444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 4)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Чудо! – кричал он на бегу. – Отцы! Каюсь! Чудо!

– И ножик свой забери! – Купец бросил нож ему вслед, в снег, и нагнулся за фонарём.

Ему нож под рёбра, а он про шубу. Хотя я, когда вылезла из могилы, первым делом тоже пожалела платье.

Катарина стояла и смотрела ему в спину.

Живой от такого удара сел бы в снег. Живой бы охнул, побелел, схватился за бок, и из-под пальцев у него пошла бы кровь. Купец ругался на шубу, фонарь у него в руке не дрожал, а крови на снег под ним не упало ни капли. И ругался он без пара, ни облачка. Из подворотни выбежала кошка, рыжая, и потёрлась о его сапоги.

Он умер. Вот сейчас, в двадцати шагах от меня, на слове «ай». Умер и не заметил.

Вот оно, их чудо. В Керре с осени умирают, как везде, падают с крыш, попадают под возы и под нож в подворотне. Только никто этого не замечает, и первыми не замечают сами умершие, стражник на Гусиных воротах, водоноска с коромыслом, этот купец с дырой в шубе.

Катарина нащупала сквозь перчатку записку мастера Сильвена.

Разберитесь с чудом. Разберусь, мастер Сильвен, спешить мне всё равно больше некуда. И я хотя бы знаю, с каким.

– Барышня… – Лотти дёргала её за рукав. – Барышня, он же…

– Я вижу, Лотти.

Катарине на старом кладбище сказали сразу. Мастер Фольк сидел на камне, подвинулся, чтобы она села рядом, и прямо, как о дожде, сказал «умерла». Она спорила, кричала на него и проверяла зеркальцем, а он сидел и ждал, пока она перестанет. Этому купцу так никто не скажет. Он пойдёт сейчас домой, где ему зашьют шубу, будет ходить с дырой в боку и радоваться, что не болит.

Катарина шагнула вперёд.

– Сударь…

Купец обернулся с фонарём.

– Что, барышня?

Сударь, вы умерли. А он спросит: откуда вы знаете? И пойдёт к жрецам спрашивать, в собор, куда тощий уже побежал. А вставших жгут. «И лавку, на какой лежал».

– …вы шапку уронили.

Шапка и правда лежала в снегу, у арки. Купец спохватился, подобрал её, отряхнул о колено и надел.

– Благодарствую, барышня. – Он поднял фонарь повыше и пригляделся к ней. – Да вы никак напугались? Не пугайтесь. У нас не помирают.

Глава 5. На всякий случай

Глава 5. На всякий случай

К утру Катарина знала о печной трубе всё.

Труба шла через комнату под крышей от пола до потолка, кирпичная, в старой побелке. Она гудела, когда внизу подкладывали дрова, пощёлкивала, когда остывала, и грела всю ночь, так что Лотти во сне сбросила одеяло, а рыжая курица перебралась на кирпичный выступ и распушилась там, как на насесте. Катарина до самого рассвета сидела на сундуке, спиной к кирпичам.

Вчерашний купец всю ночь не выходил у неё из головы.

Умер и не заметил. А я вылезала из могилы на четвереньках, в глине по самый ворот, и мне ещё целое утро доказывали, что я умерла.

Гувернантка проснулась у неё в голове раньше, чем Лотти на кровати.

«Леди не завидуют покойникам».

Я не завидую, госпожа Клотильда. Я сравниваю. У купца вышло гораздо удобнее.

В дверь постучали, когда за окном только начинало сереть, и постучали связкой ключей. Хозяин постоялого двора не вошёл, он говорил через дверь.

– Барышня! Курица была за ночь. Ночь вышла.

Лотти села на кровати с закрытыми глазами, нашарила посох и только после этого проснулась.

– Как вышла? Темно ж ещё!

– За вторую ночь серебром. Вперёд.

Он разговаривает со мной через дверь. Ключами.

Катарина встала с сундука и оправила юбку. Умбер отворил дверь на ладонь. Тем, кто стучит ключами, шире дворецкий дома Тэрн не отворял.

– К вечеру, сударь, – пообещала Катарина.

Хозяин поглядел в щель на Умбера, на сундук и на курицу.

– К полудню. В полдень у меня возчики с солью, им тоже где-то спать надо.

