Текст книги "Княжич, князь (СИ)"

Автор книги: Глеб Корин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– Подавимся! – успел ввернуть отец Власий.

– Что-то вроде того, – согласился отец Варнава. – Теперь же займемся нашим дивным витязем. Он отчего-то решил, что призваны вы мною сугубо для общего совета по определению его дальнейшей судьбы. Разубеждать не вижу смысла, меня такое объяснение весьма устраивает. Спящим вы его видели мельком, мастер Георгий осмотрел более внимательно. А сейчас все познакомитесь, так сказать, вживую. Приглядитесь.

– Приценитесь! – опять не удержался отец Власий.

– Вполне допустимое толкование, – снова не стал возражать настоятель. – Брат Илия! – позвал он, повысив голос. Когда рослая фигура келейника неслышно возникла в дверях, продолжил: – Распорядись, чтобы князя нашего уже вызволяли из заточения. Пускай сюда следует.

* * *

Кирилл сделал вид, что дочитал до какого-то места и только потом с недовольством поднял глаза.

– Что, княже, – поинтересовался брат Иов, – славное чтение?

– Да вот увлекся, знаешь ли.

Повернув книгу к себе, инок открыл титульный лист: «Рачительный Огородник. Как надлежит сушить, закладывать и хранить навоз, а такоже Иные Доброполезные Наставления по оному делу, собранные смиренным монахом Клеопою к вящей пользе единомысленных братий».

– Еще бы не увлечься. Огорчительно отрывать тебя, но нам пора.

– К гостям на смотрины, я так разумею?

– Да. Книгу с собою можешь забрать – ведь жаль будет недочитанного.

* * *

Кирилл переступил с ноги на ногу. Прежде, в ожидании этой встречи, он частенько прикидывал на разные лады: что должен будет почувствовать в присутствии загадочных «давних добрых друзей» отца Варнавы, как желательно выглядеть при этом ему самому, как лучше отвечать на возможные вопросы и тому подобное. На самом же деле в душе да и просто внутри – в мыслях, ощущениях – вдруг не обнаружилось ровным счетом ничего. Ничегошеньки. Он просто стоял и смотрел на тех, кто сидел и смотрел на него.

«Забавно…» – отстраненно и равнодушно проплыло в голове.

Кирилл опять переменил опорную ногу и перевел взгляд за окно. Огромная еловая лапа приветливо помахала ему снаружи.

Отец Власий прокашлялся – протяжно и как-то вопросительно. Белый Ворон подался в сторону отца Варнавы, что-то неслышно проговорил. Кивнув ему, настоятель попросил:

– Димитрие, начинай ты, яви милость.

Тот угукнул, задвигался мешкотно. Повозил ногами, то ли желая их вытянуть, то ли подобрать под себя, но все-таки оставил в прежнем положении. Типичным голосом строгого, но справедливого дедушки спросил:

– Дальше-то как жизнь свою мыслишь, княже?

Кирилл привычно пожал плечами:

– Сюда меня отец отправил незадолго до смерти. Значит, первым делом я некую волю его исполнить должен непременно. Как последнюю. Она, предполагаю, хотя бы отчасти оглашена в том самом письме, что было со мною. И это, и то, что сверх того – о том уже от вас надеялся услышать, отцы всечестные. Ну, как-то так для начала.

– Мгм… Ответ внятен, изложен складно и разумно. Такоже и у меня для начала – покамест всё. Теперь других послушаем.

– До совершеннолетия твоего Великий Князь опекунство учинить должен, – подал голос отец Варнава. – Пожелаешь ли назвать кого по имени?

– На волю Государеву положусь.

– До выхода указа его за вотчиною приглядывать дал согласие князь Единец, сосед ваш с восходной стороны.

– Ага, знаю о нем. Да пусть он и будет.

– На княжение собираешься вступать или иную службу Великому Князю нашему изберешь? – спросил Димитрий.

– Ну… По всему, надобно бы на княжение. Боле ведь некому, один я остался. Да и вотчина-то родовая, считая меня – шесть поколений уже. Но сейчас… Сейчас сказать не могу, чего мне на самом деле хочется.

– Разумею.

