Текст книги "Змей Севера (ЛП)"

Автор книги: Гордон Догерти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Паво вытаращился на Урса и его контуберний.

– Вы что, умом тронулись?

– Вы пытаетесь поднять восстание? – добавил Сура.

– Следи за языком, – выплюнул в ответ Урс.

Кровь Паво застыла в жилах: краем глаза он заметил толпу готов, выходящих из темноты, – возбужденных, многие были вооружены. Их было не меньше пятидесяти.

– Урс, померяемся силами позже, но ради своего же блага уходи, возвращайся в форт.

Ухмылка Урса исчезла, когда он заметил кольцо готов, смыкавшееся вокруг них.

– Мне нечего бояться этих животных, – он презрительно махнул мечом в сторону собравшихся готов. – Вы, варварские псы, можете убираться обратно в свои палатки!

В этот миг готский мальчишка выскочил из круга, чтобы схватить раненую женщину за плечи и попытаться оттащить её подальше от римлян. Урс инстинктивно рубанул спатой вниз. Мальчик повалился на землю; его голова была рассечена до макушки, и серая жижа сочилась из раны. Урс поднял глаза и огляделся, паника расширила его зрачки.

– Я думал, он идет на меня с клинком!

В воздухе повисла тишина. Затем раздался резкий крик гота:

– Убейте их!

– Нет! – проревел Паво, но его слова потонули в шуме, когда толпа готов обрушилась на контуберний. Они с Сурой пытались оттащить готов назад, но их оттолкнули. В центре круга копья, топоры и мечи снова и снова опускались на контуберний Урса; звенели удары о щиты, пока те не раскололись. А когда римские щиты были уничтожены, воздух наполнился звуками рвущейся плоти и хрустом ломающихся костей, сопровождаемыми последними криками Урса и его людей.

Затем, без предупреждения, двое готских воинов схватили Паво и Суру, оттаскивая их от места расправы. Один из готов прошипел на ухо Паво:

– Благодари своего Митру, что ты проявил сегодня хоть немного доблести, римлянин, иначе тебя ждала бы та же участь.

Паво вырвался из хватки мужчины.

Тут воздух прорезал голос:

– Прекратить! Именем Бога и Митры, прекратить!

Паво резко обернулся. Из темноты выехали бок о бок Галл, Лупицин, Фритигерн и Сальвиан. По обе стороны от них выстроилась первая центурия XI-го Клавдиева легиона: её вёл Феликс, а Кводрат, Зосима и Авит прикрывали с правого фланга. Легионеры двинулись вперед, щиты и мечи наготове, их гребни на шлемах выступали вперед, словно клыки. Паво и Сура отступили, чтобы присоединиться к ним.

Фритигерн послал скакуна вперед, и круг готов тут же расступился.

– Что вы наделали? – вскричал он, видя месиво из хрящей и крови, которое когда-то было Урсом и его людьми. – Комес, трибун, – крикнул он Лупицину и Галлу, – вы должны поверить, я не желал этого! – Затем он повернулся к своим людям. – Вас предупреждали! – проревел он им. – Вы заплатите за это.

Готы смотрели в ответ с ошеломленными лицами, и к месту происшествия стекалось всё больше людей. Затем один гот крикнул в ответ:

– Мы и так дорого заплатили, юдекс Фритигерн. – Это был тот самый зеленоглазый гот, говоривший с Паво. – Они продали наших детей в рабство и насмехались над нами, давая нам тухлую собачатину. – При этих словах сотни голосов хором выразили согласие.

В этот миг на лице Фритигерна паника сменилась отвращением. Готский юдекс развернулся в седле и метнул испепеляющий взгляд на Лупицина.

– Это правда?

Губы Лупицина беззвучно задрожали, язык высунулся, чтобы увлажнить их, глаза бегали по толпе готов.

Тогда Фритигерн в отчаянии посмотрел на Галла, разведя руки.

– Трибун?

Галл брезгливо сморщил нос, услышав обвинения, и бросил яростный взгляд на Лупицина.

– Похоже на то, юдекс Фритигерн. Но ясно одно: как и вы, я ничего не знал о намерениях этих людей, пока дело не было сделано.

Фритигерн переводил взгляд с Галла на своих людей – раз, другой, третий. Он дышал сквозь стиснутые зубы, огненные локоны хлестали по гневным глазам, и он указал дрожащим пальцем на Галла и Лупицина.

– Вы не сможете прятаться за незнанием вечно, римляне.

При этих словах готы сплотились в крике поддержки; тысячи их собрались теперь вокруг первой центурии. Фритигерн, казалось, вздрогнул, осознав эффект своих слов, и повернулся к народу, подняв руки в успокаивающем жесте.

– Отверните свои умы от смуты, народ мой.

– Смута повсюду вокруг нас! – проревел один голос в ответ.

– Вы будете повиноваться своему юдексу! – рявкнул в ответ Фритигерн.

– Тогда дай нам еды! Дай нам еды, и мы пойдем за тобой! Иначе отойди в сторону и дай нам сражаться за свои жизни! – прокричал другой одинокий голос.

Тысяча других голосов поддержала его. Затем, со скрежетом железа, тысяча длинных мечей была обнажена и поднята над головой.

– Вот же срань, – прошипел Сура, видя, как вытянулось лицо Фритигерна, а рука Галла поднимается, чтобы отдать приказ сомкнуть щиты. – Началось!

Паво приготовился обнажить спату.

– Я прикрою твой фланг, брат.

Но тут с южной стороны лагеря нарастал грохот копыт, сопровождаемый криком. Римляне и готы замешкали, повернувшись на юг, чтобы рассмотреть двух всадников, несущихся к месту противостояния.

Сенатор Тарквитий скакал впереди, сжимая свиток, а Иво следовал за ним по пятам.

– Император Валент прислал весть! У нас есть зерно, у нас полно зерна!

При этих словах готы опустили мечи, и их рев стих. Все взгляды устремились на сенатора.

Кводрат и Авит вышли из римского строя, направляясь к Тарквитию; маленький опцион схватил сенатора за рукав.

– Гонец Энний, он вернулся? У парня талант появляться вовремя!

Тарквитий избегал его взгляда.

– Приказы императора здесь, и это всё, что имеет значение. – С этими словами сенатор развернул свиток, и Фритигерн вместе с собравшимися готами затихли, чтобы услышать, как он, выпятив грудь, читает вслух.

Когда первые слова сорвались с губ Тарквития, Галл заметил кое-что: гот Эрвин стоял с лицом, искаженным ненавистью. Его взгляд был прикован не к сенатору, не к Фритигерну, а к Иво.

Галл затаил дыхание, глядя на гигантского помощника Фритигерна; здоровый глаз Иво сверкал под бровью, и неуместная, акулья ухмылка кривила рот под носом, похожим на наконечник стрелы, пока читали свиток. Ледяной ужас сжал сердце Галла, когда он посмотрел на сломанную восковую печать на пергаменте. Он вспомнил, как легко Кводрат и Авит подделали исходящее письмо. Он снова взглянул на Иво. А что, если… Он наклонился в седле к Тарквитию.

– Сенатор… стой, – прошипел он.

Но Тарквитий разошелся вовсю, и его голос заполнил воздух.

– …и хотя военная помощь может быть еще далеко, на такой случай имеется имперский резерв зерна, доступный всего лишь немного южнее Дуросторума…

У Галла на миг вспыхнула надежда. Возможно, его страхи были напрасны. Если собрать зерно с южных городов и привезти на эту равнину, есть шанс умиротворить готов. Удержать их здесь было жизненно важно.

Но следующие слова Тарквития пронзили его ледяным холодом до костей.

– …Юдекс Фритигерн и тервинги найдут зерно в Маркианополе и должны проследовать в город. Ни один гот или римлянин не будет голодать, пока…

При этих словах готы радостно закричали, заглушая остаток послания. Иво, однако, даже не моргнул.

Галл уставился на гигантского воина, затем на сенатора. В Маркианополе не осталось никакого имперского запаса зерна. Он знал это, потому что сам реквизировал последние остатки несколько месяцев назад, чтобы наполнить пустые хорреа Дуросторума и форта. Более того, император Валент ни за что не пригласил бы готов маршировать на юг. Он поднял взгляд и увидел, как Иво подъехал к Фритигерну, зашептал ему на ухо, указывая на юг, как всегда подталкивая и побуждая юдекса.

Но на этот раз усилий почти не потребовалось, ибо лицо Фритигерна озарилось той же надеждой, что и у его народа. Готский юдекс развернул скакуна лицом к своим людям, затем широким жестом указал на юг.

– Разбудите всех в лагере, скажите им, что Рим пообещал нам спасение. Мы выступаем немедленно! – прокричал Фритигерн. – Конница: стройтесь в голове колонны и скачите во весь опор. Моя пехота и лучники, вы будете сопровождать семьи и тех животных, что у нас остались. Чем скорее мы достигнем города, тем скорее спасемся, согласно торжественному обещанию императора.

Галл попытался направить коня к юдексу, чтобы поправить его, погасить его ожидания. Но путь ему и первой центурии преградила волна готских тел; кавалеристы бросились к своим коням, а люди хлынули прочь с места противостояния, спеша обратно к палаткам, чтобы тушить костры, сворачивать лагерь, собирать пожитки и готовить повозки. Галл чувствовал, как контроль ускользает из рук. Он глянул на Лупицина; комес таращился на происходящее с выражением мальчика, потерявшегося на оживленной городской улице.

– Маркианополь? Не может быть, – пролепетал Феликс сквозь шум. – Городские хорреа были почти пусты, когда я слышал о них в последний раз.

Галл мрачно посмотрел на него, качая головой.

– Там не осталось ни зернышка, Феликс.

Лицо Кводрата вытянулось.

– Фритигерн взбесится, если доберется до Маркианополя и не найдет зерна.

Сальвиан подъехал к ним, наблюдая за Фритигерном и Иво во главе готского исхода.

– Жители этого города знают, что на них надвигается?

Галл прошипел:

– Ворота Маркианополя будут закрыты, когда Фритигерн прибудет туда. Когда это случится, я могу лишь молиться, чтобы мудрость Фритигерна и его нежелание сражаться у городских стен все еще имели вес. Но боюсь, его мысли будут склонены к войне человеком, который скачет рядом с ним.

Сальвиан нахмурился, прослеживая взгляд Галла к голове готской процессии.

– Вы подозреваете Иво, трибун?

Галл кивнул, затем обвел ледяным взором собравшихся легионеров.

– Иво не помощник Фритигерна и не союзник Рима. Он знал, что в этом свитке, еще до того, как его прочли. – Он бросил уничтожающий взгляд на Тарквития, который избегал смотреть ему в глаза. – Каждое несчастье, случившееся за последние месяцы, подталкивало народ Фритигерна к этому: нашествие гуннов, тирания мятежных всадников и их лидера, Змея – этой призрачной твари, которая остается невидимой, но, кажется, вечно присутствует во всем этом, как гнусная вонь, – и затем уничтожение запасов еды у готов. Это было благословением, что, несмотря на эту череду катастроф, юдекс Фритигерн соблюдал перемирие до сих пор… но этот свиток только что поставил нас на грань войны!

Галл резко повернулся вслед Иво.

– Сенатор! – рявкнул он. – Остается лишь надеяться, что в форте есть запись о прибытии гонца Энния с этим свитком.

Тарквитий побледнел, его щеки затряслись.

– Я…

– Не испытывай мое терпение, ты, жирный глупец! – проревел Галл сквозь снежную бурю. – Откуда взялся свиток?

– Он от гонца… – пролепетал Тарквитий, – …я думаю.

– Кто передал его тебе? – Галл пронзил его взглядом, направил коня к Тарквитию, схватил сенатора за ворот мантии и рванул из седла так, что они оказались нос к носу.

– Иво. Он принес его прямо от гонца, а затем гонец поспешил в Константинополь. Иво счел, что поспешность необходима, и потому пришел прямо ко мне, – солгал Тарквитий; его глаза дико бегали, глядя на разъяренное лицо Галла. – Так что записи о прибытии всадника Энния в форт не будет.

Галл фыркнул, отталкивая сенатора прочь.

– И мы должны поверить, что слова на свитке, доставленном готом, принадлежат нашему императору? Это чушь – мы должны догнать Иво и забрать его от Фритигерна!

Сальвиан положил руку на предплечье трибуна.

– Осторожнее, трибун, мы на грани войны. Помните, нам нужны доказательства!

Галл закрыл глаза; его плечи вздымались, пока он делал серию успокаивающих вдохов.

– Тогда мы должны следить за каждым шагом Иво, – произнес он наконец. С этими словами он развернул коня и рявкнул наблюдающим легионерам: – Строить легион; мы выступаем на юг немедленно!

Глава 15

Рассвет занялся над южной Мезией, и с ним пришло журчание множества ручьев талой воды. Тысяча людей XI-го Клавдиева легиона разрезала земли, маршируя на юг в сторону Маркианополя колонной, увенчанной железными гребнями шлемов. Утро сменялось полднем, и снег постепенно испещрялся пятнами зелени там, где началась оттепель. Впервые за несколько месяцев воздух стал мягким. Но в каждом римском сердце лед еще не тронулся.

Они обогнали огромные вереницы готских женщин, детей и стариков, направлявшихся в Маркианополь. Но у них было мало надежды догнать растянувшуюся армаду из семи тысяч копьеносцев Фритигерна, ушедших на мили вперед, не говоря уже об авангарде из трех тысяч готских всадников, которые, должно быть, уже были у стен города.

В сельской местности Мезии вокруг них римские земледельцы, рабы и владельцы поместий стояли вместе как один, напуганные и сбитые с толку огромной ордой готов, которая пронеслась по римскому тракту этим утром, полностью вооруженная и никем не остановленная. Они окликали Галла, Лупицина, Сальвиана и Тарквития во главе римской колонны, умоляя объяснить, что происходит, прежде чем броситься присоединяться к толпе римских граждан в хвосте колонны.

Паво маршировал ближе к началу третьей когорты, в первой центурии, рядом с Сурой. Он часто оглядывался назад, в хвост колонны, где плелся этот сброд римских граждан. Он молился, чтобы Фелиция и жители Дуросторума были либо в этой толпе, либо вняли поспешным приказам Галла. «Передайте в Дуросторум и окрестные города и фермы; они должны направляться на юг, искать убежища во Фракии. Стены Адрианополя и окрестных городов защитят их».

Паво снова и снова вглядывался в их лица, но ни Фелиции, ни ее отца среди этих людей не было видно.

– Она будет в безопасности, – сказал Сура рядом с ним. – Она умная.

Паво неубедительно улыбнулся другу.

– Слишком умна для своего же блага.

Затем они замедлили ход, так как колонна сузилась, чтобы просочиться через хлипкий на вид деревянный мост. Сооружение было переброшено через реку Бели Лом – узкий, извилистый и глубокий поток, крутые берега которого поросли густыми зарослями ели и бука. Паво нахмурился, увидев, как Галл отправил группу из пяти легионеров из головы колонны в тыл, где они остановили возницу медленной и громоздкой повозки в самом хвосте. Он смотрел, как повозка затормозила у северного предмостного укрепления, и легионеры начали выгружать ее содержимое: мотки веревки и деревянные брусья. Снаряжение казалось знакомым, но он не мог точно вспомнить, где видел его раньше.

Тут его ткнули локтем в грудь, и он снова развернулся лицом вперед.

– Мы, должно быть, близко, смотри, – Сура указал на столбы дыма, поднимающиеся за ближайшим холмом; он молился, чтобы это был дым домашних очагов.

Паво впился взглядом в эти струйки. Живот сжало, а мочевой пузырь налился тяжестью – обычная прелюдия к любой битве.

– Может быть, посол еще сможет найти дипломатический путь, чтобы оттащить Фритигерна от края пропасти?

Сура поднял глаза.

– А? Сальвиан? Сомневаюсь, что ему представится такой случай. Время разговоров прошло.

Паво покачал головой.

– Я не уверен. У Фритигерна все еще доброе сердце. Если его удастся убедить поговорить, шанс может быть.

Они маршировали, пока склон холма не ушел вниз, открывая вид на зеленую равнину, подернутую инеем, но, к счастью, свободную от снега. На востоке холмы сходили на нет, обнажая далекие синие воды Понта Евксинского. На западе лоскутное одеяло пашен жалось к возвышенностям, перемежаясь чащами соснового леса. Затем в поле зрения возникла мерцающая известняковая громада Маркианополя с его высокими, крепкими стенами и башнями, на которых выстроились стойкие, но малочисленные легионеры-лимитаны. Это зрелище согрело бы сердце любого римлянина, если бы не рой тысяч и тысяч воющих готов, облепивших подножия этих стен.

Внутри кольца стен теснились купола и красные черепичные крыши – признак того, что город в последние годы приобрел значимость. Церковный купол возвышался над всеми остальными; золотой крест Хрисмон устремлялся в ясное небо. Паво подумал, не дрогнут ли христиане среди готов, окруживших город, при виде этого символа. Но вперед уже передавали лестницы из бревен и лоз, прислоняя их к стенам и дотягиваясь до зубцов. Готы были взвинчены и ждали лишь приказа, чтобы обрушиться на город. Перед главными воротами верхом сидел Фритигерн, и, как всегда, рядом с ним был Иво. Эта пара, казалось, осыпала бранью стражу на стене, жестикулируя в сторону высокой арочной, обитой железом створки ворот, запертой наглухо. Затем, чтобы усилить голос своего лидера, готы издали такой яростный рев, что земля содрогнулась, а многие новобранцы вжались в плечи. Затем все резко стихло, стоило Иво поднять руки.

– Империя предала нас! – проревел Иво. – Они обещали нам еду и заставили маршировать из последних сил. Римляне должны быть наказаны!

Приближаясь к готам, Паво заметил, что Лупицин и его всадники замедлили ход, отставая от колонны. Он нахмурился, видя лицо комеса, искаженное страхом, и его костяшки пальцев, побелевшие и дрожащие на поводьях. Затем Лупицин заерзал в седле, словно готовясь к…

– О Митра, нет! – выдохнул Паво, осознав происходящее.

* * *

Кровь застыла в жилах Лупицина, и паника затопила его сердце, когда он уставился на ревущих готов, запятнавших равнину и сжавших город словно удавка. Их так много. Так много острых клинков. Они изрубят нас на куски. Они срежут плоть с моих костей!

В тех немногих битвах, в которых ему довелось участвовать, шансы никогда не были столь мрачными, и ему всегда удавалось оставаться в безопасности, укрывшись в самых задних рядах. Победы и выживание вознесли его на нынешний пост. Но сегодня спрятаться не удастся, понял он, и его конечности задрожали. А его запятнанная репутация, без сомнения, переживет его самого. Позор и насмешки, сопровождавшие начало его карьеры, станут его наследием.

В этот момент он почувствовал прилив сожаления. Почему он позволил горечи своего детства преследовать его всю жизнь, словно мерзкая вонь? Почему, о почему он не проигнорировал насмешки отца и не выбрал карьеру в сенате, несмотря ни на что? Он вспомнил тот день из детства, на берегу за городом Одессус, когда он впервые увидел отвращение в глазах отца к своей трусливой натуре. Он счастливо играл в песке, собирал ракушки и плескался на мелководье. Затем хмурый курносый мальчишка затеял с ним драку, толкая его ладонями. В тот день Лупицин впервые ощутил ужас: дыхание перехватило, кожа стала липкой и холодной, разум захлестнуло смятение. Он посмотрел на отца, сидевшего неподалеку на гальке и хлещущего вино бурдюками; лицо родителя было красным от пьянства и солнца.

– Помоги! – закричал он, протягивая руку к отцу.

– Дерись, ты, трус! – вот и вся помощь, которую он получил.

Курносый мальчишка повалил его на землю и осыпал градом ударов, не встречая сопротивления. Когда наконец мальчишке стало скучно и он ушел, Лупицин прищурился сквозь распухшие веки, чувствуя металлический привкус собственной крови, стекающей по горлу. Отец стоял над ним, ухмыляясь, и от его дыхания разило перегаром.

– Ты мне не сын, если не умеешь драться, трус!

Что-то защипало в глазах Лупицина, и он почувствовал влагу. Затем реальность отогнала воспоминания прочь, когда голос юдекса Фритигерна пронзил воздух.

– Ваш император даровал нам доступ к вашим хорреа и всему зерну, что в них хранится, так что открывайте ворота, или мы вышибем их с петель. Не воображайте, что сможете противостоять моим армиям. У нас может не быть осадных машин, но у меня достаточно людей, чтобы разобрать ваши стены голыми руками. И когда мои люди обрушатся на ваш народ, я больше не смогу отвечать за то, что с ними станет.

От этих слов у Лупицина перевернулось все внутри. Он понял, что он и его всадники отстали, в то время как марширующие легионеры держали темп, заданный трибуном Галлом. Когда колонна приблизилась к тылу готской массы, воины развернулись, напрягшись и приготовившись к схватке, выставив перед римлянами стену копий. За ними стояли готские женщины, дети и старики – изможденные, бледные, с глазами, обведенными черными кругами; их обычно ухоженные волосы были спутаны и грязны. От них опасно разило отчаянием. Затем они расступились, словно занавес, открывая коридор из стен копий, ведущий к Иво и Фритигерну.

Во главе колонны Галл, не колеблясь, повел их в этот коридор. Лупицин и его всадники вошли последними. Он чувствовал злобные взгляды готов, обжигающие кожу, а наконечники копий висели всего в расстоянии вытянутой руки по обе стороны от него. Каждый мускул в его теле дергался, жаждая натянуть поводья, развернуть коня и пустить его в галоп прочь из этой готской массы, прочь с этой равнины. «Да, – подтвердил он себе, – мои люди поймут, они поскачут со мной». Он высунул язык, чтобы увлажнить губы, затем оглянулся через плечо. Но лица его людей были каменными. Они не собирались поворачивать. В глазах каждого из них он видел своего отца, орущего на него. «Прояви себя, трус!»

Хуже того, готский коридор сомкнулся за колонной, словно пасть хищника, проглотившего добычу. Паника волной прошла по нему, и он заерзал в седле, вытаращив глаза. Пути назад не было. Сердце грохотало так, что, казалось, вот-вот взорвется в груди, когда внезапно среди хаоса в его разуме оформилась идея.

Он посмотрел на стены и увидел спасение за деревянными, обитыми железом воротами. Он набрал полную грудь воздуха.

– Вперед! – проревел он, вонзая пятки в бока коня и вырывая спату из ножен, направляя её прямо на Иво и Фритигерна. – Свалить вожаков! – рявкнул Лупицин.

Когда он сорвался с места, его всадники отбросили замешательство и последовали за своим комесом.

«А пока они сражаются, я доберусь до безопасного места», – решил Лупицин, прежде чем крикнуть на надвратную башню:

– Открывайте ворота!

Затем он пригнулся к седлу. Море ошеломленных готских лиц таращилось на него, пока он несся вперед. Люди в римской колонне кричали от гнева и непонимания, а те, что были на башне, хмурились, слыша его призывы открыть ворота. «Но они не понимают; я не солдат, я не должен быть здесь». Ворота становились всё ближе и ближе. Всё, что ему нужно было сделать, – это проскочить мимо Фритигерна и Иво, и он на месте. Конечно же, они откроют ему ворота? Внутри города он будет в безопасности.

– В Аид тебя, отец!

В этот миг закованная в железо фигура всадника – Галл – преградила ему путь; лицо трибуна пылало гневом. Трое легионеров встали по бокам от него, выставив стену римских копий для защиты Фритигерна и Иво.

– Стоять! – проревел Галл.

Сердце Лупицина екнуло, и он натянул поводья; конь заскользил копытами, а всадники позади начали валиться из седел. Безумный взгляд комеса метнулся по Галлу и тем, кто стоял по бокам от трибуна. Затем его глаза остановились на Паво.

Паво ответил ему пристальным взглядом; его верхняя губа приподнялась, обнажая стиснутые зубы, а острие копья замерло напротив сердца Лупицина.

Руки Лупицина на поводьях ослабли, плечи поникли. Разум поплыл, а взгляд стал отсутствующим.

Затем одинокий голос в его голове начал насмехаться над ним.

Трус!

Галл поднял руку, умоляя Фритигерна подождать, затем рысью подьехал к Лупицину, схватил его за запястье и вытряхнул меч из его хватки.

– Ты, кретин! Ты мог погубить нас всех!

Но лицо Лупицина было мертвенно-бледным, а взгляд устремлен в никуда.

Галл нахмурился. Наконец комес повернул голову и посмотрел сквозь него; губы шевелились, но в словах не было чувства.

– Дукс Вергилий… узнает о твоем… неподчинении.

Галл сжал его запястье и прошипел на ухо:

– Этот жирный пьяница слышит только бульканье вина, исчезающего в его глотке. Здесь и сейчас наши действия могут спасти империю… или погубить ее! – Он сверлил Лупицина взглядом, ожидая очередной колкости, но комес потерялся где-то в глубинах собственного сознания. Затем в зрачках Лупицина отразилась фигура Иво.

Галл собрался с духом и повернулся лицом к гигантскому воину.

– Странное поведение для союзника, не так ли? – усмехнулся Иво. – Я уж боялся, нам придется перебить вас и вашу колонну в целях самообороны, трибун.

Море копий и стрел, нацеленных на жалкую римскую колонну, заскрипело и пошло рябью, словно в знак согласия.

Галл заколебался на мгновение, затем посмотрел Иво в глаза.

– Это был ужасный просчет моего комеса. Так же, как некоторые из ваших всадников нарушили строй, когда вы впервые перешли границу империи. – Затем он повернулся к Фритигерну. – Я приношу безоговорочные извинения за этот инцидент. Хвала Митре и Водину, что кровь не пролилась.

– И все же ворота закрыты, трибун. Мой народ по-прежнему будет гибнуть от голода, – холодно произнес Фритигерн.

Галл выдержал взгляд юдекса.

– Зерно будет доставлено вашему народу.

Фритигерн нахмурился.

– Вы откроете ворота?

Галл покачал головой.

Фритигерн фыркнул.

– Тогда не сотрясайте воздух попусту, трибун. – Он обвел взглядом своих людей, затем посмотрел на стены. – Это попахивает обманом; возможно, Рим решил, что сможет захлопнуть какую-то ловушку для моих армий здесь, под вашими прекрасными городскими стенами? – Фритигерн раскинул руки, указывая на окрестности. – Что ж, я не вижу причин для страха. Мои армии сокрушат все, что империя бросит против них, – он подался вперед, грозя Галлу пальцем, – и вы это знаете.

– Это действительно попахивает обманом, – ответил Галл, прищурившись на Иво. – К несчастью, боюсь, что и ваш народ, и мой стали жертвами обмана.

Иво смотрел в ответ с каменным лицом.

Галл бросил взгляд на Сальвиана, стоявшего несколькими рядами позади; посол едва заметно покачал головой. Одно слово звенело в мыслях. Доказательства. Он подавил рык разочарования. Чтобы добыть доказательства, требовалось время, а его у них было ничтожно мало.

– Но давайте отложим это в сторону и сосредоточимся на главном – вашим людям нужно зерно, как и моим. И я уверяю вас, юдекс Фритигерн, что мы все еще связаны перемирием так же крепко, как и прежде.

– Нет, – прошипел Фритигерн, – это зашло слишком далеко. Слишком много уступок было сделано. Мы пришли к вам под знаком перемирия, ища убежища. А вместо этого подверглись насилию, убийствам, голоду и унижению!

– Я молю о вашем терпении, юдекс Фритигерн. Зерно может быть здесь, перед вами, уже к утру, – сказал Галл, и в его голосе звенело напряжение. – Неужели обещание мира не стоит еще одной ночи терпения?

При этих словах окружающие готы затихли.

– Не давайте обещаний, которые не сможете выполнить, трибун. В конечном счете это обернется бедой для всех ваших людей.

Галл посмотрел Фритигерну в глаза; его лицо было изможденным и неулыбчивым.

– Я не даю лживых обещаний. – Ветер свистел над ними, пока они молча смотрели друг на друга. – Это возможно. Трудно, но возможно, – продолжил Галл. – Вам придется предоставить повозки и всадников, скажем, по двести тех и других. Моя турма кавалерии проведет ваших людей по близлежащим поселениям. Мы сможем собрать достаточно, чтобы продержаться еще несколько недель.

Фритигерн хотел было ответить, но осекся, когда Иво зашептал ему на ухо. Глаза Галла сузились. Фритигерн, казалось, долго обдумывал слова гиганта, прежде чем наконец покачал головой, вызвав у Иво плохо скрытую гримасу отвращения.

Готский юдекс поднял взгляд, затем подозвал высокого всадника с узлом волос на макушке, одетого в украшенную красную кожаную кирасу.

– Гюнтер, собирай всадников.

Всадник кивнул и развернул коня, а Фритигерн снова посмотрел на Галла.

– У вас есть время до восхода солнца, трибун. – Затем он приложил руку к сердцу и указал на хрисмон над церковной базиликой, а потом на деревянный идол Митры, который Галл сжимал в руке. – После этого никакой бог не поможет вам и вашей империи.

* * *

Растущая луна скользила меж бегущих облаков в черной ночи. К счастью, весна наконец вступила в свои права, и воздух был приятным. Среди моря готских палаток и костров, окружавших Маркианополь, небольшой, аккуратно выстроенный квадрат палаток контуберниев создавал видимость порядка посреди хаоса ушедшего дня; XI-й Клавдиев легион разместили здесь, снаружи стен, в то время как Лупицин и две центурии его комитатов поспешили вызваться усилить городской гарнизон.

В палатке своего контуберния Паво лежал, вытянувшись на койке. Казалось, прошла вечность, пока он изучал тени, отбрасываемые оплывающей свечой на свод палатки. Он с трудом мог представить, что завтрашний день станет чем-то иным, кроме как его последним днем; концом XI-го Клавдиева легиона и, возможно, началом конца империи? Мысли крутились в голове снова и снова, пока сон, почти украдкой, не овладел им. Он почувствовал, как бормотание его раздумий отдаляется, а веки тяжелеют. И тогда кошмар пришел к нему снова.

– Отец? – позвал он, тянясь к сгорбленному, усталому старику перед собой. Сердце обливалось кровью при этом виде. Некогда гордый легионер, казалось, угасал у него на глазах. – Возьми меня за руку, пока не поздно! – проревел он, нервно оглядывая мирные дюны. Песчаная буря начнется с минуты на минуту, и когда она придет, отец снова исчезнет.

Но в этот раз песчаная буря не пришла.

Паво понял, что рядом с ним стоит Тарквитий. На плечах сенатора извивалась гадюка; чешуя твари блестела, пока она обвивалась вокруг него, словно успокаивая.

– Сенатор? – неуверенно произнес Паво.

Но глаза Тарквития были стеклянными и отрешенными. Он не слышал слов Паво.

Тут змея скользнула вокруг шеи Тарквития, и ее голова поднялась у него за спиной, напрягаясь и раздуваясь. Ее челюсть вывихнулась и широко раскрылась, обнажая клыки, с которых капал яд; глотка зияла, готовая пожрать. Но Тарквитий не замечал этого.

– Сенатор! – Паво в ужасе попятился. Змея приготовилась вонзить клыки в череп Тарквития. Человек умрет, и правда умрет вместе с ним.

Внезапно Паво ощутил тяжесть спаты в руке. Он тут же взмахнул клинком в сторону твари, но змея в последний момент соскользнула с сенатора. С влажным звуком разрываемой плоти клинок рассек шею сенатора Тарквития наполовину. Кровь хлынула из раны, как океан, затапливая пески, пока тело Тарквития не скукожилось и не ссохлось до размера персиковой косточки. Паво смотрел на это, охваченный отвращением. Затем он увидел, как кончик змеиного хвоста скрылся под песком.

Первые жалящие песчинки бури ударили ему в лицо, и Паво вспомнил, где находится. Он метнул взгляд обратно на соседнюю дюну, ища отца.

Но дюна была пуста. Отца не было.

Мысли Паво неслись вскачь. Он набрал полную грудь воздуха и сжал фалеру.

– Если есть правда о тебе, которую я должен знать, я найду её! – прокричал он над пустыми дюнами.

Паво моргнул, осознав, что сидит прямо, мокрый от пота. Свеча догорела, и снаружи все еще было темно. Он потер виски, прогоняя остатки тревоги от кошмара. Затем вздохнул, увидев на соседней койке Суру, храпящего как вепрь, словно завтра будет самый обычный день. Кроме Суры палатка была пуста; очевидно, многим легионерам сон давался с трудом. Он откинулся на койку, решив снова уснуть.