Он ушёл вниз по лестнице, не дожидаясь ответа, и ключи звякали у него на каждой ступеньке. Лотти слезла с кровати босиком.

– Барышня! А где ж мы к полудню серебро возьмём? У нас и меди-то нет!

– Заработаем, Лотти.

Как они его заработают, Катарина придумала ещё ночью, хотя думала больше не о серебре.

Список, с которым она шла в Керр, кончился вчера на спуске от дворца. Катарина не умела сидеть ночь без списка и к полуночи составила новый, из того, что у неё осталось. В новом были посох мастера Фолька, его тетрадь и его зеркальце, дворецкий, компаньонка, курица, комната под крышей, оплаченная до утра, и чудо, с которым велел разобраться мастер Сильвен.

Денег в списке не было. Дом в него тоже не попал, и на этом месте она всякий раз сбивалась и начинала сначала. Зато чудо было целое, на весь город, и досталось ей одной. Каждый стражник в Керре знал, что с осени здесь обходятся без похорон. А что это за чудо, знала только она.

За ночь она дважды пролистала тетрадь, без свечи, от первого знака до списка деревень. Четыре руки вели эту тетрадь, три из них звали друг друга на полях дураками, и хоть бы одна написала, что делать с покойником, который не ложился! По тетради покойник сперва лежит. Потом он встаёт, и тогда зовут некроманта. А купец в лисьей шубе не лежал ни минуты. Он умер стоя и тут же нагнулся за фонарём.

– Упокоить по тетради можно одним знаком, Лотти, – начала Катарина с того, на чём остановилась ночью. – Дистау берёт только тех, кого отпустили свои. А как свои отпустят человека, если не знают, что он умер? Он и сам не знает и утром откроет лавку.

– А серебро-то? – Лотти шарила под кроватью, искала башмак.

– Серебро придёт само. А мне надо посмотреть вблизи на тех, кто здесь умер. По одному и при свете, как доктор смотрит больных. В Линде ко мне пришли сами. Придут и тут. Обо мне с вечера знает стражник с Гусиных ворот, а новости этот человек разносит лучше всякого глашатая.

Лотти не слушала. Она глядела мимо барышни, на трубу.

– Глядите!

На кирпичном выступе, где ночевала курица, лежало яйцо. Курица сидела рядом и смотрела на него с не меньшим удивлением, чем Лотти.

Единственная из нас, кто за ночь что-то заработал.

Умбер снял яйцо двумя пальцами и с поклоном подал хозяйке на ладони. Катарина приняла яйцо и отдала его Лотти. Завтрака компаньонке вчера никто не выторговал.

– Сырое выпью!

– Лотти. Яйца не пьют. Их едят ложечкой, из подставки.

– Так подставки ж нет! И ложечки!

Лотти стукнула яйцом о спинку кровати и запрокинула голову. Катарина стала смотреть в окно. За окном светало, над крышами рыночной площади поднимались первые дымы, а по улице кто-то шёл с фонарём и пел во всё горло, хотя половина домов ещё спала.

– Вытрите рот, Лотти. Умбер, мешок и курицу. Мы спускаемся. Сегодня я принимаю.

– Кого?

– Кто придёт.

– А если никто?

– Тогда в полдень мы съедем, и принимать я буду на улице.

Принимать на улице не пришлось. Приём сидел внизу с рассвета и пил пиво.

Нижняя зала постоялого двора была полна. Люди сидели на лавках вдоль стен и за обоими столами, в тулупах, в платках, с кружками, и все разом повернулись к лестнице, когда под Катариной заскрипели ступени. В Линде очередь ждала её у стены, молча, с инеем на шапках, и боялась поднять глаза. В Керре очередь заняла места у печки, заказала по второй и разглядывала некромантку с удовольствием, как на ярмарке разглядывают учёного медведя. Бояться в этом городе отвыкли.

Вот отчего он дал мне срок до полудня. Я у него с рассвета вместо вывески.

Хозяин ходил между лавками с кувшином, быстрый и довольный, и на лестницу даже не взглянул.

– Которая воскрешает? – спросили от печки.

– Она! С гоблином. Мне шурин с Гусиных ворот сказывал.

