Текст книги "Княжич, князь (СИ)"

Автор книги: Глеб Корин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Глава II

– Послушай, княжиче, нельзя еще, слишком рано – и десятого дня даже не минуло. Княжиче! Честное слово: вот сей же час отправлюсь к отцу настоятелю с извещением о преслушании твоем!

Кирилл досадливо отмахнулся, спустил другую ногу на пол и осторожно встал. Его тут же качнуло, бросило в пот, а утренний свет замерцал в глазах. Добрейший отец Паисий быстро подал для поддержки сухую, но крепкую ладонь, укоризненно покачал головой:

– В юности о здоровье не печетесь – в старости восплачете. Во двор?

– После. Тот дружинник по-прежнему в сознание не пришел?

– Еще нет. Навестить желаешь? В соседях он у тебя. Руку-то не забирай, княжиче, передо мною хорохориться излишне.

У бездвижно лежащего человека не спеленутой оказалась только левая сторона лица и рот. Обе руки и правая нога были взяты в лубки. Кирилл наклонился, опершись о край жесткого ложа, всмотрелся:

– Похоже, это десятник Залата… Да, он самый.

– Ходить и руками владеть сможет. О состоянии разума сейчас не скажу – кость на маковке пробита. А еще три ребра сломаны да глаза правого лишился. Это прочих рубленых да колотых проникающих ран не считая, – вполголоса сообщил отец Паисий и прикоснулся кончиками пальцев к желтому лбу в бисеринах испарины: – Жар спадает, слава Богу. Ночью каков был?

– Метался, как и допрежь, опять бредил, – так же негромко ответил послушник-сиделец. – Только перед восходом затих да уснул наконец.

– Малую ложечку настоя всякий раз подавай, как губами станет шевелить. Следи за этим сугубо. Бред его записываешь?

– Как благословили, отче Паисие. Иной раз просто еле-еле поспеваю.

– Продолжай с Божьей помощью. Записи эти мне потом покажешь.

– Отче, да там у меня местами такие каракули повыходили, что теперь, наверное, и сам не разберу!

– Ничего, вместе разберем: как говорится, одна голова – хорошо, а две…

– Значит, все-таки ослушался и встал, княжиче? – неожиданно прозвучало за спиной. Кирилл с лекарем обернулись, а сиделец резво подхватился на ноги и положил глубокий поясной поклон.

– Ну, если уж так случилось, тогда побеседуем во дворе, – неслышно появившийся в дверях отец Варнава подал знак следовать за собой. – И ты, отец Паисий, с нами побудь.

Под липами у крыльца были вкопаны несколько дубовых лавочек со спинками. Расположенные под главной фасадной стеной лечебницы ухоженные ряды кустов малины, черной и красной смородины подступали к ним вплотную с обеих сторон от входа.

Навесом ладони Кирилл прикрыл глаза от призабытого яркого солнца, с наслаждением вдохнул густо настоянного на лете воздуху. Огляделся. Слева и справа сквозь прорехи в буйной зелени деревьев проглядывали разновеликие выбеленные здания. Впереди угадывалась обширная плошадь, посреди которой возносились к небу пятикупольный шатровый храм с колокольней.

– Присаживайся, княжиче, присаживайся – уже достаточно побыл на ногах для первого раза-то, – сказал отец Варнава. – Значит, этот человек – десятник Залата?

– Да, отче.

– Хорошо знал его?

Кирилл подернул плечами:

– В лицо – около года, так что ли. Когда в дружине появился – не ведаю; наверное, еще раньше. Помнится, он с отцом на кюстенландских орденцов ходил. Сотник наш Деян-Андрей там его во десятники и поставил. В последнем бою меня знатно прикрывал – я теперь стал догадываться, что тайный отцовский наказ исполнял. Мечник отменнейший, завидую. Вот бы мне во ученики к нему…

– Отец Паисий, твоё суждение.

– Выздоравливает, отец игумен. В разум может и завтра прийти, и через месяц. Но вот насколько – еще не ясно. Главное скажу: на общую поправку движется. Прочее, как всегда, в руце Божией.

– А сей недомысленный да своенравный юнак?

– За две-три седмицы сможет начинать помаленьку в телесных занятиях упражняться.

– Что с памятью, княжиче, – вся ли вернулась?

– Ну… почти вся, отче. Правда, иные места по сей день словно черный полог застилает, как ни стараюсь.

– А стараться-то как раз и не надобно! – наставительно проговорил отец Паисий. – Все само по себе постепенно воротится. Тут излишнее умственное усилие неполезно.

– Полезным было бы, княжиче, епитимью на тебя наложить, – неодобрительно прибавил отец Варнава. – От отца твоего слыхал я частенько: «Не научишься повиноваться – не сумеешь повелевать». Не сказывал ли он тебе такого?

– Вестимо, сказывал. Это у него даже излюбленным было.

– Да вот только не в коня корм, как погляжу. Ты мне потребен будешь вскоре, причем здоровым да полным сил. Так что терпение ко всему имей – уразумел? Более повторять не стану и пастырским снисхождением не злоупотреблю, иные средства ведомы. До совершеннолетия-то сколько осталось, не напомнишь ли?

– Один год да два месяца… – нахохлившись, выдавил Кирилл.

– То есть, всего лишь через год с малым зрелые мужи тебя за равного почитать должны. За равного! – поднял палец отец Варнава. – На досуге поразмышляй над этим хорошенько. А сейчас глаза подними да ко мне оборотись, яви милость. Итак. Завтра с утра благословляю заниматься с отцом Паисием. Со всем возможным прилежанием. И да не восприми ни в коем случае занятия сии за детские забавы! – слегка возвысил он голос. – Теперь ступай, княжиче, отдыхай да сил набирайся. А мы еще на солнышке погреемся.

Кирилл вздохнул и направился назад, в сумрачную прохладу больничных келий. Его проводили две пары внимательных глаз. Когда входная дверь захлопнулась за ним, отец Варнава поднял лицо к небесной синеве без единого облачка – то ли прищурившись, то ли нахмурившись при этом:

– Я тут давеча чтением познавательным озаботился, дабы разобраться кое в чем. Ну и чтобы речи твои ученые понимать хоть изредка, и словцо умное к месту ввернуть… – он легонько толкнул локтем отца Паисия.

– Вверни, яви милость.

– Попозже непременно. Кто-то древние знания о мозге, разуме и душе человечьей воедино сводит. Да и новые, сдается мне, умножает усердно. Вместе с опытом странным. И пока преуспевает в этом больше нас.

– Да, похоже на то. Ничего, наверстаем. Я так разумею, отец игумен, что княжича вести мне предстоит. Белый Ворон отказался?

– Он полагает, что сейчас и в ближайшем времени ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его увидели рядом. А потом, тебе же известно традиционное Вороново: «Позже и я помогу».

– Увидели рядом? – переспросил задумчиво отец Паисий. – Даже так обстоит дело… Впрочем, он, как всегда, ведает, о чем говорит. Но что может дать одаренному бездарь?

– Бездарь, значит. Ну-ну. Знаешь, добрый садовник яблоки с грушами тоже не от собственной сути производит, он всего лишь землю возделывает да за деревьями ухаживает. А познаниями своими о глубинах естества человечьего и умениями в чужих умах порядок наводить ты любого одаренного за пояс заткнешь.

– Правда твоя, отец игумен. Я и опоясываюсь-то единственно для того, чтобы было куда даровитых затыкать.

Оба как-то невесело хмыкнули.

– Гостей-то когда ожидать? – спросил после короткого молчания лекарь.

– К Троице, мыслю, уж во Лемеше у Димитрия соберутся. Да на дорогу от него к нам еще около пяти дней положим. Итого почти три седмицы выходит.

* * *

Двое послушников-подмастерьев из столярной мастерской осторожно втащили в келию что-то вроде наспех сколоченного широкого дверного полотна с прибитыми к нижнему торцу короткими брусками. Отгородили им угол у окна, направляемые и руководимые отцом Паисием. Деловито постучали там и тут молотками, подергали поочередно, проверяя творение рук своих на устойчивость. Результатами проведенных испытаний, судя по всему, вполне удовлетворились.

Кирилл наблюдал за их деятельностью с постепенно угасающим любопытством.

– Отменно, всё просто отменно! Спаси Господи, голубчики! – нетерпеливо подытожил лекарь и помахал рукой, отпуская мастеровых братий восвояси. Утащив за возведенную перегородку вначале высокий поставец, а затем принесенный с собою кожаный мешок, принялся там невидимо и обстоятельно шуршать, позвякивать да побрякивать.

Сидя на своей кровати, истомившийся в ожидании Кирилл потянулся до смачной дрожи. Громко, с подвыванием, зевнул, раздирая рот и выбивая слезы из глаз.

– Не выспался? – откликнулся отец Паисий, продолжая извлекать из предметов всевозможные звуки.

– Мудрено не выспаться, – лениво протянул Кирилл. – Вторую седмицу только в том и упражняюсь.

– Ага, это ты просто подгоняешь меня таким макаром. Ну всё, всё уж – окончились твои мучения.

Лекарь появился наружу, не глядя подтянул к себе столец. Сел напротив, проговорив немедленно и неожиданно:

– Матери, княжиче, могут ведать, что где-то далеко с их детьми беда приключилась – приходилось ли слыхать о таком?

– Вестимо, отче.

– Как думаешь, каким образом дознаются?

– Каким образом… Наверное, чувствуют просто. На то они и матери.

– О! Чувствуют! Хорошо начал, в правильном направлении соображаешь. А как?

– Родная кровь, говорят.

– Ну ладно. А случалось ли тебе с кем-нибудь вдруг одни и те же слова произнести?

– Да сколько раз. А то еще: идешь по улице и только о каком-то человеке подумаешь, а он уж – вот, навстречу идет.

– Опять хорошо мыслишь. Но только где же тут упомянутая тобою родная кровь?

– Может, сами и ответите, отче? У вас вон и знаний всяческих, и мудрости в достатке, а вы со мною в какие-то загадки играете.

Отец Паисий покачал головой:

– Если я от мудрости да знаний своих стану давать готовые ответы, то разум твой так и не научится самому себе вопросы задавать. А теперь вот что скажи: сколько ступенек перед нашим крыльцом?

Кирилл удивился очередному скачку лекаревой мысли:

– Как-то сразу и не вспоминается, отче. Шесть, что ли?

– Что ли. Хм. А что за узор на чашке твоей? Не гляди сейчас!

– Там это… Ага, вот: поясок крестчатый с лозою виноградною да надпись вязью.

– Что именно написано?

– Не вчитывался. Я из чашки просто пью – и всё тут.

– А листья в какую сторону повернуты?

– Не примечал, нужды никакой в том не было.

– Другое приметь: по ступеням тем ты уже не единожды сошел да поднялся. Пять их. Из чашки же и вовсе по нескольку раз в день пьешь. Надпись на ней: «Пей в меру», а листочки вправо повернуты. Теперь понимаешь, что смотреть и видеть (отец Паисий как-то по-особому выделил голосом эти два действия) – не одно и то же?

– Да вроде бы начинаю понимать. А в чем же тут закавыка?

– Опять-таки в разуме нашем, княжиче. Если он, скажем так, не решит, не прикажет увидеть, глаза на многое словно слепыми остаются. Хоть и глядеть не прекращают. Любопытно получается – верно? Пойдем далее. Помнишь ли ты какую-нибудь вещь из прошлого столь же ясно, словно она и сейчас пред тобою?

– А то! Четыре лета мне исполнилось – дядька мой Домаш с ярмарки игрушку мне привез: мужик с медведем верхом на бревне сидят напротив друг дружки. Плашечку снизу двигаешь, а они поочередно топориками по бревну тюкают: тюк-тюк, тюк-тюк… Забавно! Помнится, мужик был красной краской выкрашен, а медведь – синей. И сильно меня занимало: отчего именно так? А еще помню, как впервые увидел в родительском иконном углу образ с главою Иоанна Крестителя на блюде – ох и страшно-то до чего сделалось! И частенько мерещилось потом, что глава эта отрубленная из-под опущенных век наблюдает за мною внимательно да думает о чем-то своем. А мне всё дознаться хотелось: ну о чем же именно? Вот как сейчас вижу ее: власы кудреватые по златому блюду раскинуты, брови страдальческие да будто свечение неяркое в уголках глаз.

– О! Стало быть, и сам уже примечал не раз, что это такое: отпечаток от увиденного в твоем разуме. И что начинает происходить в этом самом разуме с вещами, в суть которых ты желал проникнуть. Желать-то желал, но только пока не задумывался о том всерьез. Основательно! Так вот теперь с Божьей да моею помощью и начнешь.

Отец Паисий повернулся и ткнул пальцем в сторону таинственной перегородки:

– Там на поставце предметы разнообразные. Попробуй-ка назвать, какие именно.

– Наугад, что ли?

– Для начала можно и так. Только опять приметь: даже при всякой попытке просто угадать внутренний взор наш – что твой, что мой – тут же начинает представлять себе некие смутные предположительные образы, как будто разглядеть нечто пытается. Правильно говорю?

– Ну… Похоже на то.

– Вот ты и попробуй помаленьку да полегоньку не столько угадать, сколько разглядеть. Как бы узреть внутренними очами. Узреть! Разумеешь?

– Стараюсь уразуметь. А поближе подойти можно?

– Милости просим. Только доски-то меж собою сколочены на совесть и щелей нет – как я и заказывал.

– Да уже и сам вижу. Не буду вставать, пожалуй.

– И то верно, – согласился отец Паисий. – Зачем ноги попусту утруждать, коль схитрить заведомо не получится? Итак?

Кирилл сморщился и завел к потолку глаза, прикидывая, какие вещи могли оказаться в пределах доступности обычного монастырского лекаря, да что из них способно было издавать услышанные им звуки:

– Ну… Вижу вроде как некую утварь стеклодувную для лабораториума. Потом это… М-м-м… Керамическую ступку или плошку, что ли… Еще то ли ланцет, то ли ножницы. А может, и то, и другое… Сосудец малый для зелья… Э-э-э… Деревяшку или кость какую-то…

– Довольно. Не видишь ты ничего – просто гадаешь. Хотя гадаешь, надо сказать, достаточно неглупо.

– Как говорится, чем богаты, – пробурчал Кирилл.

Отец Паисий хмыкнул:

– Вот как раз этим-то ты, голубчик мой, богат настолько, что сейчас даже и вообразить себе не сможешь. Не любопытствуй, оставь – все равно пока ничего пояснять не стану. Лучше попытайся еще разок. С Богом.

Вторая попытка привела примерно к тем же результатам. А за нею и третья, и четвертая.

Отец Паисий задумчиво потеребил кончик длинного тонкого носа, пробормотав:

– Либо так еще слишком рано, либо это вообще не твое… – и предложил в полный голос:

– Тогда давай-ка, княжиче, вместо предметных образов попробуем мысленные.

Кирилл ничего не понял, однако покладисто кивнул.

– Случалось ли тебе, глядя на какого-то человека, помышлять: а хорошо бы узнать, о чем он в это мгновение думает?

– Вестимо! Иной раз до того любопытно бывает, что вот так и хочется прямо в голову к нему забраться! Э-э-э… Малость кривовато я выразился, отче, вы уж простите.

– Не за что прощения просить. Наоборот, это ты, чадо, нечаянно в самую что ни на есть суть попал. Так вот: я сейчас опять от тебя схоронюсь, там возьму в руки какую-нибудь из вещей да стану усердно глядеть на нее. А ты попробуй узреть мои мысли о ней – ее саму, стало быть, но уже чрез меня. В голову мою влезь, как сам же верно и сказал. Добро?

– Ага.

Лекарь скрылся за перегородкой. Загадочно издав оттуда несколько стеклянных и металлических звуков, распорядился:

– С Богом, княжиче!

Для чего-то хорошенько откашлявшись, Кирилл сосредоточенно уставился в пол перед собою. Эта позиция нисколько не помогла и он перевел взгляд на потолок. Там ему, как оказалось в итоге, тоже ничего не открылось. Раздраженно поерзав, решил зажмуриться. Замер, проговорил неуверенно:

– Отче, а мне отчего-то вдруг стал видеться клубочек ниток. Белых, льняных…

Отец Паисий немедленно выбрался из своего закутка, держа что-то за спиной. С некоторым напряжением в голосе поинтересовался:

– А почему ты сказал «отчего-то»?

– Ну… Звуки-то совсем иными были. Какими-то неподходящими, что ли.

– Неподходящими к этому? – он вытащил руку из-за спины и на открытой ладони с ликованием явил Кириллу небольшой, с грецкий орех, клубочек ниток. Белых, льняных. Не сдержавшись, завопил во весь голос:

– Молодец! Получилось!

И бросился обнимать да хлопать по спине оторопелого, явно сбитого с толку Кирилла. Едва ли не схватив его в охапку, азартно потащил за перегородку:

– Погляди-ка сюда.

На поставце находились карманный молитвослов в сафьяновом переплете, огарок свечи, яблоко и гусиное перо. С какой-то чинной торжественностью лекарь вернул туда же нитяный клубочек и поманил пальцем:

– А теперь взгляни сюда…

Он раскрыл пошире кожаный мешок, в котором Кирилл успел приметить амальфийский стилет, синюю пузатую склянку с рельефным изображением на боку, изящные щипцы странноватой формы и непонятного назначения, бронзовую женскую фигурку, крохотную эмалевую шкатулочку, изукрашенный воловий рог, превращенный в какой-то сосуд, и множество полузнакомых частей прочих не очень ожидаемых предметов.

– При помощи всего этого я, как ты разумеешь, и производил все услышанные тобою звуки. Догадаешься, с какой целью?

– С толку меня сбивать?

– И зачем? – удивился лекарь. – Нет, чадо. Подстегивая да пришпоривая воображение, я тормошил и пробуждал от спячки твой разум.

– Так ведь это самое воображение мне только мешало, отче! – удивился в свою очередь Кирилл.

– А мне, я думаю, всё же несколько виднее, когда оно мешает, а когда вдруг начинает помогать. Каким бы странным это тебе ни казалось. Пояснять ничего не стану – уж не прими того за обиду.

– Вот как. Сказать по правде, ровным счетом ничего не понял, ну да ладно. Отче, а давайте еще разок-другой в эту игру сыграем! Что-то разохотили вы меня не на шутку.

– Еще, говоришь? Ну-ка придвинься поближе да в глаза мне взгляни…

Присмотревшись цепко, отец Паисий неожиданно чувствительно ущипнул Кирилла за бок. Не обращая ни малейшего внимания на его ойканье и не отводя взгляда, удовлетворенно угукнул. С отработанной врачебной непреклонностью произнес:

– Нет. На сегодня – всё. Теперь ложись, отдыхай. Я сейчас с братом Лукою пришлю кое-что – выпьешь непременно, причем до дна. Хитрить не вздумай, проверю. До завтра, княжиче!

* * *

– А куда ж это перегородка подевалась, отче? – тут же полюбопытствовал Кирилл у едва успевшего войти лекаря. – Утром проснулся, а ее уж нет. Лука говорит, братия еще вчера разобрали, когда я уснул. И ведь не слышал ну просто ничегошеньки – вот дивно-то!

– Если не слышал, значит, просьбу мою исполнил и питье принесенное выпил – хвалю за послушание. А я, понимаешь, на сегодня всё несколько по-другому задумал, стало быть перегородка больше не понадобится. Скорее, даже мешать станет: мне теперь твое лицо желательно будет видеть постоянно, а сидеть там да выглядывать раз за разом – это, знаешь ли… Ну, не занимался я доселе с подобными тебе, так что откуда же было ведать заранее, как именно да сколь быстро у нас дела пойдут? Согласен?

– Ага! – охотно подтвердил Кирилл и, приметив в многословных лекаревых пояснениях порядочную долю смущения, обронил с большим сожалением:

– Но ведь какая славная перегородочка была: и крепенькая такая, и добротненькая! И задумана-то мудро, и исполнена-то на совесть! Ей бы стоять и стоять, а…

– State! – гаркнул внезапно, совершенно переменившись в голосе и лице, отец Паисий. Кирилл не понял окрика на незнакомом языке, однако мгновенно умолк и невольно вытянулся в струнку. Лекарь похлопал его по плечу, снисходительно и полупонятно завершив уже своим привычным голосом:

– Movemini, nobilis Cyrillus, movemini… Вот это совсем другое дело. Итак, движемся далее. Я сейчас возьму книгу, лист бумаги да расположусь вон там, у окошка. И стану поочередно рисовать разные вещи. Простые ли, сложные ли – не скажу. Ты же лучше не сиди, приляг. Да: и глаза закрой, яви милость. Я не подглядывания твоего опасаюсь, а приметил в прошлый раз, что помогает это тебе изрядно. И попробуй узреть, что именно я изобразил. Представляй же себе при этом не то, что будет на бумаге, а в разум мой всматривайся, как и вчера. В разум! Уяснил задачу?

Кирилл кивнул и завозился на своей постели, устраиваясь поудобнее. Загородившись под окном раскрытой на коленях книгой, отец Паисий зашуршал, заскрипел пером:

– Что я нарисовал? Глаз по-прежнему не открывай.

– Клобук настоятельский? – предположил Кирилл с убедительно простодушным видом.

Лекарь вздохнул:

– Клобук настоятельский, гляди, как бы и сам не надел о преклонных годах. Ох не зарекайся ни от чего, особенно смолоду! Всё, всё уж, довольно отвлекаться. Попробуем сызнова… Это что?

– Блюдо с пирогами. Причем, пироги-то – все как на подбор: с мясцом рубленым, лучком, чесночком да мóдьорской паприкой толченой. И как вы, отче, догадались, что я именно такие оченно даже уважаю?

– По пирогам с мясцом соскучился, значит. Ладно… А это?

– Ну… Вроде как конь гнедой. Чем-то на моего былого Медведка похож. Ой, нет! Ошибочка вышла, отче: ни капельки не похож. Что – неужели опять не угадал? Да не может быть того!

– Добро… – терпеливо отозвался на очередную каверзу отец Паисий. – Вижу, настроение у тебя нынче шаловливое – наверное, от успеха вчерашнего. Но посоветовал бы на этом и остановиться. Кстати, не напомнишь ли мне, что там отец настоятель о детских забавах-то говорил? Вот и хорошо. Тогда продолжаем. А это?

Похоже, Кирилл вдруг и в самом деле что-то увидел. Потому что он мгновенно перестал ухмыляться, открыл глаза и сбросил ноги на пол:

– Ух ты… Отче, что это было?

– Откуда же мне знать, что там произошло в твоей голове? О том ты сказать должен.

– Да я не успел разглядеть толком, оно как-то промелькнуло пред внутренним взором – и всё.

– Ну так не спеши, а разгляди. Толком-то. Закрой глаза, продышись глубоко, дух приведи в равновесие.

– Ага… Честное слово, опять вижу нечто, вижу! Оно такое… Круглое какое-то.

– Так ведь круг и есть. Вот теперь молодец! Только радоваться не спеши, радость прочь гони – она воображение разжигает. А сейчас уже тебе воображать не надобно, следует только зреть. Успокоился? Значит, движемся дальше… Это что?

– Кажется, трехугольник. Угадал?

– Да не угадал ты, а увидел – разница огромная. Впредь изволь выражаться точнее. Опять молодец… А это что такое?

– Э… На столец кривоногий смахивает. Верно?

– Верно. Только отчего ж кривоногий-то? По-моему, очень даже неплохой столец у меня получился… А это?

– Помело?

– Хм… Ну пожалуй, можно и так назвать. Как ни странно, очень похоже, да… Вообще-то я дерево изображал. Добро, попробуем что-нибудь попроще… Что на это скажешь?

– Домик. Дети малые его так рисуют.

– Это для того, чтобы тебе увидеть и понять легче было.

– Вестимо дело. Неужто я могу допустить даже помысел, что вы просто рисовать не умеете! Отче, а можно спросить: что это за вещи такие любопытные были вчера в том мешочке вашем?

– Забыл или не все разглядел? – с давешними простодушными интонациями Кирилла уточнил отец Паисий и охотно принялся перечислять:

– Фляжка из синего вавилонского стекла, амальфийский мизерикорд, серебряные щипчики для завивки волос, инкрустированная роговая пороховница, оптическая трубка, походная форма для литья мушкетных пуль, фигурка древлегреческой богини Артемиды, табакерка с эмалевыми сценками верховой охоты на вепря, медный оберег с конской сбруи… А что?

– Э… Да помню я, помню. И разумею, понятное дело, что любят люди хранить разные безделицы из своего прошлого. Но только эти ваши как-то не очень… приличествуют, что ли, лекарю монастырскому. Уж простите, отче.

– Во как! А что же, по-твоему, приличествует хранить монастырскому лекарю? Отроческие скляночки с мазями для синяков и ссадин да особо памятные сосудцы со средствами от поноса?

Кирилл смутился.

– Ладно, ладно. Расскажу как-нибудь потом. Теперь же не занимай свою голову ни этим, ни чем-либо другим – отдыхай, одним словом.

– Да покамест не от чего отдыхать, отче: я еще толком и утомиться-то не успел!

– А вот об этом, знаешь ли, только мне одному судить. Не возражаешь?

* * *

– Грамоту, конечно же, знаешь хорошо… – полуутвердительно осведомился отец Паисий, пошелестев страницами и поднимая глаза. – Не так ли?

– Ну это уж как на чей суд, отче! – с подчеркнутым равнодушием отозвался Кирилл.

– Да не топорщись ты, чадо, – в моем вопросе не было ни малейшего подвоха. Просто сегодня мы с тобою азбукою займемся. Для начала. Только нынче я буквы писать не стану, а какую-то из них пальцем в книге отмечу и мысленно представлю. А ты, как и прежде, узри ее образ очами разума да вслух назови. Добро?

– Нет, отче. То «Рцы».

– Прости, не понял.

– Я говорю: эта буква – не «Добро», вы свой указательный палец на «Рцы» держите. Туда же и глянули рассеянно.

– А… Ну да, и в самом деле… Ишь ты, прыткий какой! Сказать по правде, не ожидал столь быстро, не ожидал. Я ведь только собирался как следу… Так. Тогда вот что: азбуку, пожалуй, отложим да сразу же попробуем почитать что-либо связное. Скажем, отсюда… Готов ли?

– Да. Э… Блажен… муж… иже… не иде… на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе, но в законе Господни воля eго…

– Довольно, довольно! Хитер ты, княжиче: вначале и впрямь зрел честно, а далее слукавствовал да по памяти и пошел.

– Вот уж провины моей! Да кто ж из крещеных Псалтири наизусть-то не учивал? Зачитайте что-нибудь другое, чего заведомо не знаю.

– Боле не надобно, с этим и без того всё уже понятно.

Отец Паисий захлопнул книгу и окинул Кирилла оценивающим взглядом:

– Скажи-ка лучше, каким иноземным языкам обучен?

– Греческий знаю не худо. По-германски хорошо разумею, говорю и читаю, писать горазд малость похуже. Э… Ну разве что самую-самую малость.

– Латину?

– Нет.

– Синский?

– Нет. Такоже не обучен картарскому, свейскому, волошскому, магрибскому, харитскому. Пожалуй, худо-бедно смог бы по-тарконски, ибо он от славенского мало чем…

– Те-те-те! Опять ретивое взыграло – еще и распетушился-то как, ты только погляди! А побудь-ка, княжиче, некоторое время без меня – я в книжницу сбегаю. Вот ведь дурья голова стариковская: нет чтобы загодя-то…

Уже на ходу отец Паисий бросил обе книги на поставец в изголовии, последние слова его донеслись из-за двери.

Кирилл потянулся за лекаревой азбукой, от скуки ожидания принялся листать ее. Убедившись, что ни затейливо изукрашенных буквиц, ни занятных картинок – как в той, что была в его раннем детстве – в ней нет, соскучился еще больше. Встал, подвигал плечами, разминаясь, и подошел к открытому окну. Из густых кустов малины вынырнуло любопытное лицо брата Луки:

– Эй, брате-княжиче!

– Чего тебе?

– Не поведаешь ли, куда это отец Паисий вдруг так припустил?

Кирилл задумался. Взмахами ладони приманив сидельца поближе, внимательно огляделся из окошка по сторонам и решился:

– Так и быть, расскажу. Но только чур: о том больше никому. Обещаешь?

– Ага! – выдохнул брат Лука, загораясь жадным нетерпением.

– Вишь ли, тут у меня с ним спор случился по поводу некоторых его снадобий: он сказал, что имеет средь них такой чудодейственный эликсир, который может до преклонных лет сохранить молодую резвость ног.

– Ага…

– Ну а я сомнение выразил: дескать, если этакое дивное зелье и в самом деле существует, почто ж тогда, говорю, старцы по-прежнему с клюками ковыляют еле-еле? Как-то не приходилось мне видеть, чтобы они, скажем, во скороходах служили.

– Ага…

– А он мне говорит: не веришь, значит? Тогда давай побьемся об заклад – да хоть бы и на цельный егорий золотой! – что я трижды вокруг собора успею обежать и вернуться, пока ты Символ Веры единожды прочтешь.

– Ух ты! Он у нас, знаешь ли, такой, это да… Погоди, погоди! Так чего же тогда ты не читаешь, а со мною речи ведешь?

– Э… Да ведь ты первым эти самые речи завел-то и сбил меня с панталыку! Вот уж не везет так не везет… Ну и что теперь прикажешь делать? Начинать поздно, всё равно не успею никак. О! А вон и отец Паисий – возвращается уж. Эх, плакал мой заклад, жалость-то какая! Ведь цельный егорий…

– Так вы, отче, еще и с книгами в руках вокруг собора-то! – восхитился брат Лука. – Вот это да! И княжича знатно посрамили, и заклад выиграли – стало быть, полная ваша победа выходит!

Запыхавшийся лекарь с подозрением покосился на Кирилла, затем на восторженного сидельца:

– Всё понятно. А ты чего тут?

– Так я это… малинки малость присобрать, вы же сами благословили давеча.

– Ну и где ж малинка-то? – постным голосом вопросил отец Паисий, кивая на пустой туесок в его руках. – Потребил небось? И правильно: малинка – она для укрепления здоровья ягода исключительно пользительная. Следовательно, теперь тебе – с укрепленным-то здоровьем! – тяжелые послушания в самый раз будут. Ась?

Лука заполошно исчез среди кустов.

– А ты, княжиче, всё проказничаешь, всё не угомонишься никак, – кротко заметил отец Паисий, опуская стопку книг на поставец. – Тогда вот епитимья тебе, она же упражнение доброе: от сего дня по полному часу утром и вечером будешь пребывать в уединении да тишине с закрытыми очами. Сидя ли, лёжа ли – твое дело. Хочешь – размышляй о чем-то существенном, хочешь – вирши слагай в уме или просто мечтай. После же, взявши бумагу, перо да чернилы, опишешь со тщанием все свои помыслы, желательно даже случайные и мимолетные, да мне предоставишь. Поначалу так, а там видно будет.

– Простите, отче.

– Бог простит. Уразумей однако: то не только за шутки, что над стариком шутишь, а для вящей пользы тебе же, дураку. Теперь к делу вернемся: опять ложись да глаза закрывай. Из греческого немного почитаем. Я начинаю, сосредоточься.

– Эвлоимени… и василиа… ту Патрос ке ту Иу… ке ту Агиу Пневматос… нин ке аи ке ис ту эонас… тон эонон, – старательно проговорил Кирилл.

– Верно. По-славенски истолкуешь?

– Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Из Литургии это.

– Добро. Теперь отсюда попробуем, внимай.

– Иц… х… Ага, это «ихь» получается. Хор… те… Хёртэ! Эс бе… рицх… Эс бэрихьтэн!

– Ты же сказывал, что германский хорошо разумеешь! – удивился отец Паисий. – Маленько прихвастнул, что ли?

Кирилл соскочил с постели и протянул руку:

– Книгу можно? Где оно, где оно… Ага, вот: «Ich hörte es berichten, daß sich Herausforderer einzeln begegneten: Hildebrand und Hadubrand…» Сие значит: «Я слыхал, как сказывали, что встретились в поединке, бросивши друг другу вызов, Хильдебранд и Хадубранд». Вот так. Отче, вы греческий знаете?

– Вестимо дело.

– А германский?

– Не сподобился.

– Стало быть, греческие слова для вас осмысленны, как и для меня. То есть, вы их в уме сразу переводите. В германских же словах непонимания полны и только буквы знакомые различаете – и я чрез вас вынужденно то же самое проделываю.

– Ах вот оно как! А ведь верно, верно… – лекарь призадумался. – Но с другой стороны получается, что те языки, которыми не владеешь ты, но владею я, чрез меня тебе понятными могут оказаться. Да нет: даже и должны! Допустим, это будет латина. Ну-ко, ну-ко попробуем…

– Конкордиа… парвэ рэс крескунт… дискордиа максимэ дилабунтур… Что и вы, а чрез вас и я разумеем так: при согласии и малые дела возрастают, при раздорах же и великие рушатся.

– Отменно, просто отменно! Добро. С этим мы такоже всё разъяснили, – отец Паисий удовлетворенно хлопнул ладонью по книге и подался вперед: – А сейчас зри мне в глаза и проговаривай вслух то, о чем я мыслить стану. Давай!

– Ага… Возьми новый горнец с узким горлом… и насыпли в него десять драм яблонной коры… Потом натолки пять драм чернильных орешков…