– А в любом случае как мыслишь сие? – прищурив глаза и будто бы ввинтив в Кирилла узловатый указательный палец, подключился отец Власий. – Ведь ни опыта у тебя ни в чем нет, ни умения. Стало быть, чужим разумом да советом поначалу жить придется. И может статься так, что не только поначалу, а много подольше. Хватит ли терпения? Характерец твой я разглядел уж, неплох он в основе своей. Но найдешь ли узду крепкую на гневливость да гордыню свою?

Кириллу вспомнились некоторые беседы с отцом. Вернее, не столько беседы, сколько вразумляющие монологи, иногда очень долгие и вызывающие чувство невероятной тоски. С давно отработанным навыком он послушливо опустил голову и принялся внимательно изучать отличительные особенности половиц под ногами.

– Княжье служение великого терпения и смирения требует, – продолжал каверзно многословить отец Власий. Палец его при этом совершал сложные движения, долженствующие подчеркивать особую значимость некоторых слов. – О смирении же сугубо памятовать следует, ибо оное есть первейшая заповедь не токмо для князя, а для всякого доброго христианина, в каком бы звании он не пребывал.

Неожиданно для себя Кирилл вдруг зевнул, быстро и смущенно прикрывшись ладонью.

– Простите, отцы всечестные – как-то нечаянно получилось. Честное слово, нечаянно!

Маленький архимандрит растерянно опустил палец и пожевал губами.

– Значит так, княже, – поспешно сказал отец Варнава. – Для начала школа тебя ждет. Не обычная монастырская, а несколько иная. Впрочем, увидишь сам. Занятия в ней осенью начнутся. Всё остальное – своим чередом.

– Понятно, отче. Но ежели так, то можно ли мне будет съездить в Гуров? Успею же запросто.

Настоятель слегка изменился в лице:

– Княже, мы ведь уже говорили о том. Новых известий оттуда пока нет, а будут – осведомлю непременно. Как я разумею, ты там некое дознание свое мыслишь учинить.

Отец Власий тем временем опустил веки и замер.

– Да нет, отче, – искренне уверил Кирилл. – Правда. Могилам хочу поклониться да службу поминальную отстоять. Ну а просто с людьми побеседовать, расспросить о том о сем разве не вправе я?

– В полном праве, – с едва приметной неохотой согласился отец Варнава. – Добро, отправишься с братом Иовом. В свой срок.

– А когда именно?

– Пока затрудняюсь сказать точно, иных насущных забот поднакопилось. Немного потерпи, княже.

Маленький архимандрит открыл глаза и снова оживился:

– Да уж! Молодость терпения не взыскует, ей – чтобы вдруг да побыстрее. Поэтому стоит она сейчас у врат обители в девичьем обличии да привратника едва за бороду не хватает: дескать, а подать мне сюда князя Ягдара! Сей же час! Хе-хе…

– Отец Власий, – неодобрительно отозвался Димитрий. – За сообщение спасибо, но меру-то знай.

Половицы как будто покачнулись под ногами Кирилла.

– Отцы всечестные… – начал он, стараясь обуздать голос и унять заметавшееся в непривычно тесной груди сердце.

А отец Власий продолжал балясничать:

– Скоропоспешное же да неразмыслительное устремление к юным девам чревато бывает многими…

Повысив голос, Димитрий оборвал его:

– Угомонись уже, отец архимандрит! Старость тоже сумеет за бороду ухватить, притом хорошенько так… Уразумел, к чему веду?

– На этом пока всё, княже, – быстро завершил отец Варнава. – Ступай, ступай…

И поторопил движением руки.

Бегущий по галерее Кирилл расслышал зазвучавший далеко за спиною сдержанный общий смех. Впрочем, явно и нисколько не обидный. У столярных мастерских он едва успел пригнуться и проскользнуть под бревном, с которым внезапно появились из-за угла двое послушников.

– Ох, простите, братия!

– Экий же ты прыткий!

– А поверху перепрыгнуть – слабó, княже?

Отец Варнава проводил его взглядом из окна. Согнав мимолетную улыбку, спросил:

– Ну что, гости дорогие: каковым показался вам наш дивный витязь?

В ответ означенные гости закивали с краткими словами либо междометиями различных видов одобрения, а отец Власий еще и ревниво попытался изобразить лицом многомудрую сложность однозначной оценки.

– Добро… Сегодняшний улов когда разбирать начнем?

– Всего-то их сколько будет?

– Как мне доложили, с теми, что в ельнике хоронились, двадцать три человека выходит. Живых. Один по оплошности убит кем-то из своих. Если даже только ими заниматься, не одна седмица уйдет. А ведь и Ворон не железный, и других дел у него хватает. О наших же прочих хлопотах вообще умолчу.

– Я-то, например, есть хочу! – сварливо объявил отец Власий. – Может, вначале потрапезничаем, а потом будем думать о том? Да и Димитрию добрый обед на пользу пойдет – так ли, старче? Авось насытишься да подобреешь чуток.

Глава XIV

Согнувшись над нею едва ли не вполовину, долговязый послушник что-то старательно растолковывал. Указывал куда-то вверх по улочке, дополнял объяснения другими уточняющими движениями рук и частым киванием. Как будто почувствовав нечто, Видана перестала кивать ему в ответ, беспокойно завертела головой по сторонам. Ее глаза встретились с глазами Кирилла. В воздух взметнулась и затрепетала растопыренная ладошка:

– Ягдар, вот он, вот он! Я нашла его!

На одном из пальцев робко поблескивала маленькая голубинка.

Послушник разогнулся, затоптался в большом смущении и поспешно зашагал прочь.

Кирилл почувствовал, что на лице его непроизвольно расплывается одна из глупейших улыбок, но почему-то ощутил от этого невыразимое наслаждение.

– Я сама нашла его, сама! – продолжала твердить Видана, запинаясь и переходя на шепот. – Твой подарок… Мой перстенек… Мой… Ягдар…

– Ты меня простишь?

– Ты прости меня!

Они сказали это в один голос, тут же рассмеявшись от этого ясно и легко.

– А и вправду всё точь-в-точь так и вышло! – сказала Видана с радостным удивлением. – До чего же хорошо – да, Ягдар?

– А что вышло-то?

– И отец, и матушка – матушка-то намного больше – оба уверяли, что ты не помянешь ничего, даже вот таким вот малюсеньким словечком не укоришь, а просто сразу возьмешь и простишь. А я не верила и боялась – вот глупая какая, правда?

Кирилл старательно замотал головой:

– Неправда.

– Ягдар…

– Да? Ты отчего вдруг умолкла?

– Ниотчего… А она красивая, княжна эта?

– Так ты же видела ее! – удивился Кирилл. – Тогда, чрез меня.

– Ну видела. Как по мне… А для тебя?

– Для меня только ты есть, Видана.

– Ух ты… Еще раз скажи.

– Даже и не един раз скажу: только ты, только ты, только ты. Это правда. Иной нет и не будет. Так ладно?

– Ага.

– А отчего по имени ее не называешь?

– Не хочу – и всё тут. Ягдар, а что ты любишь? Чтобы вот так: сильно-пресильно!

– Сильно-пресильно… Сразу и не припомнишь всего. Ну «Жизнеописания Преславных Мужей», особенно о древних люблю, германские баллады да саги героические очень хороши, из греческих любомудров да риторов…

– Нет-нет-нет! Вот из такого: если пироги, то с чем? А если сласти всякие, то…

– Ага, понял, понял. Да много чего: и землянику с молоком, и копченый окост свиной, и рыбу иудейскую начиненную, и творог, если с медом да со сметаною намешать… А что?

– Матушка говорит: «Ты князя порасспроси, что любит он, сама то сготовь да при случае угости с ласкою – лучше того, дочушка, мало что может быть». Ой… Зря я про это рассказала, да?

Кирилл опять замотал головой. Спохватился:

– Что ж мы всё посреди улицы-то стоим?

– А где ты здесь живешь, Ягдар?

– Вот смотри: если этой дорогою вверх пройти да налево свернуть, да после того направо, то там настоятельские палаты будут. А в верхнем ярусе – книжница да келии гостевые. В одной из них и мы с братом Иовом. Так отец Варнава благословил. Ты в обители не бывала еще? Хочешь, покажу? Пойдем.

– А не заругают?

– Нет.

– Отец Варнава хороший. Строгий только. И зрит все почти как Ворон. Ну почти.

– Доводилось встречаться?

– Видела неблизко. Он у нас в дубраве бывает временами. Иов твой тоже хороший, только жалко его.

– Отчего же?

– Досталось ему в жизни-то, ох как досталось. Не знаю дотошно, просто вижу. Бедненький… Ух ты, а это тоже храм, Ягдар? Какой малюсенький!

– То часовенка в честь иконы «Утеши и настави». А вон в тех келиях – видишь, из-за ели высокой угол белого дома выглядывает? – совет сейчас идет. Я к тебе прямиком оттуда.

– Кто-то из старейшин ваших меня узрел… Ой, нехорошо как вышло-то, да?

– Нет.

– А что старейшины о тебе решили?

– Учить будут. И похоже, что не обычная школа монастырская ждет меня.

– Вот как славно получается, Ягдар!

Видана подпрыгнула с радостным визгом, захлопала в ладошки. По-утиному бодро ковылявшая рядом старушка в белом убрусе от неожиданности шуганулась в сторону и сердито забормотала. Кирилл сделал большие глаза, приложив палец ко рту. Видана охнула, закивала согласно, однако зашептала ничуть не тише:

– Ваших-то поначалу почти всегда в Большой Дом отправляют. Два года с обжинков и до Дня Волха Огненного пребывают они в нем безотлучно. Отец мой такоже с юнаками занимается – ой, да ты потом и сам всё увидишь. От Хорева Урочища это рукой подать, и полутора десятка стрел не будет.

Бабка тем временем перестала осуждающе шевелить губами, прояснилась лицом и с большим интересом стала прислушиваться к ее щебету.

– А доброго да легкого пути тебе, баушка! – приветливо и громко сказала Видана, вдруг останавливаясь да отвешивая уважительный поясной поклон. Старушонка поджала губы, разочарованно засеменила дальше.

– Давай-ка сюда свернем… – Кирилл хотел было порасспросить немного о Большом Доме и Ратиборовых делах в нем, но передумал. – А это у нас – лечебница монастырская.

У входа на лавочке сидел, потягиваясь, десятник Залата. Заметив их, он быстро отвернулся и заговорил с кем-то из сидельцев.

– Здесь я уже окончательно очнулся после того, как… как братия, что с обозом возвращались, нашли меня. Да ты об этом уже слыхала… Эй, десятник! Здравствовать тебе! Почто князя своего узнавать не желаешь?

– Так я это… Мыслил, чтобы как лучше вышло – ты-то ведь не один, княже. Не серчай. Дня доброго вам обоим!

– Ввечерý загляну к тебе. Не против ли?

– Как можно, княже!

* * *

Отец Власий оперся о подоконник, подался вперед. Указал вниз глазами и взмахом бороды:

– Гляньте-ка: вон и она, братие. Та самая Видана, середняя дочь Ратиборова. А князь-то, князь-то наш эким гоголем выступает рядом с нею – фу-ты ну-ты! Ну что скажешь, старче?

– Да ничего не скажу, – равнодушно ответил Димитрий, отходя от окна. – Мне и одного слова от Ворона довольно было.

– Вестимо, довольно. Чего ж тогда глядел-то? А ты, мастер Георгий?

– Дева как дева. И не подумал бы никогда. Впрочем, не ко мне все это, отцы всечестные.

– И то верно. А ты, брат Илия, приглашай-ка сюда для беседы первого гостя. Любого, на твой выбор.

– Лучше бы начать с десятника Залаты, – напомнил мастер Георгий.

– Тоже сойдет. Хе-хе…

* * *

Кирилл наклонился, поймал маленькую ладошку:

– Давай помогу – держись крепче.

Вторая ладошка уже сама ухватилась за его запястье. Видана пискнула, поджимая ноги и взлетая над последними крутыми ступеньками.

– Погляди, какая красота…

От монастырской стены к подножию горы скатывался широченный пестрый свиток, раскидывался на просторе и пропадал в лиловой дали, кичливо являя оттуда самые изысканные, с золотой предзакатной нитью, узоры. Видана оперлась на зубцы стены, осторожно выглянула в просвет между ними.

– Лучше не наклоняйся.

– Боишься?

– Да, боюсь. За тебя – это не стыдно.

– Ой, высоко-то как! До самого-самого краешка земли видать. И небо какое… А вон внизу Сестрёна – до чего же узенькая отсюда! Прямо как ручеек.

– На магрибский меч похожа, правда?

– Кабы знать еще, каков он видом, этот самый магрибский меч-то.

– А, ну да. Он…

Видана хихикнула:

– А я уж сама догадалась: он же на Сестрёну похож – верно? Ой, ты только не сердись на меня, Ягдар!

– Кабы знать еще, каково оно – сердиться на тебя! – сказал Кирилл с ее интонациями.

Лазурное, с белыми разводами облаков, изогнутое лезвие реки вонзалось в совсем близкую отсюда дубраву и исчезало в ее глубине.

– А вон и место наше – видишь, Ягдар? Наше…

– Вижу… Знаешь, мне вдруг вот что помыслилось: если всмотреться пристально да малость подождать, может, мы там нас с тобою увидим.

В горячих струях уплывающего лета подрагивал залитый солнцем край бережка у переката, синие тени ракит тянулись к нему через речушку.

– А мы там навсегда останемся, Ягдар, – совсем незнакомо проговорила Видана. Добавила еле слышно:

– Такие же, как сейчас…

Она обернулась и прищурилась без улыбки. Прядка выгоревших на солнце волос заметалась по ветру.

У Кирилла отчего-то перехватило горло.

* * *

– Не поздно я, десятник?

– Что ты, княже, – как можно. Вечера доброго. Правду сказать, уж не чаял я тебя сегодня: бывало, сам когда-то до ночи, а то и до утра… Кхм… Да… Тут вот какое дело: отец Варнава в наставники к себе зовет, – Залата опять хмыкнул, поправился несуетливо: – Ну, не к себе самому, вестимо, а к юнакам монастырским, я так разумею. А ты, княже, говорил, что при себе меня видеть желаешь – теперь и не знаю даже, как оно…

– Да получается, что одним из юнаков этих и сам я буду в скором времени. На совете давеча так определили.

– Совет, совет… Вот и я о нем тоже собирался, – десятник по-птичьи обернулся к двери зрячей стороной лица, заколебался заметно.

– А ты по-прежнему в этой келейке пребываешь?

– Не гонят пока что. Может, во дворе посидим, княже? Вечер уж больно хорош.

– Это правда.

Направляясь к выходу, Кирилл улыбнулся украдкой чему-то своему. Чему-то сокровенному.

– Отец Власий… – вполголоса продолжил Залата, устраиваясь на лавочке и озираясь. – Давай-ка я на ту сторону пересяду, княже, а то мне тебя видеть несподручно. – он мельком указал на пустую глазницу. – Да, так вот. Отец Власий – архимандрит который – и так-то меня выспрашивал, и этак-то выведывал. Ух и въедливый до чего – прямо-таки не человек, а клещ какой! Димитрий – тот все больше молчал да исподлобья глазом своим буровил. Мастер Георгий же – кто да где в том бою пребывал, да как действовал, да об оружии всякую мелочь дотошно. Либо сам оружейник, либо мечник изрядный, а то даже и десятник. Хотя нет, бери выше: ухватки такие, что и на сотника потянет.

– Да он, пожалуй, всё сразу.

– Ага, похоже на то. А потом Ворон две косицы свои эдак на грудь перекинул, пальцем к челу прикоснулся и говорит: «Зри сюда». А сам придвинулся да на меня уставился. Веришь, княже, впервые увидел я взгляд такой у человека. Потом чую – будто бы плыву да вот-вот и усну. Насилу превозмог. А Ворон вроде как удивился чему-то – и давай с отцом Власием шептаться…

Он вдруг умолк.

– А дальше-то что? – спросил Кирилл.

– Доброго вечера, отец Никита! – сказал Залата, приподнимаясь.

– И вам со князем того же. Постарайтесь не долго, голубчики мои, – скоро уж станем на ночь затворять.

Голова нового лекаря кивнула им из темного проема и убралась обратно.

– Да… Так вот, пошептались они, а потом мастер Георгий этот о моем наставничестве речь повел. Старцы согласились – с охотою, как я приметил, – а отец Варнава и благословил. Правду скажу: я все время вину испытывал, которой вроде как и не было. Да и сейчас тоже.

– А и не было ее, десятник.

– Кто знает… Тебя, княже, – не обессудь – тоже трясли так?

– Если и не совсем так, то близко к тому. Мыслишь, не вправе были – что с тобой, что со мною?

– Не только что вправе, а ежели по службе, так даже и обязаны… Воители-Хранители! Прости, княже: ты меня видеть для чего-то хотел, а я сразу о своем разговор завел.

– Да ладно. До отъезда еще сколько-то дней пройдет – ржа от безделья вконец разъест. Я бы с дорогой душой на мечах поупражнялся, давно мечтаю. Да чтоб именно с тобою – что скажешь, мастер-наставник?

– На мечах… А ты куда собрался-то?

– В Гуров. На денек-другой, не более. Может, пожелаешь со мною вместе?

– Уж извиняй, княже… – он помолчал, потом проговорил глухо и как-то отстраненно: – Не ждет меня дом в Гурове – нет его да и не было никогда. А в сотне кому я нужен такой? Десяток же мой вон там, за этими стенами на погосте лежит рядом с десятком Бориславовым и с ним самим. Без меня только. Вот оно как вышло-то… Да, а на мечах – отчего бы и нет? Тут даже отец Никита слова супротив не молвит – ну разве перед тем для порядку кучу всяких лекарских наставлений огласит. Хотя постой-ка: оружие-то всё под замком, а отец ризничий – ровно Кощей какой. На палках, может быть?

– То моя забота. Я прямо с утречка к отцу Варнаве…

От дверей послышалось осторожное лекарево покашливание.

Кирилл поднялся и протянул руку:

– Ну, доброй ночи тебе, мастер-наставник Залата!

* * *

Творец этой несуразной, хоть и весьма величественной колесницы явно задумывал ее стать достойной самогó Властелина Всея Экумены. Однако в процессе созидания то ли охладел к собственному великому замыслу, то ли попросту умер, а невосприимчивые к эпичной красоте приземленные соратники ограничились тем, что худо-бедно обеспечили транспортному средству способность передвигаться на своих огромных колесах. Неизвестно кем разработанные удивительной мягкости рессоры чутко отзывались на малейшие изъяны дороги долгими волнообразными колебаниями вверх-вниз и глубокими поклонами корпуса во все стороны. В итоге к концу пути отца Паисия укачало основательно.

Возница что-то прокричал, а монументальная повозка, дернувшись в последний раз, наконец-то остановилась. Лекарь с усилием высвободился из мягких глубоких объятий подушек сиденья и опасливо начал спускаться со своей высоты по шаткой лесенке. Возница почесал затылок, повторил возглас на другом, но тоже неизвестном италийском наречии. Вновь подумал. Старательно выговаривая латинские слова, сообщил:

– Venimus, domine! Особняк благородный Маркус, он есть!

– Desine, carissime! – ворчливо отозвался отец Паисий, поводя плечами, морщась и оглядываясь вокруг. – Я уже и сам успел заметить наше прибытие, спасибо. А здесь мало что переменилось… Послушай, отчего ты не говоришь хотя бы на тосцийском или, как вы его именуете, тосканском наречии? Латину же, мне хорошо помнится, в Новом Риме обязаны были знать даже погонщики мулов. И вот тут уже многое переменилось. Весьма и весьма…

– Я вырос до granni… а-а-а… до взрослый в Палермо… на латина это есть Панормус. Это есть город на полуночь остров Сицилия… а-а-а… не знаю, как назвать на латина.

– И не надо. Может, снизойдешь ко мне со своей вершины, чтобы я смог расплатиться с тобой?

– Простите, домине! Уже vitti vitti спускаться! Быстро, да…

– Четыре сестерция, как и договаривались – верно? Ибо я до сих пор не уверен, что правильно понял тебя, любезный.

– Да, домине, есть всё верно, именно так. Буду вас aspittari… а-а-а… подождать?

Отец Паисий опять повел плечами, поморщился:

– Нет. Поклажу мою сложи вот здесь – и можешь быть свободен.

Кончиками пальцев он задумчиво огладил бронзовый дверной молоток в виде клюющей птички, мимоходом хмыкнув вослед неким воспоминаниям, и привычно простучал, как когда-то: «Тук-тук! Тук-тук-тук! Тук-тук!»

– Добро пожаловать, неведомый, но желанный гость! – ответно и быстро приближаясь, прозвучало изнутри. – Добро пожаловать!

Глухо защелкал замок, залязгали отодвигаемые засовы и тяжелая кипарисовая дверь распахнулась под сильной рукой. Приветливая улыбка на морщинистом смуглом лице появившегося в проеме человека мгновенно исчезла, а ладонь скользнула за спину и быстро подала какой-то знак внутрь дома:

– Кто ты, незнакомец? И откуда тебе известно…

– Кайюс! – укоризненно сказал отец Паисий. – Старый верный Кайюс! Я-то узнал тебя, хоть ты тоже изрядно изменился. Не спеши, присмотрись повнимательнее.

Названный по-прежнему продолжал переводить хмурый взляд с лица лекаря на его дорожный камзол и почему-то на изящный эфес клинка при бедре.

– Все равно не узнаёшь… Ну ладно, а если вот так?

Одной рукою отец Паисий прикрыл бороду ниже подбородка, а другую вскинул, сведя брови и воскликнув:

– Progredi et fini!

– Sanctus Antonius… – прошептал пораженый Кайюс, обрушиваясь на колени. – Nobilis Paulus!

– Так все-таки кто именно: святой Антоний или благородный Паулус? И прошу тебя, поднимайся поскорее, старый друг, ибо в нашем возрасте холодный каменный пол не слишком полезен для коленных суставов. Ну-ка помогите, мальчики! – обратился он к двум молчаливым стражникам, также возникшим в дверях.

– O Deus meus! Входите же, дон Паоло, входите! А вы оба лучше внесите все его дорожные укладки! – вмешался хранитель дома, который уже успел оправиться от потрясения и самостоятельно встать на ноги. Резво повернувшись, он заорал в сумеречную глубину внутреннего пространства:

– Приготовить гостевую комнату! Ту, окно которой выходит на атриум! В каминном зале сервировать стол, подать закуски и вино! В кухне разжечь печи для горячей ванны и праздничного ужина!

Отец Паисий подождал, пока поток распоряжений не иссяк полностью, произнес полувопросительно:

– Кайюс, как я успел понять, благородный Маркус отсутствует…

Хранитель дома поклонился, развел руками:

– К сожалению, жизнь такова, что служба каждого из нас… – не договорив, он добавил поспешно: – Дон Паоло! Давайте вернемся к этому немного позже. Позвольте мне вначале достойно исполнить долг гостеприимства!

– И то верно. Тогда позволь мне полюбопытствовать хотя бы вот о чем: ты именуешь меня то Nobilis Paulus, то доном Паоло. У многих других новоримлян я тоже успел отметить эту странную смесь из латины и тосцийского наречия. И дело явно не в изменившемся уровне грамотности и возможности обучаться латине. Тут что-то другое. Что-то новое, чего не было раньше. Только прошу: не говори, что вопросы подобного рода – не для твоего плебейского ума. Мнé не говори!

Отец Паисий особо выделил голосом последние слова.

Кайюс вздохнул:

– Тогда считайте, что я уже успел сказать это. Но могу поделиться ощущениями человека, который достаточно долго живет и достаточно долго наблюдает за окружающим его миром. Знаете, дон Паоло, я всё больше и больше убеждаюсь в том, что все мы просто устали притворяться новыми римлянами. Или понемногу начали осознавать, что новые римляне в нималой степени не являются и никогда не смогут стать подобными тем, прежним. Воистину великим. Того желания, которое было вначале, уже нет, а требуемых сил, как оказалось, не имелось вовсе. Оттого и интерес к латине постепенно угасает, и тосканский диалект скоро превратится в державный язык. Вот так… Но для меня не будет обидным, если вы, дон Паоло, назовете мои слова просто старческими бреднями.

– И не подумаю, друг мой. Скорее, я бы с печалью назвал всё сказанное тобою всего лишь малой частью правды. Если угодно, это тоже просто ощущение человека, долго живущего и созерцающего мир вокруг себя.

– Эх-хе-хе… Благородный Паулус, дорогой вы мой! Все эти высокие материи вам бы лучше обсуждать не со мной, а с доном Марко…

Кайюс спохватился, опять вспомнив о своем долге гостеприимства:

– Да! Что же я вас по-прежнему на лестнице держу? Ну всё из головы вылетело от радости, просто всё! Поднимайтесь к себе, дон Паоло, – ваша комната та же, что и когда то. Разберите вещи, подготовьте перемену одежд – а к тому времени и вода успеет согреться, и ванну наполнят…

Отец Паисий охотно сделал вид, что не заметил ничего, кроме проявлений искренней заботы.

Выйдя к ужину, он обнаружил, что стол сервирован на одну персону. Кайюс к этому времени уже исчез. Призвав его обратно, лекарь проговорил с мягким укором:

– Друг мой! Я не забыл порядков этого дома и в присутствии хозяина, и в его отсутствие. Распорядись, чтобы для тебя накрыли вот здесь, напротив меня.

Хранитель кивнул, не споря. Только уточнил:

– Дон Паоло, что скажете о наличии слуг во время еды?

– Вначале ответь: появились ли за прошедшее время новые люди в доме?

– Сменилось только по одному стражнику у парадного и заднего входов… – он поколебался, подбирая слова для объяснения.

– О возможных причинах догадываюсь, но уточнять не стану. Да, пусть прислуживают. Ведь, как и раньше, еще последует далеко не одна перемена блюд?

В ответ Кайюс придал лицу сокрушенное выражение и широко развел руками.

За время ужина отец Паисий особое внимание уделил богатому выбору сыров. Попутно заметив, что и твердые, и мягкие виды их весьма полезны именно людям в преклонных летах, и он очень скучал по здешним сортам. От последней перемены категорически отказался, в свою очередь горестно подняв брови и столь же широко разведя руками.

Со словами «Уберёте позже!» хранитель дома отправил слуг, отодвинул в сторону свою тарелку и положил руки на стол. Подавшись вперед, сказал:

– Благородный Паулус! А ведь вы так и не начали расспрашивать меня о доне Марко. И я знаю истинную подоплеку тому: вы по-прежнему наблюдательны и быстры разумом. Поэтому сейчас сам поведаю обо всём, что при других обстоятельствах получило бы личное одобрение моего хозяина. Когда-то нашего с вами хозяина…

Кайюс сделал паузу, а отец Паисий медленно склонил голову.

– В позапрошлом году он навещал нас трижды, всякий раз оставаясь на два-три дня. Сразу же повелел в дальнейшем никому и никогда не упоминать о его визитах. Каковых в прошлом году было два, каждый – длительностью почти сутки. Весною этого года дон Марко появился вскоре после праздника Dominica in Ramis Palmarum. Поздней ночью и, очевидно, пешком, ибо звуков подъехавшей кареты никто не слышал. Или она была оставлена где-то в городе. Вещей при себе не имел, светильников в доме приказал не зажигать. Взяв свечу, проследовал в свои покои, пробыл там недолго. Вскоре спустился вниз с небольшой укладкой для бумаг и тут же вновь покинул нас. Уверен, дон Паоло, вы обратили внимание на определенную тенденцию в изменении числа наездов и поняли ее причины.

– Конечно. Частые посещения с некоторых пор стали представлять опасность для него. Всё более и более возрастающую, к сожалению. О всех вас он тоже беспокоится, как, впрочем, было всегда. Дорогой мой друг! И ты, и я давно осознали, что благородному Маркусу самим Господом предопределено свершить большие дела и достичь больших высот. Но на вершинах, знаешь ли, довольно одиноко. И дуют там холодные злые ветры…

Тяжело вздохнув, хранитель дома потянулся за кувшином с вином:

– Вам налить, дон Паоло?

Отец Паисий отрицательно мотнул головой. Кайюс наполнил свой бокал, выпил его залпом. Немедленно проделал это же еще раз.

– Уверен, тебе неведомо, где находится сейчас наш дорогой благородный Маркус, – как-то отстраненно продолжил лекарь. – На его месте я бы тоже не сообщал об этом никому. Не знаешь – не сможешь выдать. Даже под пытками. Прости за последнее, друг мой, просто мне давно и хорошо известны человеческие пределы.

– Вам не за что просить прощения, дон Паоло! – с каким-то тяжелым удовлетворением возразил Кайюс. – Напротив, это ваше соображение о незнании весьма утешительно.

– Пожалуй… Повторю уже в который раз, друг мой, что благородному Маркусу по жизни повезло с людьми, которые служат ему.

– Им в свою очередь повезло с хозяином. Дон Паоло, я вдруг вот о чем подумал: а ведь дон Марко очень нужен вам. Очень. Что же теперь вы станете делать? О Sanctus Antonius! Наверное, не стоило мне задавать вам подобных вопросов.