Катарина остановилась на третьей ступеньке снизу. Дома хозяйка задерживалась на такой ступеньке, чтобы гости успели встать. В Керре не встал никто. Зато как смотрели! Поверх кружек, через плечо соседа, привстав на лавках. Вчера город её не заметил, но за эти взгляды она простила ему и лавки, и кружки.

– Умбер. Стул во главу стола. Лотти, вы объявляете гостей.

– Это как?

– Имя, откуда и по какому делу. Умбер не может, он не говорит.

Вчера Лотти доверили ключ от комнаты, а сегодня целую залу с народом, и она просияла. Умбер взялся за стул, но хозяин с кувшином встал у него на дороге, и донести стул он не успел.

– Зала отдельно. Серебряный в день.

С меня берут за моих же гостей?

Лотти упёрла посох в пол.

– Чего?! Да они у вас с петухов пиво пьют! Это барышня вам народ привела, полную залу, а вы с неё же и берёте?! Это вы нам должны!

Хозяин оглянулся на залу. Люди ждали, не выпуская кружек, и кружка у каждого была не первая.

– До полудня зала ваша. А комната всё одно серебром.

Лотти выторговала мне залу, а я стояла рядом и любовалась. Госпожа Клотильда, прошу вас, молчите.

Умбер поставил стул во главу длинного стола, спинкой к печи, и смахнул с сиденья крошки. Потом он снял со стены оловянное блюдо, какие в трактирах вешают для красоты, обтёр и встал у двери, держа его перед собой на растопыренных пальцах, как в передней у Тэрнов держали поднос для визитных карточек. Из-под ливреи у него глядела рыжая курица.

Карточек в Керре не водилось, и первая же гостья, женщина в чёрном платке, покосилась на курицу и, подумав, положила на блюдо медяк.

Дома этого бы не пережили. А мне к полудню нужен серебряный, так что я переживу.

Лотти оглядела блюдо и объявила на всю залу:

– Медь не берём! Леди принимает серебром!

– Лотти.

– Ну, берём. Но серебро лучше.

Катарина села и сложила руки на посохе.

Женщина в чёрном платке и подошла к столу первой, немолодая, с поджатыми губами. Лотти расспросила её шёпотом, имя по дороге забыла и объявила вдову с Кожевенной улицы, по делу о муже. Вдова села без приглашения.

– Воскресите. Он в конце лета помер, трёх недель до чуда не дотянул.

– Помилуйте, сударыня. Я не воскрешаю.

– Как не воскрешаете? А в Линде? Месяц в могиле лежал, а вы его раз, и он опять на воротах стоит. Весь рынок знает!

– В Линде человек выпил и замёрз на стене. В могиле он не лежал ни одного дня.

– Мой тоже пил!

– Этого мало, сударыня.

Вдова поджала губы ещё туже.

– Сосед мой после ярмарки в бане угорел, за ноги выносили, и ходит! Дрова колет! А мой и добрее был, и в собор ходил каждый праздник. Три недели, леди! Где справедливость?

Нашли кому завидовать, сударыня. Ваш муж лежит, где его положили, оплаканный и отпетый. А сосед колет дрова и не знает, что умер.

– Кто лёг, того я не поднимаю. Ни за серебро, ни даром.

– Какая ж вы тогда некромантка!

Вдова забрала с блюда свой медяк и ушла. Лотти проводила медяк глазами до двери и со вздохом объявила следующих:

– Кровельщик Вернер с женой! С Горшечного конца! По делу… – Она оглянулась на жену кровельщика. – Помер или не помер!

Кровельщик был большой, конопатый и весёлый. Жена вела его за рукав, а от двери за ними шёл серый кот. Кровельщик держал голову набок, к левому плечу, и, чтобы поглядеть на Катарину, повернулся к ней всем туловищем. Едва он сел, кот вспрыгнул к нему на колени, как на свою лежанку. За обоих говорила жена.

– Третьего дня с крыши упал, с самого конька! Лежит, не дышит, голова на сторону. Я в крик, а он сел и спрашивает, чего ору! Ну нет, говорю, я своими глазами видела. Свезла его домой на санках, обмыла, плакальщиц позвала, за свечами послала! Полотно на саван отрезала, хорошее, себе берегла!

Кровельщик улыбнулся Катарине.

– Я ей: живой я. А она: лежи, не срами меня перед людьми. Я и лежал, пока мыли.

Жена дёрнула его за рукав, чтобы не мешал.

– Цех вдове на похороны платит. Три серебряных! А старшина говорит: ходит твой Вернер, какая ты вдова. А я говорю: помер! Сама видела! Вы, леди, по этой части учёная. Скажите старшине, покойник он или нет?

Кружки по всей зале остановились. Лотти за плечом у барышни коротко потянула носом, как вчера у ворот, и притихла.

Катарина смотрела на кровельщика. Он один из всех ничего себе не заказал, и пива перед ним не стояло. Он держал на столе руку с ободранными костяшками, и ссадины на ней были сухие и чистые, как прорехи на перчатке. Третьего дня этот человек упал с конька на мостовую. После такого живые не встают. Он встал так же, как встала из могилы она сама.

Только сказать ему об этом значило отправить его на костёр. Жена побежит с этим словом к старшине, старшина к жрецам, а жрецов в Керре нынче полный собор. Вставших жгут.

– Сударь, что вы ели с тех пор, как упали?

Кровельщик почесал кота за ухом.

– Да не хочется что-то. И спать не тянет. Я за три дня четыре крыши перекрыл, цеховые уж косятся.

– А шея у вас болит?

– Не-е. Хоть бы что. У нас же чу…

– Ты ей про шею, а она пускай про деньги скажет! – перебила жена. – Покойник или нет?

Катарина не могла сказать неправду, а правду не могла тем более. Оставалось хозяйство, а в хозяйстве она понимала.

– Сударыня, на что цех даёт вдове три серебряных?

– На похороны же.

– Похороны, сударыня, – это обмыть, одеть, оплакать, отпеть, выкопать яму и помянуть. Обмыли вы его?

– Обмыла!

– Плакальщицы были?

– Две! И обе взяли вперёд!

– Свечи? Полотно?

– Полотно отрезано, назад не пришьёшь!

– Значит, половину похорон вы справили, и справили как следует. Пусть цех за половину и заплатит. А за отпевание, яму и поминки он доплатит, когда дойдёт до ямы.

Жена кровельщика открыла рот, пошевелила губами, пересчитывая, и закрыла. По зале прошёл гул, и гул одобрительный.

Меня одобрили. За похороны пополам.

– Полтора серебряных… Ну а покойник-то он или нет?

– Он кровельщик, сударыня. За три дня четыре крыши.

Кровельщик захохотал, встал и поклонился Катарине всем туловищем. Кот свалился у него с колен, отряхнулся и пошёл под столом прямо к ней.

Ни одного слова неправды. Гувернантка могла бы мною гордиться, если бы не знала, о чём я промолчала.

Жена высыпала на блюдо горсть меди и пообещала серебро, когда заплатит старшина. Уже от двери она обернулась.

– Вчера и жрец приходил, тоже всё выспрашивал. Молоденький, хромой, с палкой. Когда упал, да кто видел, да как лежал. Звал его Вернером, будто век знакомы. А заплатить за ответы и не подумал.

Хромой. С палкой.

Лотти подскочила и чуть не уронила посох.

– Господин жрец! Барышня! Это ж наш!

– Лотти. Объявляйте следующего.

Значит, господин жрец ходил по дворам и спрашивал, кто в Керре умер. Он спрашивал об этом у самого покойника и звал его Вернером. А месяц назад, в одной деревне, тот же господин жрец объяснял людям, что по дворам у них ходит не их сосед, а зло, которое надело его лицо.

Не разглядел. Снег у меня на бровях разглядел, а покойника в кровельщике нет.

Кот тем временем добрался до колен Катарины. Он был тяжёлый, урчал, и от него шло первое тепло, какое досталось ей за всё утро в натопленной зале. Она положила на него ладонь.

– Кыш! Барышня, опять!

Лотти сняла кота, как снимают репей с подола, и объявить следующего не успела. Дверь распахнулась во всю ширину, и в залу вошла лисья шуба до пят, а в шубе вчерашний купец, довольный, как именинник. За ним в дверь, одна за другой, проскользнули три кошки, рыжая, уже знакомая, и две новые.

– Барышня! Вчерашняя! Которая про шапку! А я гляжу с порога: она или не она?

Он шёл к столу напрямик и раздвигал лавки шубой. Катарина смотрела не на него, а на кошек.

У купца три кошки, у кровельщика серый. И ко мне вчера на возу пришёл чёрный, с манишкой. Они ходят за теми, кто умер. Они знают.

А люди вокруг чесали их за ухом. Догадается хоть один, и кот на её коленях выдаст её первой.

– Лотти, – сказала она тихо, не поворачивая головы. – Котов с меня снимать. Всякий раз.

– Так я и снимаю! А чего они?..

– Потом, Лотти.

Купец сел напротив, на место кровельщика, и лавка под ним охнула. Хозяин принёс ему кружку сам, не спрашивая. Купец её отодвинул.

– Не хочется что-то с утра. Хуго я. Меха и сукно, лавка за мостом, всякий покажет. Я, барышня, к вам вот с чем. Прихожу вчера домой, жена за шубу, зашивать. Шуба новая, с ярмарки! Зашивает и говорит: Хуго, а кафтан-то под шубой тоже пропорот. Снял кафтан. И рубаха. Снял рубаху…

Он оглянулся на залу и договорил шёпотом, который услышали и на крыльце:

– А там дырка. Во мне. В палец шириной. И ни крови, ни боли. Как не со мной.

– Тише, сударь.

– Куда ж тише! Я шёпотом!

– Чудо! – сказали от печки.

Им всё чудо. Пока я молчу.

– Вот и жена говорит: чудо, в собор беги, свечу ставь. А я ночь не спал. Не от страху, а так, не спалось. Лежу и думаю: барышня эта вчера на меня глядела… – Он поискал слово. – Как на поминках глядят. Вы ж некромантка. Вы знаете. Скажите по совести. Я мёртвый?

Люди на лавках опять притихли. У печки кто-то поставил кружку мимо стола.

Да.

Катарине купец нравился. Он был шумный, толстый, занимал пол-лавки и спрашивал, глядя в глаза, по-детски. Он умер вчера в двадцати шагах от неё и первым во всём Керре догадался, что с его чудом что-то не так. Спросили её прямо, и промолчать было нельзя. Оставалась погода. О погоде можно говорить с кем угодно и в каком угодно положении, этому её выучили ещё в детской.

– Сегодня очень морозно, сударь.

Хуго оглянулся на окно, заросшее льдом, и распахнул шубу пошире.

– Морозно? А я и не заметил. Хожу нараспашку и не зябну.

Ой.

– Я хотела сказать, что снег нынче скрипит.

– Скрипит, – согласился Хуго и подождал. – Так мёртвый или нет?

– Вы прекрасно выглядите, сударь.

Лотти за её плечом тихонько застонала. Хуго поглядел на Катарину, потом на Лотти, потом на гоблина с блюдом и хитро прищурился.

– Не скажете. И не надо. Скажете «живой», я не поверю, я дырку видел. Скажете «мёртвый», и что мне тогда, лавку закрывать? У меня обоз с сукном в дороге. Я вот что. Я вам жалованье положу. На всякий случай. Если я и правда того, вы первая увидите и сделаете, что у вас в таких случаях делают. Тихо, по-хорошему. Не дожидаясь попов.

– Серебряный в неделю! – выпалила Лотти раньше, чем он полез за пазуху.

– Полсеребряного.

– Серебряный! И барышня вам шубу перешьёт! Белой ниткой по лисе, срам же глядеть!

Катарина и сама разглядела шов, ещё когда купец шёл от двери, белой ниткой по рыжему меху, через край, стежками в полпальца. Таким швом зашивают мешки.

Человека зарезали, а шубу ему потом зашили, как мешок! Этого я так не оставлю.

– Шубу я перешью сейчас, сударь. Остального обещать не могу. Я ещё не знаю, как это делается в вашем городе.

– А вы узнавайте, – разрешил Хуго. – За то и жалованье.

– Умбер. Нитки.

Умбер поставил блюдо на край стола, достал из мешка моток суровой нитки с иголкой и подал хозяйке, не меняясь в лице, хотя леди дома Тэрн собиралась чинить шубу торговцу при полной зале.

Хуго снял шубу и положил на стол, мехом кверху. Катарина распорола чужой шов и стянула края прорехи заново, потайным швом, мех к меху, так что нитка ушла в ворс. Шить в перчатках было неудобно, а снять их при народе она не могла, и левая рука слушалась хуже правой. Стежков вышло больше, чем надо бы, зато снаружи не осталось ни одного.

Купец глядел не на шов, а на её левую руку. Рукава ниже локтя на этой руке не было, и от локтя до перчатки её закрывал деревенский платок, повязанный в три оборота. Человек, торгующий сукном, перенёс это с трудом.

Катарина перекусила нитку и сказала тихо, для него одного:

– А ту, что под рубахой, тоже зашейте, сударь.

– Кого?

– Дыру. Сама она не затянется.

– Себя шить?! – Хуго прижал ладонь к боку.

– Шубу же вам зашили.

Хуго хотел возразить и не нашёл ни слова.

Серебряный лёг на оловянное блюдо со звоном, какого медь не даёт. Умбер впервые за утро поглядел на блюдо.

Первый свой серебряный я заработала за ночь на ногах. Этот за утро, сидя. Я расту.

На блюде серебряный пролежал недолго. Лотти понесла его хозяину через всю залу, подняв над головой, и объявила погромче, чтобы слышали у печки, что леди платит серебром и вперёд. Хозяин попробовал монету на зуб, спрятал и поклонился Катарине через все лавки. Поклон у него нашёлся.

После купца к столу никто не подошёл. Очередь смотрела на дверь, и те, кто сидел к двери ближе, отодвигались по лавке подальше, хотя места хватало. На пороге стоял человек в чёрном кафтане, с мотком верёвки через плечо. Он держал шапку в руке и в залу не входил, ждал, пока позовут.

– Палач, – зашептала Лотти и вытаращила глаза. – Его в трактир не пускают, барышня. У него и кружка своя, вон на гвозде у двери, чтоб из неё больше никто…

Хозяин уже шёл к двери, вытирая руки о фартук, и шёл без кружки.

На последнем ужине у Катарины дома гость, лорд Аурель, прикрыл свою тарелку ладонью, чтобы не есть из рук Бертольда, мёртвого лакея. Бертольд стоял тогда над этой тарелкой с половником и молчал, с тем же лицом, что у человека на пороге, лицом того, кто привык. Эту ладонь она помнила до сих пор и прощать не собиралась.

– Умбер. Стул господину палачу.

По лавкам ахнули. Хозяин остановился на полдороге.

– Барышня, у меня заведение приличное…

– У вас, сударь, зала до полудня моя.

Палач прошёл к столу по пустому проходу, сел на край стула и положил шапку на колени. Руки у него были красные, в цыпках, и он грел их дыханием.

– Не сочтите за дерзость, леди. У меня человек висит. Третий день висит и не помирает.

– Кто?

– Ротгер, душегуб. Приказчика летом зарезал, из-за выручки. Приговор ему читан при народе: повесить за шею, пока не умрёт. Повесил я его как надо, я двадцать лет вешаю, у меня дольше молитвы никто не мучился. А этот висит и бранится. Судья говорит: вешай дальше, приговор есть приговор. А докуда дальше-то? У нас с осени…

Он не договорил и развёл руками.

– Мне с казни платят, леди. С исполненной. А она у меня не исполняется, и за ним уже очередь. Конокрад себе стояльщика нанял.

– Кого нанял, сударь?

– Стояльщика. Который за других в очередях стоит, за деньги, за солью, за дровами, к судье. Этот сидит у помоста, держит конокраду место.

– И много желающих пройти без очереди?

– Пока этот висит, леди, не пройдёт никто. Вы по покойникам знаток, про вас с утра на рынке только и речи. Поглядите его. Скажите судье, помрёт он или нет, а если помрёт, то когда.

Этот умер в назначенный час и при свидетелях. И с верёвки никуда не уйдёт, смотри сколько хочешь.

Хуго влез в шубу и потрогал новый шов.

– Пойдёте глядеть, барышня? И я с вами, мне до лавки по дороге.

– Лотти, блюдо на место, медь с собой. Умбер, нитки в мешок. Мы идём смотреть.

Палач пошёл к двери первым, и проход перед ним опять расчистился сам собой. Катарина закрыла лицо шарфом и пошла за ним через всю залу, и на этот раз гости встали. Вставали не ради неё, а чтобы получше разглядеть, как леди Некромантка уходит с палачом к виселице, кто с лавки, кто на лавку, и все с кружками.

Считается, госпожа Клотильда. Встали все до одного.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю