Текст книги "Секрет долголетия"

Автор книги: Григорий Полянкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

И на обратном пути Шмая не вымолвил ни слова. Тяжелым, неуверенным шагом плелся он к лесу, волоча за собой шинель. Проходя мимо людей, старался не встречаться с ними взглядом. Потом сел на бугорок и вдруг почувствовал, что голова у него тяжелеет, будто наливается свинцом.

Глаза сомкнулись, но заснуть он не мог. Шмая не знал, сколько просидел так. Он вздрогнул, почувствовав, как кто-то положил ему руку на плечо. Обернулся и увидел соседку, которая недавно так тепло говорила о покойной. Она подала ему подушку:

– Приляг, Шмая, отдохни… Возьми себя в руки. Ее уже не воскресишь, а тебе жить нужно… Что ж поделаешь, все мы смертны… Вот подушка, приляг, дорогой, ведь ты совсем обессилел… Может быть, чья-нибудь мать и моим сыновьям подушку под голову положит… Где-то они теперь?.. Ты их, может, помнишь, они вместе с тобой в один день ушли на войну.

Шмая не отвечал. Он опустился на листья, подложил под голову подушку и накрылся с головой шинелькой.

– Тише там! Пусть человек немного поспит… – зашептали вокруг.

– Уймите вашего крикуна! Человек спит…

– Отойдите со своим крикуном подальше… Заткните ему рот!..

Стало тихо. В наскоро сколоченных шалашах люди устраивались на ночлег, с любовью и признательностью посматривая на человека, который спал под шинелью.

Шмая не мог определить, сколько времени он продремал. Проснулся от какого-то странного шума и широко открыл глаза. Несколько секунд смотрел в одну точку, не понимая, где он находится и что это за шум. Потом приподнялся, расправил плечи, прислушиваясь, ловя возгласы соседей.

– Что тут сидеть? – ворчал старик с длинной бородой, в рваной куртке, с ермолкой на голове. – Сбежались сюда, голые, босые, голодные, и ждут… Чего? Надо идти в местечко… домой… Нужно предать земле тела погибших… Грех берем на свою душу, оставляя их не погребенными… Пойдемте домой!..

– Вы что, реб Арье? – спокойно сказал Шмая. – Завидуете умершим? Куда это вы собрались?..

– Мерзнем!.. Детей нечем кормить, нечем укрыть… – всхлипнула молодая заплаканная женщина.

– Нужно покончить с этой цыганской жизнью! Если умирать, так лучше уж у себя дома…

– Один черт, что от пуль, что от холода…

– Сколько можно тут сидеть?..

– Зачем он нас притащил сюда, в лес?..

– Кто это – он?

– Шмая-разбойник…

– Жену уже похоронил, теперь нас похоронить хочет!..

– Как вам не стыдно! Разве не грешно так о нем говорить? Он в огонь пошел, чтобы нам одеяла и подушки привезти, а вы его поносите!.. Совсем совесть потеряли!..

– Есть нечего… Мерзнем…

– И чего мы тут будем ждать? Пойдемте домой!.. К своим развалинам, к своим очагам…

С разных сторон доносились возбужденные возгласы. В шуме трудно было что-либо разобрать.

Шмая-разбойник стоял в стороне, будто все это его не касалось. Он молчал. Его обступили, ожидая, что он что-то скажет, но тщетно. Только когда женщины стали его дергать за рукав, требовать, чтоб он заговорил, кровельщик, выждав, покуда шум утихнет, промолвил:

– Чего вы ко мне пристали? Я тут не начальник, не хозяин… Поступайте, как знаете…

– Так бы сразу и сказал!.. Пошли, чего вы на него смотрите?..

– А на кого же мы будем смотреть, реб Арье? На вас, на вашу ермолку? Если бы мы вас послушались, то неизвестно, под какими развалинами лежали бы наши кости. Спасибо ему, Шмае, что спаслись…

– Ну и оставайтесь здесь с ним, а мы идем домой! – крикнула женщина с двумя малютками на руках.

Она уже сделала несколько шагов по направлению к дороге, но заметив, что все стоят на месте, остановилась.

– Шмая-разбойник привел нас сюда, – вмешалась маленькая полная женщина со вздернутым носом. – Он и должен сказать, что делать дальше… Неужели он хочет, чтобы нас постигла такая же судьба, как его жену?..

– Он ведь был солдатом… Ефрейтором… Больше нас понимает. Пусть скажет, – зашумели все вокруг.

– Я не знаю, что вы собираетесь делать, – наконец отозвался Шмая. – Но мы с Хацкелем, и, может быть, еще кто-нибудь, останемся пока здесь, в лесу… Скоро вернется отряд, с ним и пойдем…

– Пусть остается в лесу, а мы пошли домой!.. Он – солдат, привык валяться в окопах, а мы за чьи грехи должны тут страдать? – вырвалась из толпы высокая худая женщина, закутанная в черную шаль, и, взяв на руки ребенка, взвалив узел на плечи, решительно двинулась к дороге. Она шла быстро, не оглядываясь, но, почувствовав, что никто за ней не пошел, вернулась. – Что же вы стоите, как бараны, на Шмаю-разбойника глаза таращите?..

– Чего ты на человека напустилась, ведьма! – заикаясь сильнее обычного, оборвал ее Хацкель. – Человек в трауре, а ты…

– Все мы теперь в трауре! – перебила она его, зло посмотрев на балагулу. – Но не лечь же нам тут на землю и умереть!..

Она сделала несколько шагов к толпе и, найдя глазами кровельщика, продолжала:

– Чего ж он молчит, когда все ждут его слова?.. Раньше, бывало, и просить его не надо было, рассказывал одну басню за другой, сыпал свои истории, как из мешка, а теперь молчит. Или слово у него стало на вес золота?..

– Зиночка, душа моя, перестань! – стал уговаривать ее кто-то из стариков. – Грешно так говорить… Человек траур по жене справлять должен, а ты к нему пристаешь…

Воцарилась тишина. После недолгого молчания снова послышался женский голос:

– Скажи, Шмая, что же ты все-таки посоветуешь делать?..

– Я одно знаю: пока нельзя идти в местечко… Банда близко… Может нагрянуть…

– А разве сюда они дороги не найдут?

– Думаю, сюда они сейчас не придут… А если придут… Что ж, есть у нас несколько винтовок, лопаты, топоры… Будем драться, драться за свою жизнь, за справедливость. Известно, что грабить, убивать безоружных людей могут только самые отпетые подлецы, трусы. Но покажешь собаке палку, и она от тебя убежит, как черт от ладана… Вы только надейтесь не на бога, а на себя…

Стало тихо. Люди напряженно вслушивались в слова кровельщика. Кажется, никогда еще они его не видели таким взволнованным. Трудно было узнать в этом решительном, непоколебимом человеке всем знакомого весельчака, балагура, который постоянно смешил и забавлял их.

И понемногу люди стали расходиться по своим местам, забираться в свои норы, шалаши, устраиваться, как могли.

Над лесом висело хмурое небо. Тучи постепенно тускнели. Никому не спалось. Тревожно было на душе. Будущее ничего хорошего не предвещало.

Наступило долгожданное утро. Оно прошло в больших хлопотах. Шмая расставил повсюду часовых. Он ни минуты не сидел на месте, следил за тем, чтобы детвора не шумела, люди не выходили на опушку, чтобы все утепляли свои шалаши.

А как только сгустились сумерки, он снова велел Хацкелю запрячь лошадку. Нужно было попытаться пробраться в соседнее село – достать там хлеба, картофеля, молока для детей.

– Да, сглупил я… – сказал балагула, почесывая затылок. – Черт меня дернул пригнать сюда свою клячу… Был бы я тут один, не гонял бы ты меня каждый раз то сюда, то туда… Сидел бы я спокойно, как все…

– Что ж делать, друг мой? – развел Шмая руками. – Люди голодают… Женщины, дети! Кто ж еще поможет им? Запрягай скорее, ничего с тобой не станется, если поедешь…

– Я все понимаю, но от этого мне не легче… Съездить бы в местечко, собрать бы свои пожитки… Может, огонь хоть что-нибудь пощадил! И Лию похоронить надо… Большой грех беру на душу…

– Разве ты один?.. Ничего не поделаешь, нужно ехать!..

– Что ж, поехали… Гайда!

Посоветовав людям не расходиться и приказав часовым смотреть в оба, друзья двинулись в путь.

Люди с тоской смотрели вслед уезжавшим, а когда те скрылись в гуще леса, снова принялись за работу.

Дождь незаметно прекратился, но ветер все усиливался. Тревожно шумели дубы, роняя на землю покорежившиеся листья. Все пестрее становился на земле ковер из желтых, пожухлых листьев.

Стало совсем темно. Везде только и говорили, что об уехавших, прикидывали, сколько туда, до деревушки, пути, когда они туда доберутся и когда можно их ожидать обратно. Счет времени вел реб Арье. По его сосредоточенному лицу люди гадали, пора ли уже начать волноваться или еще рано. Чтобы скоротать время, старик рассказывал землякам всякие истории из времен Александра Македонского, о восстании Бар-Кохбы, и люди не заметили, что настала уже глубокая ночь.

Реб Арье умолк. Поднялся с земли и начал нервно шагать взад и вперед, глядя в ту сторону, откуда надо было ждать Шмаю и его спутников.

Время тянулось мучительно долго. Люди стали волноваться, но больше всех сокрушался реб Арье. В такое время рисковать жизнью! Не схватил ли их кто по дороге, не пострадали ли эти хорошие люди? Хотя балагула и не пользовался в местечке особенно доброй славой, но теперь все готовы были простить ему его грешки и думали о нем с теплотой, как и о кровельщике, которого издавна любили.

– Эх люди, люди! – бормотал реб Арье. – Погнать евреев на верную гибель… И ради чего? Ради своей утробы!.. Можно бы и попостить несколько дней. Бог помог, и мы выбрались из такого горя, неплохо бы воздать всевышнему хвалу, объявить пост…

– Не беспокойтесь, дедушка, мы достаточно попостили… Посмотрите на детей, и вам сразу станет ясно… А кто знает, сколько еще придется здесь голодать…

– Поверьте, реб Арье, – отозвалась тщедушная старуха в черных очках, – я могу не есть и три или четыре дня, но не забывайте, что с нами маленькие дети… Их нужно чем-то кормить…

Старик сердито махнул рукой и отошел в сторону, опустился на землю и стал что-то шептать.

Но через несколько минут он перестал шептать, припал ухом к земле, и длинное бородатое лицо его, казалось, вытянулось еще больше.

– Ну-ка, тише, кажется, кто-то едет сюда!.. – воскликнул он.

– Да, едет… Только неизвестно кто. Может, новая беда нас ждет…

– Бросьте разводить панику! Кто ж еще, кроме наших, может сюда сейчас ехать?

– А что, если бандиты?..

– Откуси себе язык!..

– Кажется, Шмая… А может быть, и не он…

Люди пристально смотрели в ту сторону, откуда доносился скрип телеги. Кто-то из часовых направился к дороге и, щелкая затвором винтовки, крикнул:

– Стой, кто идет? Стрелять будем!..

– В кого же ты собираешься стрелять? – не сразу донесся знакомый голос из глубины леса, и люди просияли.

– Ты, Шмая?

– А кто ж еще? – послышался оживленный голос, такой близкий и родной. – Кому еще в такое смутное время по лесу шляться, как не разбойнику?

Все с облегчением вздохнули. Судя по ответу, Шмая возвращался не с пустыми руками.

Телега остановилась, и подбежавшие люди увидели корзины с хлебом, крынки молока, мешки с картофелем. Беженцы окружили подводу, глядя жадными, голодными глазами на продукты, благодарили кровельщика и балагулу.

Шмая стоял в стороне, смотрел на оживленных людей и, отмахиваясь от благодарностей, говорил:

– Не за что меня благодарить… Наших соседей из Лысогорки благодарить надо… Есть еще добрые люди на свете… Последнее нам отдали. Они тоже бедствуют. И туда ворвались бандиты, забрали, что могли, и расстреляли десять мужиков. За то, что за большевиков агитировали… Времечко! Никому нет житья…

Шмая закурил самокрутку, глубоко затянулся, покачал головой и, видя, как истово реб Арье возносит молитву всевышнему, продолжал:

– Не за что нас с Хацкелем благодарить. Его поблагодарить надо… – указал он пальцем на небо, – всеблагого… Он там сидит за облаками и только то и делает, что заботится о бедном люде… Не нравится ему, что мы спокойно спим на своих топчанах, вот он и посылает на нашу голову войны… Не нравится, что мы разделались с Николкой и его подручными, что мы вернулись живыми из окопов, вот и посылает гайдамаков, петлюровцев, а те из пушек бьют по нашим крышам, жгут дома, убивают нас… Милостивый бог выгоняет нас в лес, чтобы мы свежим воздухом дышали, жили, как на даче… Вообще-то старик нас не забывает… Только уж слишком сильно он нас полюбил, слишком о нас заботится, видно, очень щедрый…

– Шмая, сын мой, что за речи? – дрогнувшим голосом прервал его реб Арье. – Нельзя роптать на судьбу… Нельзя! Это большой грех! Замолчи, прошу тебя, не вызывай гнева господнего, а то погубишь нас всех…

– Нам уже, реб Арье, бояться нечего, – слегка улыбнулся Шмая. – Наш паек горестей и мук господь бог выдал нам с лихвой…

Он махнул рукой, выбросил изо рта, растоптал ногой окурок и направился взглянуть, как устроились в шалашах беженцы.

Увидев, что две женщины роют землянку, сбросил с плеч шинель, взял в руки лопату и стал помогать им, ловко выбрасывая землю наверх.

Реб Арье с наслаждением ел кусок хлеба, запивая его молоком. Глядя издали на Шмаю, он кивнул Хацкелю, сидевшему на своей телеге.

– Что-то слишком он оживлен, Шмая… Не пьян ли часом наш разбойник?

– Как вам не совестно? Старый человек, а такое болтаете!.. – обиделся балагула. – Кому теперь чарка в голове? Если он пьян, то только от горя… Что вы, шутите? Такой удар обрушился на него… Жену похоронил… Думаете, он мало страдает? Но он только с виду такой спокойный. Не знаете разве нашего разбойника?.. У самого душа разрывается, а он старается, чтобы люди о своих горестях меньше думали, вот он и веселит их… Но это сквозь слезы… Душа в нем плачет… Я всю дорогу за ним наблюдал, видел, как мучается человек…

Вокруг Шмаи-разбойника уже собрались беженцы.

– Ничего, люди добрые, не будем горевать… – говорил он. – Сейчас построим здесь парочку дворцов и заживем, как графы, как помещики! Тут у нас будет не жизнь, а рай! Никакой тебе квартирной платы, никаких налогов. Благодать! Чего нам жить в тесноте там, в местечке?.. Пора и нам на дачи, как буржуям!.. Дышите только свежим воздухом, люди! Это, ей-богу, бесплатно! Правда, немного холодновато и голодно, но привыкайте, рабы божие…

Он негромко затянул песенку, привезенную с войны. Окружающие смотрели на его заросшее лицо, озаренное сиянием месяца, и молча слушали, как лился из уст Шмаи-разбойника задушевный мотив:

Как осколок от гранаты

В грудь солдату угодил,

Только верный конь солдата

До могилы проводил.

Только птицы над могилой

Пролетают в вышине.

Ой ты, ворон чернокрылый,

Что закрыл ты очи мне?!

– Снова в нем солдат заговорил… – проворчал реб Арье.

– Только песен нам сегодня не хватает… – поддержал его кто-то.

– И что за человек? Пойми его… Плакать надо, он поет…

– Вместо того чтобы человека оговаривать, – не сдержался балагула, – возьмите лучше лопаты и помогите ему… Будете без дела стоять, пятки замерзнут…

Не обращая внимания на разговоры, Шмая продолжал копать, напевая свою песенку.

К нему подошла старая женщина в большом черном платке и укоризненно сказала:

– Не надо теперь петь, сын мой… Рано веселиться в твоем положении… В другое время тебе надо было бы семь дней сидеть на полу, посыпать голову пеплом… Нехорошо, сынок, в такое время петь и шутить… Горе у тебя большое…

Слова эти больно задели нашего кровельщика. Он помолчал, погруженный в тяжелую думу, и не скоро, вытерев рукавом пот на лбу, ответил:

– Эх, мамаша, кабы мы этой самой меланхолии волю дали, так нас бы давным-давно на свете не было… Один мудрец, веселый нищий, сказал однажды, что день, прожитый без шутки, без улыбки, без смеха, – это потерянный день… Теперь, правда, шутить трудно, понимаю. Но не надо нам горевать. Мы еще посмеемся и повеселимся всем врагам назло. Эх, братцы мои, рассказал бы я вам одну забавную историю, да коли на то пошло, отложим это на другой раз.

Балагула подошел ближе, растолкал всех, взял лопату в руки, спрыгнул в яму и тоже начал копать.

– Скажи мне, милый, – обратился он к Шмае, – скажи мне, если это не секрет, сколько лет прожил твой дед?

– Почему ты вдруг вспомнил моего деда?

– Все-таки скажи…

Шмая посмотрел на соседа с удивлением, не понимая, к чему вдруг человек задает такой вопрос.

– Сколько он прожил? Если память мне не изменяет, дед мой жил ни много ни мало сто шесть лет…

– А отец?

– Э, мой отец, кабы не был убит под Порт-Артуром, тоже дотянул бы до сотни…

Хацкель, задорно улыбаясь, похлопал его по плечу:

– Человек вроде тебя, Шмая, должен жить худо-бедно лет сто двадцать… Даже полтораста…

– Это за что мне такое наказание? – удивился Шмая. – Разве на моей совести больше грехов, чем было у деда, у отца? Разве я кому-нибудь зло причинил?

– Считаешь, это наказание – долго жить? – уставился на него балагула.

– В теперешнее время, конечно, наказание! – ответил кровельщик. – Ты себе представляешь, сколько за такое время может быть войн, и мне, значит, только и знать, что рыть окопы, стрелять… Нет, с меня хватит! Нанюхался пороху и за внуков и за правнуков… А что-то не вижу, чтобы на земле лучше жить становилось… Прошу тебя, не желай мне долгих лет жизни… Уволь…

Он поднял голову, взглянул на кроны застывших дубов. Тихо было в лесу, будто и он, устав все время стонать, собирался отдохнуть. Но откуда-то налетел ветерок, и деревья зашуршали. Ветер с каждой минутой усиливался, и листья медленно падали на шалаши. Стали собираться тучи со всей округи, и, незаметно снова начал накрапывать дождь, по которому никто еще не успел соскучиться…

Ночью лес расшумелся, словно перед бурей. Холод пробирал до костей, и трудно было уснуть. Люди жались друг к другу, кутались в ветхие одежды, в одеяла и тряпки, устраивались кто в шалашах, кто в землянках, а некоторые просто бегали взад и вперед, чтобы согреться.

Хоть со стороны местечка не слышно было шума – там оставалось мало людей, – но Шмая со своими товарищами, вооруженными чем попало, бодрствовал, охраняя ночной табор, успокаивая всех то шуткой, то прибауткой.

Ночь плыла над лесом. Стонали старые дубы, будто устали стоять, принимая на себя порывы ветра, ярость бурь. По небу мчались тучи, проносясь куда-то в неведомые края, а на смену им появлялись другие, уже менее грозные, с большими просветами, в которых проступали звезды, холодные, невеселые.

Долго карабкалась среди нагромождения облаков луна, то показываясь, то надолго исчезая. Но вот, выбрав подходящее местечко, протиснулась меж легких облаков и осветила дорогу, убегающую в местечко, к тракту.

Подпрыгивая на одном месте и пряча лицо в колючий воротник шинели, Шмая всматривался в даль.

– Холера его знает, – сказал он ребятам, толпившимся вокруг него. – Если бы знать, что так долго придется нам тут прохлаждаться, вырыл бы траншею или окопчик… Все же теплее. Уже коль воевать, так воевать…

– Ох и надоело здесь! Скорее бы домой… – тихо сказал молодой курносый паренек. – Люди бедствуют, дядя Шмая…

– Знаю… Но думаю, что отряд уже вот-вот вернется, тогда…

– А тогда что будет?

– Тут, брат, и министры не знают, что будет, а ты меня спрашиваешь, – задымив толстой цигаркой, отозвался Шмая. – Керенский адвокатом был, и язык у него как на шарнирах, на это и надеялся, думал, что удержится у кормушки, то есть у кормила, а его схватили за одно место и выставили… Большевики в России взяли власть. Там уже легче стало. А вот в Киеве, говорят, такая каша заварилась!.. Центральная рада, синежупанники, петлюровцы, и даже сатана не разберет, кто там верховодит…

Он задумался и, глядя на озабоченного парня, добавил:

– Слышал я, что рабочие подняли восстание… Почти скинули было Петлюру, юнкеров, да сил не хватило, и их разбили. Опять батьки у власти… В такой неразберихе и сам черт ногу сломит…

Вдруг Шмая умолк. Издали донесся стук колес. На дороге слышались голоса. Лицо его стало напряженным: что, мол, еще за напасть? Ребята-часовые испуганно смотрели на него.

Грохот колес все усиливался.

– Что это? Может, сюда? Банда?..

– Надо разбудить людей! – закричал подбежавший балагула.

– Погоди!.. Детей перепугаем, – остановил его Шмая.

– А если они начнут стрелять, разве дети не испугаются?..

– Что будет, если бандиты сюда ворвутся?

– Как это – что будет? – уставился на него кровельщик. – Есть у нас четыре винтовки, два топора, несколько лопат – будем драться. Снимай-ка с воза оглобли… Себе одну и рыжему – вторую… Только смотрите, держаться до конца, поняли?..

– Поняли, – раздались неуверенные голоса, – поняли!

Перезарядив винтовку и перебегая от одного дуба к другому, Шмая приблизился к дороге, поднялся на бугорок.

На дороге, в тусклом сиянии месяца, вынырнула крестьянская подвода, за ней вторая, третья. За подводами шли какие-то люди в свитках, понукая усталых лошадей и мирно беседуя между собой.

Шмая тревожно следил за ними и, как только они выехали к развилке дороги, вышел им навстречу и, вскинув винтовку, крикнул:

– Стой! Кто идет?

Подводы остановились. Люди, сопровождавшие их, сбились в кучку, испуганно глядя на вооруженного человека. Минуту спустя кто-то неуверенно отозвался:

– На ярмарку едем… Из Петривки…

Шмая переглянулся с подоспевшими товарищами и подошел к возам.

Неожиданно он услышал знакомый голос:

– Шмая! Что ж ты, разбойник, своих не узнаешь? На кого винтовку наставил? Михайла Шевчука не помнишь? Эх, брат…

Шмая оторопел, всматриваясь в лицо худощавого человека, шедшего к нему с раскрытыми объятиями. Глаза кровельщика заблестели. Он смущенно улыбнулся и опустил винтовку, чувствуя неловкость оттого, что не узнал старого однополчанина и друга.

– Ты смотри! Михайло Шевчук? Каким ветром? Куда это тебя несет в такое время?

Они поздоровались, обнялись. Все удивленно смотрели на них, подходя ближе.

Михайло Шевчук, подвижный, еще молодой человек с большими синими глазами, одетый в потрепанную свитку, рваные сапоги, сочувственно смотрел на осунувшегося друга, на несчастных людей, окружавших его, и, с горечью и болью качая головой, неторопливо проговорил:

– Второй день рвемся к вам… Слышали, как бандюги били из пушек по местечку, видели, как жгли вас, чтоб их гром побил… Ну, собрали мы в селе, что могли, и повезли вам… А по дороге нас бандиты схватили, еле от них отбились… Не дают вам хлеба подвезти. С трудом пробились в местечко, а там – пусто… Какая-то старушка нас сюда направила… Вот и привезли, что можно было… Возьмите. Верно, люди голодны…

Шмая смотрел на однополчанина и не мог скрыть невольных слез.

– Спасибо, дорогие! Век не забудем… Уж не знаю, как и благодарить вас. Спасибо…

– Да за что благодарить?.. В беду вы попали… Все мы попали в беду…

– Боже мой, боже мой! – вмешалась в разговор Ковалиха, пожилая полная женщина, закутанная в клетчатый платок. – Ворвались, душегубы, в село, согнали всех крестьян на сход возле церкви, шестерых наших хлопцев повесили. За красных они были… Сожгли несколько хат, откуда хозяева к большевикам подались… Грозились, если кто повезет хлеб в местечко, всех постреляют… Слыханное ли дело, разбили местечко, хлеба людям подвезти не дают!.. Такого свет еще не видал!..

– Страшно было ехать, но что поделаешь… Знали, что вы с малыми детьми страдаете, вот и вырвались…

Посланцев из Петривки окружила толпа беженцев. Слушая сердечные слова крестьян, люди плакали и не знали, как благодарить их.

Глядя на Михайла Шевчука, Шмая вспоминал совместную службу и поездку в теплушке через всю Россию в родные края. Еще вспомнил, как он, Шмая, ходил, бывало, с отцом в Петривку чинить людям крыши, как всегда останавливались они на ночлег у Шевчуков. И как Михайло со своим отцом приезжал к ним в гости… Припомнил Шмая и Ковалиху, которая, бывало, любила смотреть, как он латает крыши людям, и слушать его веселые, а подчас озорные шутки. Муж ее погиб на войне, и она осталась с двумя детьми. Теперь Ковалиха стояла возле подводы и раздавала людям хлеб, крынки молока, картофель, морковь и все, что успели они собрать впопыхах среди своих односельчан.

Никто в лесу уже не спал. Беженцам казалось, что все это происходит во сне. Не верилось, что в такую трудную пору придет откуда-то помощь. А она пришла так неожиданно и своевременно!

Взглянув на пустые возы, на горку сгруженных продуктов, которую окружили изголодавшиеся беженцы, Шмая сказал:

– Если б вы знали, добрые люди, как вы нам душу согрели, как дорого нам то, что вы пришли к нам на помощь! И не столько ваш хлеб нам дорог, дорого то, что есть настоящие люди на земле! Спасибо вам!.. Мы всегда будем помнить этот день… Гора с горой не сходится, а человек с человеком…

– Большое спасибо, Михайло! Спасибо, дорогие! – раздались возгласы со всех сторон.

Михайло Шевчук был смущен и не знал, что сказать в ответ.

– Я простой человек… – тихо проговорил он. – И Ковалиха, и Хома Линчук, и все, что со мной приехали… Мы хотим, чтобы вы знали и детям своим передали: среди тех, кто надругался над вами, есть немало таких, кто разговаривает по-украински, поет песни, которым матери их научили, живут по соседству с нами. Но поверьте, что мы их ненавидим так же, как вы их ненавидите. Мы шлем им такие же проклятья, как и вы. Самые страшные проклятья… Это кулацкие сынки, выродки, которым все равно, чью кровь проливать, кого грабить и мучить. Они хотят, чтобы все было по-старому…

Михайло на мгновенье задумался, а затем продолжал:

– Пойдите к нам, в Петривку, и вы увидите, как висят возле церкви наши товарищи… А за что? За то, что они боролись за волю… У нашего народа никогда не было и нет вражды к вам… Вот спросите Шмаю… Мы с ним вместе в окопах гнили, вшей кормили, вместе страдали… Разве у нас была когда-нибудь с ним вражда? Разве там, в окопах, мы говорили: «Ты украинец, ты – русский, а ты – еврей?» Не было этого! Среди простых людей никогда этого не было! И не будет! Вражду сеяли и сеют кулаки, бандиты, разные батьки-атаманы… Но настанет время, когда исчезнет навсегда эта вражда. Трудовой, честный человек – значит, наш, брат нам! Правду я говорю или нет? Крепитесь, люди! Не падайте духом…

Со всех сторон послышались одобрительные возгласы.

Михайло Шевчук посмотрел на восток. Время шло быстро. Нужно было спешить.

Посланцы Петривки уже сели на подводы, но Ковалиха задержалась и, посмотрев на женщин, кутавших в одеяла своих малышей, сказала:

– Может, заберем с собой в село ваших ребятишек? Жалко ведь… Померзнут… Спрячем их у себя, будем беречь, как своих. А утихнет, привезем обратно…

– Что вы! – зашумели женщины. – Что с нами будет, то и с детьми…

– Скоро домой пойдем. Не вечно же нам в лесу торчать…

– Когда-то еще удастся вернуться домой? – вставил балагула, который все время молчал, прислушиваясь к взволнованным словам Михайлы Шевчука.

Шмая неласково взглянул на соседа:

– Что ты болтаешь? Зачем говорить глупости? Долго так продолжаться не может. Скоро Советская власть у нас будет. Тогда…

Шмая подошел к телеге, на которой сидел Шевчук, и обнял его:

– Еще раз спасибо тебе и всем твоим землякам. Дай им бог здоровья. Когда видишь хороших людей, легче на душе становится. Я знал, что на земле больше хороших людей, чем плохих…

– Это ты, Шмая, хорошо сказал, – ответил Шевчук. – Очень хорошо ты сказал. Знайте, мы не оставим вас в беде…

Через несколько минут подводы тронулись и быстро покатили в сторону Петривки.

Взволнованные, взбудораженные, растроганные, провожали их беженцы. Махали вслед руками, фуражками. Людям казалось, что сквозь ночной мрак засияло солнце, ясное, неугасимое, как сама жизнь человеческая.

Дни стояли серые, сумрачные, ночи – черные, безлунные. Время тянулось, как вечность. Ветер бушевал среди могучих дубов. Люди выходили на дорогу, но не обнаруживали на ней никаких признаков возвращения отряда, и тревога за его судьбу все больше охватывала беженцев.

Некоторые семьи, несмотря на все уговоры, покидали лесной табор, пробирались в местечко, на родные пепелища.

В эти дни Шмая-разбойник и Хацкель крепко сдружились. Все поражались: разные они и по характеру, и по взглядам и повадкам, а тяжелое время так сблизило их, что казалось, будто дружат они с детства. Оба жили в одном маленьком шалаше, укрывались одной шинелькой, служившей им и одеялом, и подушкой, ели из одной миски, сменяли друг друга в карауле, охраняя покой измученных людей.

Как-то в предрассветный час, когда Шмая только что сменил товарища и медленно расхаживал по лужайке, он услыхал со стороны местечка необычный шум, увидел там огни. Одновременно с ним этот шум услышал еще кто-то и подошел к кровельщику. Скоро все беженцы были уже на ногах. Тревога охватила людей.

– Что ж это, бандиты? Мало нас терзали и грабили?!

– Решили, верно, камня на камне в нашем местечке не оставить… Сровнять все с землей…

– Тише! Замолчите! Что вы расшумелись, как вороны! – не сдержался кровельщик. – Зачем гадать, кто туда пришел. Погодите, я пойду посмотрю…

– Куда, сын мой, да еще с винтовкой! Оставь ее здесь… Увидят у тебя оружие, хуже будет… Добром с ними надо, только добром… Так наши предки учили, – подошел к нему реб Арье, – так в священном писании сказано.

Шмая укоризненно посмотрел на старика, покачал головой:

– Вы старый человек, и я не должен с вами ругаться, реб Арье, но могу вам сказать, что вы напрасно беспокоите предков… Вы смотрите в священные книги, а предков не понимаете. Они не призывали, как вам кажется, к смирению. Когда на них нападали, они сражались за свою жизнь, за свою свободу… Вы плохо знаете историю!

Не выдержал и Хацкель, подошел к ним:

– Знаете, реб Арье, что я вам скажу? Идите на свое место, спите или читайте псалмы!.. А советы ваши нам не нужны! Обойдемся без вас!..

– Да, без меня!.. – огрызнулся рассерженный старик, поправляя ермолку на голове. – Хороши у нас дела, если нами заправляют кровельщик и балагула! Все прахом пойдет…

– Коль мы вам не нравимся, – перебил его Хацкель, – так вы имеете полную возможность не быть с нами сватами… А Шмая-разбойник дело говорит. Хоть он и не шибко разбирается в священном писании, зато у него на плечах хорошая голова. И если б его учили столько, сколько вас учили, он был бы – ого!

– Боже мой, нашли время ссориться!.. Тут все в опасности, а они грызутся!.. Что вы там не поделили? – вмешалась в разговор старуха в черных очках. – Делать вам нечего?

– Замолчите! – прикрикнул на нее Шмая. – Слышите, как там шумят?

– Я могу перед амвоном поклясться, что оттуда слышится еврейская речь…

– Еще чего придумала!

– Вот послушайте…

– В самом деле… Точно!

– Стало быть, не банда туда пришла… Наши!

– Может, это лишь хитрость бандитов?

– А знаете, что я слышал? – отозвался хромой парень, который все время держался поближе к Шмае. – Я слышал, что у Петлюры в Киеве есть какое-то еврейское министерство… И министр еврейский у них есть.

– Очень интересно, – перебил его кровельщик. – Что ж это за еврейский министр, который помогает Петлюре погромы устраивать?

– А может, этот министр приехал в местечко и хочет повидаться со своими единоверцами?..

– Разве он наш единоверец, если снюхался с Петлюрой?

– А что, если это наши, из отряда?..

– Ну хватит! – отозвался Шмая-разбойник. – Мы с Хацкелем пойдем туда. Посмотрим, кто это прибыл…

И, приказав всем оставаться на местах и не подымать шума, он вместе с балагулой направился в сторону местечка.

Густой мрак сразу же окутал их фигуры.