444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Павленко » Леди не умирают (СИ) » Текст книги (страница 1)
Леди не умирают (СИ)
  • Текст добавлен: 20 ноября 2026, 08:30

Текст книги "Леди не умирают (СИ)"


Автор книги: Григорий Павленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Леди не умирают

Глава 1. Ваш

Глава 1. Ваш

Катарина заметила, что идёт быстрее, и пошла медленнее.

– Барышня! – Лотти выдернула руку. – Господин жрец нас ждёт! Бежим!

И побежала по снегу, с узелком под мышкой, с голым посохом, оступаясь на обочине, так что слышно её было на всё поле.

Стоит у столба, как лакей с плащом, и ждёт. Кого бы это?

Катарина опять пошла быстрее и опять себя одёрнула.

«Леди не бросаются навстречу».

Я и не бросаюсь, госпожа Клотильда. Я иду так, чтобы он успел заметить, что его здесь никто не ждал.

Идти так было трудно. За месяц дороги она выучилась ходить широко, а переучиваться на глазах у жреца было поздно, и Катарина взяла подол в кулак, чтобы хоть руки были заняты чем-то приличным.

Умбер шёл на полшага позади, с мешком за плечами и курицей под ливреей, и Катарина не оборачивалась. Какое у него сейчас лицо, она знала и так. Компаньонку, которая бежит через поле с криком, в доме Тэрн не оставили бы до утра.

Столб был старый, серый, с четырьмя досками на четыре стороны, и на каждой доске лежала снежная шапка. Буквы на досках Катарина, подходя, разбирала так же, как тетрадь мастера Фолька, половину с первого раза, половину с третьего. К таким буквам она уже привыкла и не удивлялась, что пишут здесь не так, как учили её. На доске, которая глядела вперёд, было вырезано: «Керрант».

Керр. Столб, и тот переучился.

Одна из четырёх дорог, не эта, а та, что уходила влево, в белое поле, потянула её к себе, как тянет дверь, за которой забыли закрыть окно. Так её тянуло с самого кладбища, на каждом повороте, и она ни разу не пошла. Катарина на ту дорогу не посмотрела. Домой было вперёд, на Керр. С полем она была не знакома.

Ансель стоял у столба так, будто его тут и поставили вместе с досками. Снег лежал у него на волосах, на плечах, на носках сапог, как лежит на человеке, который стоит и не стряхивает. А у ног его лежала вязанка хвороста, перетянутая верёвкой, большая, на всю ночь.

Он тут не просто стоял, он ещё и хворост собирал. Значит, он… Нет. Ничего это не значит. Я запрещаю этому что-нибудь значить.

Лотти добежала первой и встала перед жрецом, и пар шёл от неё клубами.

– Господин жрец! Вы нас ждали?

– Ждал.

Он полез за пазуху, достал ножик и протянул его Лотти рукоятью вперёд, как подают нож за столом, если уж нож приходится подавать.

– Ваш.

– Вернул! – Лотти схватила ножик обеими руками и обернулась. – Барышня, он вернул!

– Я слышала, Лотти.

Столб, мороз, снег на плечах, и всё ради ножика, за который на ярмарке не дали бы и яйца. Сказал «верну» и вернул. Ну что за человек. Хоть бы раз сделал что-нибудь не так, чтобы можно было на него как следует рассердиться.

– Он тёплый! – Лотти вертела ножик в пальцах. – Барышня, он его за пазухой нёс! Потрогайте!

Она сунула ножик Катарине в руку, не спросясь. Катарина взяла его перчаткой, подержала и вернула.

Ножик был ножик, ни тёплый, ни холодный, просто железо и деревяшка.

Всем тёплый, а мне железка. Нет, ну вы только посмотрите.

Для Лотти он был тёплый, потому что Лотти была живая. А у Катарины тёплого на всём свете оставалось одно, если не считать курицы, и оно минуту назад выдернуло руку и убежало по снегу.

Ну вот. Зато Лотти тепло.

– Уберите, Лотти. Ножи на дороге не показывают.

Лотти спрятала ножик куда-то в рукав и через минуту достала его опять, проверить, не пропал ли.

Умбер подошёл и встал за плечом. На Анселя он не глядел, глядел на вязанку, и вид у него был, как у дворецкого, которому гость привёз собственный ужин. Обида и облегчение пришли разом, и дворецкий ещё не решил, чего больше.

– Добрый вечер, господин жрец.

– Сударыня.

Катарина посмотрела на вязанку так, как дома смотрела на корзину, которую садовник приносил с огорода, и прикинула, много ли тут и на что хватит.

– Это на ночь?

– На ночь.

– На чью?

– До Линде день. – Он показал палкой на дорогу под доской «Керрант». – К ночи не дойти. Ночевать в поле, а в поле холодно.

– Мне не…

Катарина остановилась.

Мне не холодно. Мне не бывает холодно ни в поле, ни в воде, ни в гробу, и рассказывать об этом жрецу, который несёт обо мне доклад настоятелю, было бы последним делом.

– Лотти мёрзнет, – закончила она.

– Мёрзну! – подтвердила Лотти с гордостью и для убедительности стукнула зубами.

– Вот. – Ансель кивнул на Лотти, будто она и была ответом. – Хворост на неё.

Столько простоять на морозе, и всё на Лотти. Ну разумеется. На кого же ещё?

Снег перестал, небо над полем сделалось синим, столб на нём чёрным, и во все стороны от столба уходили белые дороги, и ни на одной из них не было ни души. Госпожа Клотильда в голове завела было о том, о чём леди не спрашивают мужчин, и Катарина её не дослушала. Он мёрз тут у столба неизвестно сколько, а ей, извольте видеть, про приличия.

– Ножик вы могли отдать в Кальде, господин жрец.

– Мог.

– И хворост собрать в Линде. Там наверняка есть печи.

– Есть.

Он переставил палку. Снег под ней хрустнул.

– Тогда почему здесь?

Ансель подумал не спеша и всем лицом, как думал всегда, прежде чем ответить ей.

– Дорог здесь четыре. Я подумал, какой вы пойдёте, и встал под этой доской.

– А если бы я пошла другой?

– Я бы услышал. В поле далеко слышно. – Он посмотрел на Лотти. – Особенно вас.

Лотти зарделась, как от похвалы.

– Дорогу я вижу и сама, господин жрец. Я спросила, зачем вы на ней стояли.

– Затем, что до Линде она нам одна.

– А после Линде?

– После Линде мне в Ольмар, к настоятелю. К отцу Гедеону.

– А мне в Керр.

– В Керрант.

– В Керр, господин жрец. Пока я не дошла, он Керр.

Ансель поднял глаза на доску у себя над головой, где было вырезано, как называется город, и спорить не стал.

– И одному ночью в поле долго, – прибавил он и посмотрел не на неё, а на вязанку.

Долго. Он простоял тут один до самых сумерек, потому что ночью одному в поле долго. А днём, выходит, в самый раз.

– Он по вам скучал! – сообщила Лотти.

– Я не скучал. Я ждал.

– Так это ж одно и то же!

– Лотти. Это разное. Скучают сидя, а ждут стоя. Господин жрец стоял.

– А хворост тогда зачем?

– Хворост, Лотти, тоже собирают стоя.

– Молчу. – Лотти прижала ножик к груди.

Умбер за плечом издал носом звук, какого дворецкие не издают.

– И вы идёте в Керрант. – Ансель кивнул на доску «Керрант». – Там людей много.

Он не договорил, и Катарина договорила за него про себя. То, чего он не понимает, кончается скверно, и не на ней, а на тех, кто рядом. Так он сказал Лотти на броду в первый её день и вслух с тех пор не повторял.

– Вы идёте за мной присматривать, господин жрец. С хворостом.

– Я иду в Ольмар.

– Через Линде.

– Через Линде дорога.

– Так церковная же через лес, – вспомнила Лотти. – Мне тётенька Утта сказывала!

Ансель промолчал, и Катарина тоже. Больше об этом не говорили.

Стог стоял у самой дороги, в трёх десятках шагов от столба, чёрный на белом, и Лотти увидела его раньше всех.

– Стог!

– Лотти. Стог не ваш.

– Так его ж никто не сторожит! И мы ж не насовсем, мы только поспать. Господин жрец, можно?

Ансель оглянулся на стог, потом на Лотти, у которой губы были синие, а глаза при слове «стог» загорелись, и кивнул.

– Только огонь у стога не жгут.

Не жгут. Кому он это говорит? Козёл Лотти за одну ночь спалил Паулю стог за стогом, и Пауль кричал про это на всю Кальде. Про стога я теперь знаю больше любого пастуха.

– Мы знаем, что делается со стогами, господин жрец. Мы при этом были.

– Козл… – начала Лотти с нежностью.

– Лотти.

– Тогда жгите у дороги, – распорядилась Катарина. – Лотти в стог. Умбер, мешок к столбу. Господин жрец у огня. Ноге нужно тепло.

– Ноге нужен покой, – поправил Ансель и всё-таки пошёл к дороге с вязанкой.

Распоряжаться на перекрёстке было не то, что распоряжаться ужином, но стог, огонь, вязанка, три человека и гоблин всё-таки нашлись. Катарина расставила их всех, как расставляют гостей в зале, кого к окну, кого к камину, и осталась ужасно довольна собой.

Огонь Ансель развёл не так, как Лотти.

Лотти разводила его с третьего раза, и с третьего у неё было всегда. В первый раз не желало огниво, во второй не желали прутики, а на третий Лотти сердилась, и огонь загорался, чтобы с ней не связываться. Ансель присел на здоровое колено, разгрёб снег до земли, сложил на земле что-то маленькое из самых тонких прутиков, а на них ещё тоньше, с волос, достал из-за пазухи огниво и ударил. Прутик занялся с первого удара.

– С первого! – ахнула Лотти из стога.

– С первого, – подтвердил Ансель и прикрыл огонёк ладонями от ветра.

Дома огонь приходил готовым, как хлеб к завтраку. На дороге его разводила Лотти, с уговорами. А этот развёл с первого удара, и мне за Лотти даже обидно.

– Дайте. – Катарина протянула руку.

Ансель дал, и огниво оказалось тяжёлое. Как его держать, стало понятно сразу, а вот как из него делают огонь, понятно не стало. Она ударила, и ничего не вышло. Ударила ещё, крепче, и искра вылетела, одна, и ушла в снег так быстро, будто её здесь и не было.

– С третьего, – подсказала Лотти из стога шёпотом.

Третьего Катарина делать не стала и вернула огниво.

Довольно. Для искр в доме держали Бертольда, и Бертольд с этим прекрасно справлялся.

Ансель подложил на огонёк прутик, потом потолще, и через минуту это был уже огонь, жёлтый, с треском, с дымом, с запахом ивы. Лотти вылезла из стога, села к огню вплотную и вытянула к нему обе руки.

Катарина села напротив, через огонь, на сено, которое Умбер принёс от стога и положил, как кладут подушку на садовую скамью.

Ей огонь не давал ничего. Она знала это давно и всё равно проверяла на каждом костре Лотти, на всякий случай, вдруг этот, и всякий раз оказывалось, что не этот. Она всё равно протянула к нему руки, как Лотти. Так делали все, а быть единственной, кто не делает, ей не хотелось.

Лотти развернула пирог Магды, разломила его на три части, посмотрела на барышню, вспомнила и третью часть разделила между собой и жрецом.

– Барышня на ночь не ест, – объяснила она Анселю с набитым ртом. – Никогда. У них в доме так.

Ансель взял свою долю и съел её быстро, не глядя и до крошки.

Не ел с Кальде. Хворосту набрал на всю ночь, а хлеба в дорогу не взял. Жрецы.

– Лотти. Отдайте господину жрецу и то, что осталось.

– А вы?

– Мне пирог не нужен. А ему завтра дойти до Линде.

Лотти вздохнула над последним куском и отдала. Ансель принял его, подержал на ладони, поглядел на Катарину через огонь и съел.

– Вы и у Утты не ели, – заметил он, дожевав.

– Не ела. Я не ужинаю и не обедаю в дороге. Это у меня давно.

Это была правда, вся до последнего слова, и Лотти на всякий случай поперхнулась. Ансель посмотрел на Катарину долго, как смотрел в Хольме на её посох, когда не понял, отчего лёг мертвец.

Сейчас спросит. Ну спросите же. Нет, лучше не спрашивайте.

Спрашивать он отучился ещё в Кальде и ничего не спросил.

– Первый снег. – Лотти зажмурилась от удовольствия, подставив огню лицо. – Люблю первый снег. В нём всё как новое.

– Дорогу заметёт, – отозвался Ансель. – До Линде день, а по снегу и с ногой все полтора. Выходить надо затемно.

– Выйдем затемно, – пообещала Катарина.

– Барышня, а вы снег любите?

Над этим Катарина подумала всерьёз, как над вопросом за столом.

– Я его не знаю, Лотти. Зимой у нас в саду снег убирал Тодд, а по дорожкам ходили, когда он уберёт. Из окна кареты снег был красивый.

– А сейчас?

А сейчас он лежит на мне, как на заборе, и забору это, по-моему, к лицу. Только забор об этом при господине жреце помолчит.

– А сейчас я хожу по нему пешком, Лотти. Из окна кареты он был лучше.

Лотти прыснула, а Ансель стряхнул снег со своего колена и поглядел на снег у неё на плечах, который она за разговором так и не стряхнула.

Катарина стряхнула его, оба плеча разом, не спеша, будто только теперь заметила, и Ансель подложил в огонь прутьев.

Лотти ушла в стог, едва договорила про снег, и уснула на ходу, так что в стогу сразу стало тихо. Ножик она унесла с собой и держала во сне, как позапрошлой ночью держала козла за рог, чтобы не ушёл. Умбер сунул ей под бок курицу, для тепла, закидал обеих сверху сеном, как одеялом, и вернулся к дороге. Сам он в стог не пошёл и встал у столба, сложив руки, как стоял тогда над Лотти и козлом.

Палка Анселя лежала в снегу, где упала, пока он возился с огнём. Умбер поднял её, отряхнул и приставил к вязанке, рядом с посохом хозяйки, как в передней ставят трость гостя, который останется до утра.

Катарина это заметила. Тогда, на просёлке, в день, когда Лотти к ним прибилась, он держал её посох так, будто ещё не решено, останется ли гость. Про жреца было решено.

Кем, интересно? Меня не спрашивали.

Ансель сидел на своём краю, вытянув больную ногу к огню, и смотрел на угли, и глаза у него закрывались сами. Он их открывал. Они закрывались опять.

– Вы спите, господин жрец.

– Я не сплю. – Он поднял голову. – Я слежу за огнём.

– Следите.

Он проследил ещё с минуту. Потом пробормотал, что подложит дров, когда прогорит, и не подложил. Он уснул сидя, разом, уронив подбородок в воротник рясы, и не проснулся, даже когда в огне лопнул сучок.

Вот когда он спит, этот человек. Когда огонь горит без него.

Дрова подкладывала она. Это оказалось несложно, подложить полено и ждать, пока прогорит, только ночь от этого короче не стала. Дома в такой час подавали чай, и было кому сказать, что чай остыл. Здесь остывать было нечему, а сказать некому. Один спал, другая сопела в стогу, третий стоял у столба и разговоров по должности не поддерживал. Она подложила, посмотрела на жреца через пламя и отвела глаза.

«Леди не разглядывают спящих».

Я слежу за огнём, госпожа Клотильда. Он сам так сказал. Огонь у его ног, куда же мне смотреть?

Посмотреть было на что. Три борозды на щеке она помнила ещё свежими, сажу на шее он так и не отмыл с пожара на мельнице, палка лежала у вязанки, а ногу он вытянул к огню так бережно, будто нога была чужая и её велели вернуть в целости. Он берёг её с самой реки в Вейде, а добил в полынье у мельницы, когда встал между ней и тем, что вышло из огня.

За полынью она была ему должна, и долг этот лежал у неё с той ночи, как письмо, на которое надо ответить, а нечем. Слов для такого у неё не находилось, а реверансом за такое не расплатишься.

Дров подложу. Всю ночь буду подкладывать. Это, разумеется, не то. Но это хоть что-то.

Она подложила ещё.

За огнём, за стогом, за столбом с четырьмя досками лежал Керр, город, где живёт государь, где зала, куда она собиралась войти в этом самом платье, и где лорд Аурель, для которого она столько раз репетировала «простите, что я задержалась». Дальше залы она сегодня не думала. Дальше залы у неё ничего не было приготовлено.

К утру мороз лёг на стог, на вязанку, на рясу спящего жреца и на неё. Умбер подошёл, снял иней у неё с плеч и с волос ладонью, быстро, как дома снимал нитку с платья перед выездом. У живых иней сходит от дыхания и от тепла, а на ней он лежал бы до полудня, как на столбе, и первый, кто откроет глаза, увидит это раньше, чем огонь.

Ансель проснулся, когда иней с неё уже сняли. Он открыл глаза, увидел огонь, который горел, увидел её на сене, увидел небо, которое только собиралось сереть, и поглядел на всё это так, будто его обокрали.

– Я уснул.

– Вы уснули.

– Кто подкладывал?

– Я.

– Всю ночь?

– Леди не спят в поле.

– В поле никто не спит. Спят, потому что надо.

– Я леди.

Ансель посмотрел на неё через прогоревший огонь тем же долгим взглядом, что вечером, и снова ничего не спросил. Поднялся, опираясь на палку, разогнул ногу, постоял.

Опять правда. И опять мимо.

Из стога высунулась Лотти, с сеном в волосах и за воротом, и объявила, что утро, что она замёрзла, что стог замечательный и что ножик на месте. Курица вылезла из сена следом и объявила то же, но покороче.

Вышли, как он сказал, затемно и шли по снегу в ногу.

В ногу с ним было идти легко, потому что шёл он не спеша, и трудно, потому что она так не умела. От Хольма до Кальде она ходила быстрее его, а первым в каждую деревню всё равно приходил он, и другой дороги они не знали. Он впереди, она следом, и никогда рядом. Теперь он шёл справа, хромая, палка стучала по мёрзлой колее, Лотти скакала слева с ножиком, и Катарина через каждые сто шагов проверяла, не ушла ли вперёд.

Не уходила, и это было так странно, что она проверила ещё и остальное. Посох был при ней, мешок и курица при Умбере, Лотти при ножике. С самого кладбища она спешила и всё время опаздывала, и теперь никак не могла привыкнуть, что опаздывать некуда.

Непривычно. Идёшь и никуда не опаздываешь. И что же тогда делать по дороге?

На втором часу Ансель заговорил первым.

– Вы можете идти быстрее. Я догоню.

– Не догоните.

– Догоню к ночи.

– В Линде я хочу войти в ворота, а не сидеть под ними до ночи. С вами. Одному в поле долго.

Он покосился на неё сбоку и ничего не ответил, только палка застучала чуть чаще.

– Что за Линде такой? – спросила Катарина, чтобы переменить разговор. – Большой?

– Городок. Церковь одна, трактир один. Стража у ворот.

– Стража спросит, откуда мы, это я знаю. Мы скажем: из Кальде. Мы не разбойники, господин жрец, нам скрывать нечего.

– Про Мясника по дороге знали везде, а про вас нигде. После Кальде в Линде могут знать и про вас.

– Откуда?

– Верхом из Кальде до Линде и дня не будет. – Он кивнул вперёд, на дорогу. – Люди ездят.

– Нам скрывать нечего, – повторила Катарина.

– Нечего, – подтвердила Лотти и на всякий случай спрятала ножик в рукав.

Нечего. Кроме мельницы, которая сгорела при нас, козла, который в огне бегал по стогам, и меня самой. На вопросы у меня есть Лотти, а Лотти до конца ещё никто не дослушал.

К полудню опять пошёл снег. Мелкий, сухой, он не таял на дороге и не таял на ней, а Лотти шла и резала ножиком на подобранной палке звёзды, одну за другой, как господин жрец на гвоздях, и палка кончилась раньше, чем звёзды.

– У вас снег на бровях, – сказал Ансель.

Ай.

Катарина провела по бровям перчаткой. Через десяток шагов снег лежал на них опять.

– Снег, господин жрец, нынче на всех.

– На мне тает.

Он вытер лоб и показал ей мокрую ладонь, как вчера на дороге показывала Лотти. Потом посмотрел на её брови, белые и сухие.

– Барышня холодная! – сунулась Лотти. – Она всегда такая, это у неё от ремесла! У некромантов всё…

– Лотти.

– …не как у людей. Молчу.

Ансель посмотрел ещё. Лицо у него было честное, а на честном лице видно всё, что на нём делается, и Катарина следила, как он дошёл до какой-то мысли, как до чужой двери, постоял и повернул назад.

– От ремесла, – повторил он и пошёл дальше.

Дошёл до двери и не постучал. Ну и хорошо. Ой, как хорошо.

Она стряхнула снег с бровей сама, обеими руками, подтянула шарф Утты повыше и подышала в него напоказ, как учила Лотти. У живых шарф на морозе от дыхания сыреет и седеет. У неё шерсть оставалась сухой, и Лотти, которая это видела, перебралась и пошла между барышней и жрецом, так, чтобы жрецу было видно Лотти.

Дышите. Помню, Лотти. Помню.

– А помните, как козлик… – начала Лотти на спуске.

– Лотти, – сказали они разом, и оба осеклись.

О Кальде молчали оба. Об этом не сговаривались, оно вышло само, потому что у каждого там осталось своё, о чём не рассказывают на дороге, и у него не меньше, чем у неё.

Лотти обиделась на обоих сразу, отстала резать звёзды и через полсотни шагов догнала.

– Барышня, а репетировать вы будете? Лорду Аурелю?

– Не сегодня, Лотти.

Лотти поглядела удивлённо, но ножик был интереснее, и переспрашивать она не стала.

Катарина шла и не репетировала. Слова у неё были готовы с первого утра, «простите, что я задержалась», и ещё вчера на дороге она говорила их вслух в снег. Потом Лотти спела ей песню, которую пели ещё деды, и сегодня слова лежали где-то отдельно, как платье, которое сшили, а надеть некуда. Об этом она не думала. Она думала о Линде, где есть ворота, трактир и, если повезёт, горячая вода для Лотти.

Огни Линде показались в сумерках, когда снег закончился и небо опять сделалось синим, вчерашним.

Городок стоял на холме, за частоколом, и огней в нём было больше, чем во всей Кальде, и все они горели за стеной. Перед стеной горел один, у ворот.

– Ворота! – выдохнула Лотти. – Барышня, настоящие! С воротами!

Ворота. Стража. Люди, которые спрашивают «кто идёт». Ну, кто идёт? Некромантка с посохом, ученица с ножиком, гоблин с курицей и хромой жрец. Пусть спросят.

Под фонарём у ворот стоял стражник в тулупе, с копьём, которым он подпирал не себя, а ворота. Он увидел их издали и смотрел, как они поднимаются по дороге, сперва на рясу, потом на посох, на гоблина, на которого перекрестился, и снова на посох. Умбер ответил на крест лёгким наклоном головы. За месяц дороги он решил считать это здешним поклоном.

Спрашивать «кто идёт» стражник не стал.

Он снял фонарь с крюка, поднял повыше и посветил Катарине в лицо, потом Умберу, потом курице у Умбера под ливреей, и заговорил шёпотом, хотя подслушать его на всей дороге было некому.

– Вы, что ли, из Кальде? Некромантка?

– Из Кальде, сударь, – подтвердила Катарина.

– Та самая? Которая Мясника прогнала, когда он в Кальде явился и мельницу сжёг?

Прогнала? Я? Я никого не прогоняла. Я просто ушла.

– Она самая! – выпалила Лотти, пока барышня думала.

Стражник шагнул ближе, с фонарём.

– Так вы его, выходит, видели? Самого?

Врать Катарина не умела. К счастью, врать и не пришлось.

– Видела, сударь.

В зеркальце мастера Фолька. Каждое утро.

Стражник оглянулся на ворота, за которыми был весь его городок, вытянул шею и спросил совсем тихо:

– А правда, что Мясник, как всех покойников в Хольме уложил, начал и живых укладывать, а тех, кто не укладывался, на мясо разделывал?

– Нет, – ответила Катарина.

– Да, – шепнула Лотти.

Стражник поглядел на барышню, на компаньонку, опять на барышню и поверил компаньонке, потому что компаньонка шептала.

На мясо. Мне уже приписали дубину, бороду до пояса и поленницу мертвяков, и я молчала. Мясо я им не прощу.

Что Мясник из Хольма – это она сама, Катарина знала с ярмарки в Тальбеке, где его продавали на лубках с бородой до пояса, с дубиной и с поленницей мертвяков. Лотти носила такой лубок за пазухой, пока не расплатилась им в Бирке, а там его прибили над воротами, где он и сгорел. А был всего один покойник, посохом, по лбу, за то, что схватил её за ногу. Из этого молва сделала детину с дубиной, из детины – Мясника, а Мясник, оказалось, шёл впереди неё по уезду и разделывал живых.

– Лотти.

– Так они ж сами спрашивают! – зашептала Лотти ей в самое ухо. – Барышня, чем Мясник страшней, тем вы главней, вы ж его прогнали!

Она полезла за пазуху, туда, где до Бирке лежал лубок, ничего там не нашла, набрала воздуху, и Катарина поймала её за локоть.

– Не надо, Лотти. Сударь и так верит.

Стражник верил. Он попятился к воротам, не сводя глаз с некромантки, застучал в створку кулаком и закричал внутрь, в город, на всю улицу:

– Открывай! Леди Некромантка идёт! Которая Мясника прогнала! Она его сама видела! – Он перевёл дух и прибавил ещё громче: – И правда на мясо! Девица сказала!

За воротами загремели засовом. Второй стражник, помоложе, высунулся в щель, оглядел их всех по очереди, задержался на Умбере и перекрестился. Умбер и этот крест принял за поклон.

Нас объявляют. Как на балу, при входе в залу. Только на балу лакей не кричит с лестницы, что гостья прогнала саму себя.

– Барышня! – Лотти затеребила её рукав. – Нас ждали!

– Я заметила, Лотти.

Ворота открылись, обе створки сразу. Ансель прошёл в них последним, и молодой стражник поклонился ему отдельно, как жрецу, и посторонился отдельно, как от жреца, который зачем-то идёт при некромантке.

Леди! Месяц я была барышней, госпожой некромантом, «той самой» и один раз забором, и вот у первых же ворот, где стояла стража, – леди. Леди Некромантка. Ужасно хочется, чтобы стражник крикнул это ещё раз.

За воротами улица поднималась к церкви, узкая и обледенелая, и вся она была в огнях. Двери были открыты настежь, в каждой стоял человек с фонарём, и никто не сказал ни слова.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю