Текст книги "Княжич, князь (СИ)"

Автор книги: Глеб Корин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Вот и я о примерно о таковом же речь повести намеревался. Доводилось ли тебе бывать при том, как князь Иоанн суд вершил?

– В конце прошлого лета, после обжинков. До той поры лишь из окошка украдкой наблюдал.

Настоятель протянул руку и приподнял краешек грамотки на краю стола:

– Князь Белокриницкий Стерх зовет меня суд свой с ним разделить. В качестве одного из надзирателей духовных.

– Это что значит, отче? – не удержался Кирилл.

– По заветам Доровым на всяком суде княжьем присутствуют посланники от христиан, древлеверцев и прочих верований, буде случатся таковые. Для надзора за тем, дабы решения князя не нанесли ненароком ущерба предписаниям религиозным. Разумеешь?

– Ага.

– И славно. Прежний настоятель обители нашей бывал у князя Стерха, а вот я пока еще не сподобился. Насколько мне известно, сам он древлеотеческой веры держится, но княгиня да двое старших сыновей – христиане. Младший готовится, нынче в оглашенных пребывает. Средь княжьих людей такоже крещеных много. О тебе уже каким-то образом наслышан, чему я удивлен изрядно. Очень желает свидеться лично. Можно сказать, даже настаивает на том. Это весьма неожиданно, однако ничего не поделаешь. Медлить тут негоже, так что прямо заутра в путь и отправимся. Посему после вечерни просил бы тебя все занятия свои отменить да спать пораньше ложиться. Отцу Паисию я дам знать.

Кирилл растерялся.

– Простите, отец игумен, – подал голос брат Иов, – но на эту пору князю важная встреча назначена. Ее отменять нежелательно.

Отец Варнава остановил на нем внимательный взгляд, согласно наклонил голову. Кириллу показалось, что в густых усах и бороде его спряталась улыбка.

* * *

Сделав несколько шагов по сосновым торцам тропинки, Кирилл оглянулся. Брат Иов у задней калитки, заложив руки за голову и не щурясь, смотрел на заходящее солнце.

– Идем?

– Ты один идешь, княже.

– А ты?

– Мыслишь, сейчас мы вместе спустимся, доброго вечера пожелаем, а затем я в сторонку отойду да за кустом схоронюсь?

– Хе! Прав ты был, когда эти свои хитромудрые штуковины нахваливать не стал – я-то думал, что любой мастер неозброя запросто сможет и сам кустом притвориться!

Кирилл удовлетворенно гыгыкнул над своей незатейливой подковыркой и затопал вниз, поглядывая на заросли шиповника у переката. Сердце опять непривычно запрыгало у него в груди. При очередном повороте он остановился и задрал голову – под стенами обители уже опустело.

На лугу у реки лежал прогретый за день предзакатный покой, даже самый слабый ветерок остался наверху. Пахло мятой, камышом и близким вечером.

– Видана, я уже здесь! – крикнул он наугад.

Из-под ног брызнули, запрыгали к воде потревоженные лягушки. Ни в назначенном месте, ни вокруг никого не было. Кирилл не успел даже толком растеряться, быстро смекнув, что для начала следовало бы повнимательнее приглядеться к знакомому кусту шиповника. Особенно к вон той его стороне, которая…

«Ну да, так и есть!»

С облегчением ухмыльнувшись, сказал громко:

– А давай сегодня я стану ягодами кидаться, а ты – в воду падать!

– А хочешь?

Вредная девчонка выскочила из-за куста и бросилась к реке.

– Вот дуреха-то какая! Я ведь только…

Кирилл рванулся вдогонку, почти у самого краешка берега успев ухватить ее поперек груди и остановить. Мягкое под пальцами ударило огнем, он отдернул руки в непривычном смятении:

– Прости, пожалуйста! Господи, да что же это такое…

Видана оттолкнула его, старательно занялась не столь уж необходимым приведением сарафана в надлежащий порядок. Голубой глаз вызывающе прищурился:

– Что? Неужто не знаешь? Ну вот нипочем не поверю!

– Да знаю я, знаю, это… Ох… Нечаянно как-то вышло.

– Это не «ох». Они вовсе по-иному зовутся.

Кирилл почувствовал, что багровеет.

– Видана! – взмолился он. – И говорю не то, и делаю всё не то – понять не могу, почему так происходит. Совсем иною я себе эту нашу встречу мыслил.

– А ты мыслил? Правда? – каким-то другим голосом спросила она и заговорила быстро-быстро: – Знаешь, а я ведь тоже себе и так и этак представляла: что ты мне скажешь, да что я тебе на то отвечу. А сейчас почему-то и мой язык вовсе не то говорит, что на самом деле сказать хотела. Может, оттого, что князь ты – отродясь до тебя никаких князей не видывала: ни старых, ни средовеков, ни таких, как ты. А может, еще отчего. А раз ты князь, Ягдар, то стало быть, в летах совершенных? А мне четырьнадесять всего. Ну то есть, уже.

– В совершенны лета лишь о будущем листопаде войду. И отец с матушкой, и брат мой старший в один день погибли безвременно – меня беда до срока князем сделала. Ратибор, отец твой, разве не упоминал о том?

– Нет… Ой, горе-то какое. Так вот отчего ты плакал тогда. Прости – если бы раньше знала, то ни за что на свете… Прости, Ягдар, а?

– Ты хорошая, Видана, – сказал Кирилл неожиданно для себя.

– Хорошая? – в ее зеницах будто загорелись голубые огоньки. – Ух ты! Страсть до чего любопытно: а чем же именно? Ну-ко, ну-ко начинай сказывать! Да гляди, не упусти ненароком даже самой малости!

– Видана! – Кирилл завел глаза, с удивлением осознав, что ему необычайно нравится и произносить, и повторять раз за разом ее имя.

– Не буду, не буду! – пообещала она торопливо. Голубые огоньки погасли. – А отчего ж погибли-то? Ой, ну зачем же я опять спросила – у тебя горе, а я с расспросами… Не говори, коли тяжко, не говори. Но все равно любопытно: что же могло приключиться такое, что все да еще и в одночасье?

– Отравлены были. Как именно – сам еще не знаю. Люди отца Варнавы дознание ведут.

– И еще раз прости…

– Сейчас-то за что?

– Ну… А у тебя, Ягдар, один глаз серый, другой зеленоватый. И крапинки в нем.

– А у тебя и глаза голубые, и сарафан голубой – до чего же складно выходит! И вышит бисером да гладью. Красиво так. Праздничный, да? Прошлый раз ты в другом была.

– А он… А его матушка с утра постирала – вот я и надела, что под руку попалось. И вовсе он никакой не праздничный!

Видана отчего-то смешалась и поспешно спросила:

– А что ты в этой – как её? – обители делаешь, Ягдар?

– Отец меня сюда послал. Мыслю, на обучение.

– Наукам всяким? Ух ты… А что за науки такие? А в Бортничах тоже школа есть – я туда со старшею сестрицею хожу. Четырежды на седмицу. А этой осенью и младшая с нами пойдет. Я уже и грамоте знаю, и численницу, и все-все Заветы назубок.

– Бортничи – то деревня твоя?

– Нет, соседская. Стрел с десяток всего от нас. Моя Хореей зовется. От опушки той самой, – она указала рукой, лукаво прищурив глаз, – только в дубраву войдешь да потом вниз к ручью спустишься – тут тебе и Хорево Урочище. А в нем и деревня моя. Хочешь – на завтра в гости зазову?

Кирилл погрустнел:

– Уезжаю я завтра, Видана. Утром раненько.

– Уезжаешь… Ой, что ж оно так – вдруг-то… А надолго ли?

– Да нет. Настоятель сказывал: всего-то на седмицу, не более.

– Как же всего-то, когда это цельных семь дней выходит! Охохонюшки… А потом?

– А потом судьбу мою решать будут, я так разумею. Едут сюда для этого некие люди.

– Что значит – решать судьбу?

– Еще не знаю. Просто представляется так.

– У рода твоего кто Обереги?

Кирилл пожал плечами.

– Ладно. Тогда я и отца просить стану, и к самому Белому Ворону пойду – пусть говорят о тебе с Древними.

– Вот это да… Спасибо… Скоро совсем стемнеет – пора мне назад собираться, Видана.

– Ягдар, а я каждый вечер сюда приходить буду, пока ты не вернешься… и думать о тебе. И ты в эту же самую пору думай обо мне – обещаешь?

– Обещаю, Видана. Знаешь, это ты просто здорово измыслила: вроде как опять свидимся! А можно я провожу тебя – ну хотя бы до опушки?

– Ты же не станешь сердиться?

– Да на что?

Видана в ответ сморщила нос и позвала куда-то в сторону:

– Отец, пора!

От стоявшей неподалеку засохшей ракиты отделилась смутная фигура в белом. Кирилл успел мельком удивиться: толщины ствола явно не хватило бы для того, чтобы Ратибор мог прятаться за ним.

Он засмеялся, подхватил лукавую девчонку под мышки и подбросил ее. Она взвизгнула, прижимая подол к ногам. На душе у него вдруг стало очень тепло и уютно.

– Ты чего, Ягдар?

– А ты не станешь сердиться? – Кирилл подмигнул, огляделся вокруг и крикнул наугад:

– Иов, нам тоже пора!

* * *

– Не спишь, отец игумен?

Отец Варнава отложил в сторону перо. С наслаждением откинувшись на спинку кресла, потер кончиками пальцев усталые глаза:

– Неужто не видишь – третий сон досматриваю. А сам-то отчего полуночничаешь?

Отец Паисий как-то уж очень доверительно обратился к брату Илие:

– Присмотри-ка там, на галерейке, брате, – не сочти того за обиду – да дверь за собою притвори.

Он дождался, когда келейник выйдет, после чего проговорил вполголоса:

– В сосудце с ядом, что из Гурова передавали, вода оказалась – помнишь?

– Конечно. Что еще случилось?

– Яд, который князю да десятнику его предназначался, такоже в воду обратился, пока работал я с ним.

– Вот оно как. Занятно, занятно. И что мыслишь?

– Тут и мыслить не над чем – одна рука творила. Замечу: рука изряднейшего мастера. А мне отчего-то вдруг былое воспомянулось.

– Начинаю догадываться, к чему ты ведешь, говоря о былом. Полагаешь, новоримской работы зелье?

Отец Паисий покачал головой:

– Новоримской или какой-то иной – здесь достоверно не дознаться. Ни этого, ни имён мастера с его заказчиками. Благородного Маркуса Аквилейского навестить бы – столько лет не виделись. Да и должок за ним имеется.

– Хочешь ехать?

– Не хочу, отец игумен, – надо.

– С этим не поспоришь. И как всегда, один?

– Как всегда. Поздно мне привычки свои менять.

Они взглянули друг другу в глаза.

– Ну что ж… Тогда загляни к писарю отца благочинного – он выправит подорожные грамоты, какие нужными сочтешь, – отец Варнава выбрался из кресла, поднял руку в благословляющем жесте: – Да охранит тебя Господь на всем пути твоем, Nobilis Paulus!

– И тебя такоже, отче. Теперь о другом: Ворон по-прежнему не желает, чтобы его увидели рядом?

– Говорит, еще слишком рано.

– Пожалуй. Ему лучше знать, когда придет время явить им себя. А ты напоследок вот что и сам послушай, и Димитрию с отцом Власием передай непременно…

Глава V

– Все-таки в возке вам, отец игумен, и покойней было бы, и приличней – право слово! Уж и кони запряжены, и возницею – брат Косма. А уж он-то правит до чего знатно – ну ровно кормчий лодией речною!

Отец благочинный подчеркнул привлекательность своего предложения умильными интонациями вкупе с необычайно плавными движениями ладони.

– Так что ж: благословите поклажу перенести, отец игумен?

И выжидательно склонил набок голову, изъявляя готовность перейти к немедленным действиям. Не касаясь стремени, отец Варнава вскочил в седло, повел плечами:

– Втуне витийствуешь, отец Лавр. Состарюсь – тогда в возок и пересяду. А до той поры не желаешь ли – послушание тебе определю самому в нем кататься? Пристойно, благолепо. Ровно в лодии по реке. Заманчиво же, верно говорю?

Отец благочинный только горестно развел руками.

– С Богом! – отец Варнава широким знаком креста осенил своих спутников, провожающих и дорогу перед собою. Послушники развели в стороны огромные дубовые вратницы. Под колокольный звон, полагающийся по уставу при оставлении настоятелем обители, четверка всадников покинула ее стены.

Раннее безоблачное утро обещало перейти в погожий денек. Кирилл выпустил поводья, с удовольствием раскинул руки навстречу свежему летнему простору и неожиданно для себя широко, до слез, зевнул.

– Что: поздно вернулся, княже? – поинтересовался отец Варнава.

– Нет, отче. Выспался я.

– Ишь ты. А вот мне в молодости никак не удавалось. Одна краше другой – выспишься тут, как же. Шучу, шучу. Этой ночью ничего страшного или дивного не снилось?

– Нет, отче.

– И славно. Забыл сказать: отец Паисий на некоторое время отлучился из обители, так что письменные изложения и видений своих, и всего прочего отныне мне на стол класть станешь.

– Да, отче. А можно ли узнать, куда это он так спешно отправился?

– Разумеется, можно, – кивнул отец Варнава. – Узнавай любыми способами, препятствовать не буду.

Кирилл смутился.

– Не обиделся ли ненароком? Нет? И правильно. Конёк-то твой как тебе?

– Послушливый вроде.

– Так ведь монастырский же.

Дорога тем временем нырнула в лес. Мягкие удары копыт стали звучнее.

Кирилл вздохнул:

– И мой Медведко – до чего ж смирный да ласковый гнедой был! Из ручницы его подо мною тогда…

– А вот уж и оно сейчас покажется – то место, где вы бой приняли. С коня сойти не пожелаешь?

– Зачем, отче?

– Да мало ли? Осмотреться, вспомнить.

– Н-нет, отче.

– Ну, как знаешь.

Отец Варнава тронул поводья, присоединился к келейнику впереди. Покосившись на полянку по левой стороне, Кирилл перекрестился. Сзади подъехал и поравнялся с ним брат Иов:

– Слышал я, ты соглядатая почуял да высмотрел тогда?

– Ага, удалось приметить, даже и сам не знаю, как. Помнится, полный доспех тарконский был на нем да еще и плащ темный поверху… – он обернулся и помахал назад: – Чуть поодаль той поляны орешник начинается, там этот соглядатай и прятался.

– Его ты почуял, а засаду – нет. Отчего так?

Кирилл свел брови, припоминая:

– Ко мне как раз десятник Залата подъехал – ну вот как ты сейчас – да точно так же разговор завел.

– Десятник Залата? – переспросил Иов безразлично. – И о чем говорил?

– Не припомню в точности. Просто какие-то дорожные праздные речи. А что?

– Праздные речи… – опять повторил Иов. – Да так, ничего.

Ближе к полудню лес кончился, и дорога побежала дальше, теряясь в степных просторах.

– А припекает-то уже знатно! – отец Варнава сбросил с себя дорожную куртку сыромятной кожи и закатал до локтей рукава рубахи. Кирилл с братиями охотно последовали его примеру.

– Где-то через часок к ручью подъедем, там и полдничать будем.

Дорога стала взбираться на пологий холм, ветер донес запах дымка. В долине подле небольшой рощицы стоял белый шатер в окружении серых войлочных. У костров сидели полянские воины. Один из них поднялся на ноги, всмотрелся из-под руки. Затем прыгнул в седло и направился наперерез.

– Да будэт пут’ ваш легок и успешен! – прокричал он, осаживая коня. – Во имя Всемилостивого прошу почтэнных путников исполнит’ закон гостеприимства!

– Исполним с благодарностью, – кивнул настоятель.

Всадник развернулся и поскакал назад.

В навершии центрального столба белого шатра колыхался на слабом ветерке двухвостый малиновый стяг с золотым пардусом.

– Менгир-хан? – проговорил с некоторым удивлением отец Варнава.

– Слыхал я о нем частенько, хоть и не видел никогда, – добавил Кирилл. – Он давний побратим отца моего.

– Да, мне о том столь же давно ведомо, княже.

Подбежавшие воины взяли коней под уздцы и, следуя правилам полянского гостеприимства, помогли всадникам спешиться. Страж у входа отвел в сторону полог; к гостям вышел невысокий юноша в зеленом с золотом шелковом халате. Окинув их быстрым взором, приложил кончики пальцев ко лбу и слегка склонил голову:

– Дорги, старший сын владэтэльного хана Менгира.

Безошибочно определив главенство отца Варнавы, протянул ему руку.

– Игумен Варнава, настоятель Преображенской обители, – назвался он, отвечая на рукопожатие. – А это – князь Ягдар и мои помощники: братия Илия и Иов.

– Приветствую моего высокородного собрата! – Дорги-хан поклонился Кириллу и также подал ему руку, коротко кивнув инокам.

– Прошу дорогих гостэй подкрепит’ силы и отдохнут’ в моем шатре.

Опустившись на груду мягких одеял во главе низкого стола, хозяин сделал просторный приглашающий жест. Отец Варнава и Кирилл присели по оба его плеча на белоснежную кошму. Быстрые услужливые руки тут же подоткнули им под спину и бока шелковые, набитые конским волосом, валики подушек.

– Я знаю, что отреченные служитэли великого пророка Исы дают обеты нэ прикасаться к мясной пище, – сказал Дорги-хан, посылая слугам распоряжения короткими движениями головы и глаз.

Блюдо с кусками печеной баранины было придвинуто ближе к хозяину и Кириллу; отварной рис, овощи, брынза и свежеиспеченные пресные лепешки быстро расположились напротив настоятеля с иноками. Проведя ладонями по лицу и редкой бородке, Дорги-хан вполголоса произнес несколько слов на гортанном полянском наречии. Затем учтиво наклонил голову в сторону отца Варнавы.

– Очи всех на Тя уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении. Отверзаеши Ты руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения, – произнес молитву настоятель, перекрестив стол.

Хозяин удовлетворенно кивнул и поднял тонкостенную пиалу синской работы. За его спиной тут же подался вперед прислужник, из бурдюка в его руках проворно побежала струйка кумыса.

– Сегодняшняя трапэза дважды благословэнна, – значит, и мнэ, и моим гостям слэдует ожидат’ доброй дороги и успэшного исполнэния замыслов. Далек ли ваш пут’?

– Нас призвал к себе Белокриницкий князь Стерх. К завтрашнему вечеру надеемся быть уже при его дворе, – ответил отец Варнава, наблюдая, как пенится наливаемый в его пиалу кумыс. – А высокородный Дорги путешествует под стягом своего отца, как мы заметили.

– Да, уважаемый Варнава, сэйчас я – посланник его воли. Господар’ Влахии Радул приглашает людэй из рода Степного Барса посэлиться на какое-то врэмя в его владэниях для защиты восходных рубежей. Менгир-хан пожелал пэрэд тэм посмотрэт’ всё на мэстэ моими глазами.

– Для защиты восходных рубежей? От кого же?

Дорги-хан встретился глазами с настоятелем. Легкая усмешка тронула уголки его губ:

– Навэрное, от Славэны.

– Понятное дело. И сколь велико гостеприимство Великого Домна?

– В грамотэ к отцу он говорит о тумэне.

– Изрядно! – заметил отец Варнава, отламывая кусочек брынзы.

– Но это еще нэ всё. Сам Господар’ об этом, разумэется, нэ упоминает, однако ходят слухи, что он начинает побаиваться также своих сосэдэй на закатных и полуночных границах.

– Отчего же?

– Единый Гэрманский Райх набирает мощь. Кто из сопрэдэльных дэржав может быт’ увэрэн, что гэрманцам нэ захочется расширит’ свои прэдэлы за их счет? А они в ответ могут продэлат’ это же с зэмлями Вэликого Домна. Влахия вэдь никогда нэ была сильной дэржавой, достойный Варнава.

– Будущее никому не открыто, но уже сегодня Германский Райх назначается виновным. Впрочем, как и Славена. Что-то слишком часто слышу я подобное в последнее время. Это заслуживает определенных размышлений, о высокородный.

– Мой отэц понимает, что замыслы о том, чтобы наши табуны и стада паслис’ на просторах стэпэй Влахии, нэ могли родиться в голове владэтэльного Радула: его простодушие слишком вэлико, а власт’ слишком мала для этого. Кто-то вложил их туда. Уже пятый дэн’ лучшие воины сопровождают в Дороград гонца к Вэликому Конязю с посланием Менгир-хана и списком письма господаря Радула. Если почтэнному Варнаве извэстны люди, которым это также будэт любопытно, он может уже сэйчас сообщит’ им об этом.

Дорги-хан отрезал от седла барашка кусок нежнейшего мяса, на острие ножа протянул его Кириллу:

– А к какому роду принадлэжит мой имэнитый собрат?

– К роду Вука, благородный Дорги, – ответил он, вежливо склоняя голову в ответ на сей знак особого расположения хозяина.

– Владэтэльный Вук, коняз’ Гуровский и Бэлэцкий – побратим Менгир-хана. Нэ о нем ли мы говорим?

– Я его младший сын.

– Воистину, сэгодня Всемилостивый посылает мнэ радост’ за радостью! Как здоровье названного брата моего отца? Успешны ли его дэла?

– Мой отец… и вся моя семья… погибли недавно, – чуть помешкав, с усилием проговорил Кирилл.

Дорги-хан отбросил нож, быстро провел ладонями по лицу:

– Кудай-ай… Да хранит тэбя вэликий пророк Иса! Как это случилос’?

– Мы делаем всё, чтобы в точности узнать о том, – ответил вместо Кирилла отец Варнава.

– Печал’ моего отца нэ пройдет, пока он нэ получит свою законную долю в справэдливом отмщении.

– Передай хану Менгиру, высокородный, что теперь мы будем помнить об этом особо.

Дорги-хан кивнул. Выпрямив спину и подчеркивая некоторые из своих слов короткими движениями ладони, проговорил:

– Закончу прэдыдущую мысл’. Роду Стэпного Барса и владэтэльному Менгир-хану предложили стат’ размэнной монэтой на чужом тайном торгу. Это бесчестье. Тот, кто его задумал, очень плохо понимает нравы и устои свободного стэпного народа. Большой Совэт Конязей и Высокий Стол Дорограда будут знат’ все, что видят глаза и слышат уши Менгир-хана – а им нэт числа.

– Дорги-хан оказывает честь служителям Божиим, посвящая их в замыслы и дела властителей земных, – заметил отец Варнава.

– Мнэ доводилось слышат’ о нэком Братстве Хранитэлэй. Почтэнный Варнава нэ должен подтверждат’ или опровергат’ мои слова. Однако я нэ думаю, что ошибаюс’, занимая слух его своими речами – дэти Барса имэют острые глаза.

– Слова владетельных в любом случае не падают в пустоту.

Хозяин повернулся и окунул кончики пальцев в поднесенную прислужником чашу с водой. Пропустив между пальцами волосы редкой бородки, вполголоса пробормотал несколько слов. Гости поднялись на ноги вслед за ним, отец Варнава прочитал благодарственную молитву.

– Мои воины будут сопровождат’ вас на пути ко двору конязя Стерха.

– Возносим хвалу высокородному Дорги за его заботу, однако Господь охранит служителей своих от превратностей пути.

Хозяин оценивающе окинул взглядом молчаливые фигуры монахов. Вежливо улыбнулся:

– Тогда призову Единого присоединит’ милост’ свою к милости вэликого пророка Исы – да будут благословэнны оба! Почтэнный Варнава, нэзадолго пэрэд вами мои дозоры замэтили около дэсятка конных ратников. Они двигалис’ стэпью по обэ стороны дороги на Бэлую Криницу.

– Княже, – попросил настоятель, – да и вы, братия, не примите за обиду, подождите меня у коней.

– Навэрное, нэ стоило мнэ говорит’ этого при молодом конязе, уважаемый Варнава, – тихо и полувопросительно произнес Дорги-хан, оставшись с настоятелем наедине. – От всэго сэрдца прошу простит’ мою оплошност’.

– Высокородный Дорги не должен приносить извинений – это были наши люди. Примечался ли в том же направлении кто-либо еще?

– Нэт, почтэнный Варнава.

Выслушав и высказав в ответ еще несколько вежливых и цветистых прощальных оборотов, хозяин поклонился и вернулся в шатер. Почти сразу же оттуда выбежал прислужник, вернувшись вскоре в сопровождении одного из десятников. А когда четверка всадников наконец пропала из виду, небольшой отряд полянских воинов дружно вскочил в седла.

* * *

– Что скажешь, брат Илия? – нарушил молчание отец Варнава, когда кони начали подниматься на очередой холм.

Губы келейника тронула скупая улыбка:

– Что-то уж очень усердно подчеркивал Дорги-хан, что и сам он, и отец его твердо держатся руки Великого Князя Дороградского.

– Полянин в спину не ударит, но и выгоды не упустит. Однако о верности своей напоминает частенько, некоей мзды ожидая. И не обязательно деньгами. Что поделаешь – есть в них и такое. О другом я: о тех кукловодах потаенных, коих почуял и Менгир-хан.

– Простите, отче, но думается, вы не столько ответа моего ждете, сколько вслух размышляете.

– Правда твоя, и ты такоже прости меня… – отец Варнава рассеянно засмотрелся вдаль. – Скажи-ка еще вот что, брат Илия: всем ли в мире по сердцу, что Славена – едина, а не разорвана в клочья княжьих уделов, как в былые времена? Или как Вольные Тарконы ныне.

– Так же, как и не всем по сердцу молодой, но уже единый Райх Германский.

– Разумеется. Кто же и когда радовался росту чужой мощи?

– Да, отче. Мне вполне понятна враждебность тех, кто извне, но когда ненавистники силы и могущества державы находятся в ней самой – этого я понять не могу. А ведь таковые есть и у нас, и у них – видимые и невидимые. Но Славене и Германскому Райху самим Богом предназначено быть друзьями добрыми ко взаимному благу, всё наше прошлое говорит о том.

– И это для кое-кого либо сон страшный, либо удар смертельный.

– Отче, да кто же поверит, что возможный союз будет озабочен лишь тем, чтобы стать угрозой иным землям?

Отец Варнава усмехнулся невесело:

– Молод ты еще, брат Илия. Поверят. Во-первых, так тоже случается – и нередко; а во-вторых, мастера уверения уже трудятся неустанно. Для меня же самое главное в том, что союз этот понесет угрозу не столько внешним недругам, сколько внутренним – многим, как ты говоришь, видимым и невидимым. И у нас, и у них. Тем, кто обладает силой, богатством, властью, но своим, иным разумением блага державного. И враз лишит их всего. Захочется ли им такого будущего для себя? Не думаю. Что станут делать тогда? А вот над этим уже думать надобно.

Брат Илия покивал сумрачно и немного задумчиво – отчасти словам отца Варнавы, отчасти каким-то своим мыслям.

– Отче, а что это за Братство Хранителей такое, о котором поминал Дорги-хан? – подал голос Кирилл.

– Неужто допрежь не слыхал?

– Ну… Сказывали люди, что есть-де во Славене нашей витязи бессмертные, незримые да никому не ведомые, что издревле некую святыню великую охраняют и верно ей служат. Только как по мне – это сказ и есть.

– Зато сколь размыслителен сей сказ – тó приметь!

– Но много ли правды в нем?

– Отца спрашивал?

– Вестимо. А он всякий раз смеялся в ответ да по голове трепал.

– Ну так подъезжай ко мне поближе – и я тебя по голове потреплю.

Кирилл покраснел.

– Не держи обиды, княже, – примирительно сказал отец Варнава. – На одни вопросы вскоре сам ответы сыщешь, на другие – со временем получишь, а иные, не взыщи, без ответов и останутся. Так уж эта жизнь устроена.

* * *

Золотисто-багряный от закатного солнца мост походил на огромный рубель, переброшенный с одного берега на другой. Сосновые бревна полнозвучными голосами отозвались под копытами. За мостом дорога тут же разбежалась на три стороны.

– Теперь куда, отче? – спросил брат Илия.

Отец Варнава обернулся назад, вытащил из переметной сумы бумажный свиток. Развернул, поискал глазами, щурясь и откинув голову. Найдя, зачитал вслух:

– А через Межень-реку будет мост добрый, за которым тут же – росстань о трех дорогах: шуя на Купалов Посад ведет, середняя – в Брашное, а десная – это именно та, что тебе, всечестный отче, и потребна. А в осьми стрелах далее по оной дороге рыбацкая деревенька Сорожка повстречается непременно. Еще до темна тебе ее достичь возможно будет, там же и заночевать, коль пожелаешь… Сколь дотошен-то князь Стерх, самый короткий путь описывая – спасибо ему! Получается, нам сюда.

Он скатал грамотку и махнул рукой направо.

Дорога нырнула в широкую полосу прибрежных зарослей черемухи вперемешку с сиренью, в скором времени стал слышен собачий лай. За поворотом неширокая речушка замедляла свой бег, раскидывалась вольготно, превращаясь в озеро. На ближнем пологом берегу его с лодками и мостками, припавшими к воде, за длинной лоскутной дерюжкой огородов теснился рядок изб и избушек. Дорога приблизилась к ним вплотную, перешла в дощатый настил. На громкий перестук копыт тут же охотно откликнулись новые собачьи голоса.

В крайней избе скрипнула дверь – оттуда выглянули, отпихивая друг дружку, двое мальчишек. Вслед за ними появился низкорослый щуплый хозяин дома. Укоризненно покачав головой, спровадил назад любопытных сыновей своих и принялся самолично с большим интересом обстоятельно разглядывать новых людей.

– Здравствовать тебе и домашним твоим, человече! – нарушил молчание отец Варнава.

– И вам, люди добрые!

– Не скажешь ли, кто в славной деревеньке вашей четверку путников мирных на ночлег к себе примет?

– Кто… Да хоть бы и я сам! Чего ж иных каких приискивать-то: добрый гость – дому честь. Сейчас я, сейчас…

Он проворно кинулся разводить в стороны невысокие вратницы, закричав через плечо:

– Даница! Даница! Радогощ нам гостей прислал, привечать готовься. Радко, Младен, ну-ка коней примите.

– Мир дому сему! – сказал настоятель, вступая в горницу и кланяясь дородной хозяйке. Та ответно зарделась, смущенно спрятала кисти рук под запон.

– Не стой столбом, стол накрывай, – строго наказал из-за спин гостей мужнин тенорок. Хозяйка всплеснула ладонями и с неожиданной легкостью запорхала от печи к столу.

– Брат Илия, сходи-ка к коням за гостинцами, – попросил отец Варнава.

* * *

– А нисколь вы нас и не стесните, – степенно ответствовал глава семейства, тщательно подбирая корочкой хлеба со дна и стенок плошки малейшие остатки ухи. – Старшие-то сыны мои – трое таковых у меня – еще вечор всяку солоницу, вяленку да копченю рыбну в Красные Глины на торжище повезли, за пяток дней им оборотиться – и то славно бы. На той половине вам Даница и постелет, а мы с меньшими нашими уж тут…

Кирилл закончил обирать хребет печеного судака, вытер губы и пальцы предложенным хозяйкою полотняным утиральником. Поколебавшись, обратился к отцу Варнаве:

– Можно ли мне перед сном к озеру прогуляться?

– Отчего ж нет?

– Тогда спасибо хозяевам за угощение знатное.

– Тебе, княже, во здравие доброе.

Следом за ним поднялся брат Иов.

Снаружи стрекот сверчков состязался в громкости с неумолкающим хохотом лягушек. Озерные запахи усилились вечерней прохладой.

Выйдя к берегу, Кирилл присел на корточки, опустил пальцы в воду. Звезды в озере затрепетали и запрыгали под рукой. Где-то за спиной голос инока напомнил негромко:

– Завтра вставать чуть свет, так что долго не сиди.

Кирилл кивнул, не оборачиваясь. Подобрал маленький овальный камешек, рассеянно бросил в отражение убывающего месяца. На мгновение почему-то показалось, что это была ягода шиповника.

«Видана…»

Кирилл вздохнул и попытался представить, как она сидит сейчас на поросшем травой бережке, оправив вокруг себя подол белого с алой оторочкой сарафана. Того самого, в котором он увидел ее в первый раз. Тоже смотрит на воду и думает о нем. Как и обещала… В левой стороне груди отозвалось непривычной сладкой болью. Он закрыл глаза, тихонько прошептал:

– Видана…

«Я слышу тебя, Ягдар!» – внятно прозвучало где-то рядом с его собственными мыслями.

На ней был не белый, а васильковый сарафан с вышитыми гладью цветами, переплетенными меж собою узорами из бисера. Она стояла на цыпочках, раскинув руки и подняв лицо к ночному небу.

Кирилл вскочил с корточек на затекшие ноги, пошатнулся, едва не свалившись в воду:

– О Господи… Видана, я тоже слышу тебя! И вижу – правда, вижу!

Видение вздрогнуло от его крика и пропало. Зеркало озера в черной зубчатой оправе редколесья равнодушно продолжало отражать звездное небо.

Он задышал глубоко и нечасто, пытаясь унять прыгающее сердце. Закрыв глаза, забормотал, как заклинание:

– Видана… Видана… Видана…

«Ягдар! Голосом со мной не говори – так слышать будешь хуже, а видеть меня и вовсе не сможешь. А я – тебя. Старайся только мысленно».

«Ага. Понял, Видана. Это правда ты?»

Она отозвалась своим колокольчиковым смехом:

«А ты кого ждал, Ягдар? Ну-ка, ну-ка признавайся!»

Тьма расступилась – и он опять увидел ее. Видана улыбнулась, не открывая глаз, помахала рукой: