрите вы. – Ансель взялся за перила. – Сегодня я смотрел без вас. Лучше бы с вами.

Он поклонился и пошёл вниз. Палка стучала по ступеням реже, чем поднималась.

Умбер закрыл дверь. Лотти так и сидела с ложкой над миской.

– Барышня. А стекло-то…

– Я знаю, Лотти.

До субботы было всё так же три дня, а до стекла оставалась одна ночь. За эти три дня надо было успеть к бабке Иде раньше отца Гедеона, и как это сделать, на папином листе не было ни слова.

Катарина достала из кармана зеркальце, тусклое, в оловянной оправе, с трещиной в углу, и подышала на него, как дышала каждое утро.

Стекло осталось чистым. Отец Гедеон был прав. Стекло не лжёт.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю