Текст книги "Книга о разведчиках"

Автор книги: Георгий Егоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Жора, как всегда, проспал до завтрака. После завтрака перевязочная сестра Лиза обычно заходит и объявляет, кому в этот день назначена перевязка. У нас она непременно задерживается дольше – у нас Жора… Сегодня же в дверях появилась не Лиза, улыбающаяся и приветливая, а словно затянутый в белый халат зверек. Выдержав паузу, она громко объявила:

– Иван Курдюмов! На перевязку! – И уничтожающе стрельнула в Жору черной молнией из-под разлетистых бровей.

Жора дурашливо втянул голову в плечи, словно ожидая удара, заканючил:

– За что же такая немилость? Сразу уж и на перевязку…

Но Лиза не приняла его привычный шутовской тон, хлопнула дверью и ушла. Жора смущенно, но в то же время с нескрываемым торжеством сказал:

– Видал! Уже сразу все известно: где, чего и до скольки… Сейчас будет «перевязочка» та еще – только успевай поворачивайся.

Два или три дня Жора ходил очумелый, сияющий. В палату являлся сразу же после отбоя – через минуту-две. Ясно было, что перебегал из дверей в двери.

На четвертый день старший сержант-разведчик как-то вроде бы между прочим, но несколько облегченно и даже обрадованно заметил:

– Сорвалось. Видать, не на ту нарвался…

Я не понял совсем, тем более, что Жора по-прежнему исчезал на весь вечер и в палату являлся сию же минуту после отбоя. Правда, с лица его сошло выражение самодовольного торжества. Но он, как и раньше, спал до завтрака, как и раньше, уходя после ужина, многозначительно окидывал взглядом палату и особенно правый дальний ее угол, где лежал в гипсовом панцире разведчик. Глаза у старшего сержанта были насмешливые – он видел и догадывался гораздо больше нас всех, вместе взятых.

Так длилось, наверное, недели две.

Тот день, когда я увидел ее, летчицу, я, конечно, запомнил надолго.

Случилось это после полдника. Вся палата ушла на концерт – почти все лежачие, за исключением старшего сержанта, уже стали не то чтобы шибко ходячими, но во всяком случае самодвижущимися. Я только что притащился с перевязки и сидел на койке, переводя дыхание.

А старшего сержанта укатили на съемку гипса – главный врач утром сказал, что настало время посмотреть, что там под гипсом творится, правильно ли срастается…

Дверь в палату была открыта настежь. Краем глаза я заметил, что в дверях кто-то появился. Подумал: кто-то из концертников не досидел и волокется домой. Поднял голову: против дверей в коридоре в инвалидной коляске сидела и, глядя на меня, улыбалась молодая женщина.

Почему-то сразу догадался, что это – она, летчица. С бледно-подсиненным лицом, пышными, очень коротко стриженными волосами, она показалась мне в первое мгновение большой фотокарточкой и еще более подсиненной рамке дверей. Но глаза, подвижные, серые и большие, оживляли эту «фотографию». Голубой халатик – за полгода моей армейской жизни, пожалуй, первая истинно женская одежка; нога в гипсе – это уже банально, ибо кругом ломаные ноги; голые по локоть нежные и красивые руки, миниатюрные часики… Я рассматривал летчицу с наивной бесцеремонностью. И, наверное, рассматривал довольно долго. Но ее ничуть не смутило мое любопытство – должно быть, она уже привыкла к этому. Наконец, я начал догадываться, что мне следовало бы встать, поздороваться с ней. Но при этом у меня все-таки хватило сообразительности представить себя в джентльменской позе и… в кальсонах. И я не встал, а потянул на колени одеяло.

Летчица опять улыбнулась.

– Это и есть восьмая? – Она сделала паузу и добавила: – Гвардейская.

– Да, – сказал я. – Проходите, пожалуйста, садитесь.

Она засмеялась…

– Я же сижу…

– Ну, все равно проезжайте сюда. – И с невольным сожалением у меня вырвалось: – Только Жоры нет. Он, наверное, на концерте.

Мне показалось, что какая-то тень прошла по ее лицу, словно тучка проплыла.

– А он меня меньше всего интересует. – Она вкатила свое кресло через порог.

И снова будто солнце отразилось на ее лице – радостное настроение так и сквозило во всем.

– А как вас звать, юноша? И вы всегда такой бледный?

– Нет, не всегда. Был нормальным, а теперь вот…

– Залечили?

Я не понял.

– Лечили, лечили и залечили на другую сторону.

– Да нет вроде. Рану затянуло быстро, а рука не поднимается.

– И вас – на операционный стол?

– Ага. Располосовали плечо. Сегодня первый раз пешком сходил на перевязку.

– Ну и как? – улыбнулась она участливо.

– Насилу ноги приволок, – засмеялся я.

– Я тоже сегодня сделала первый выезд в свет…

Глаза у нее серые, с маленькими черными точками зрачков и такие веселые, смешливые. И показалось мне, что я давно-давно знаю эти глаза и до самой глубины понятно мне их выражение.

– Вы понимаете, у меня сегодня такой счастливый день! Будто заново мир увидела. А миру-то – всего один коридор. А вот, понимаете, радостно. Никогда не думала раньше о таком. Вы долго лежали?

– Не-е. Две недели всего. А сюда привезли меня из Красного Яра.

– Тогда вам трудно понять мое состояние. Я-то почти четыре месяца не поднималась – чуть ли не все лето в четырех стенах. Небо-то только лоскуточек в окно и видела. Единственное, что спасало, – это письма от друзей, ну и, конечно, книги. Книг наглоталась! – Она весело сморщила носик и провела пальцем по горлу. – А вы любите читать книги?

– Очень даже! – вырвалось у меня горячо.

– А что вы сейчас читаете? – показала на тумбочку, на которой лежала книга.

– Вчера закончил пьесу Симонова «Русские люди».

– Интересная? Слышать о ней слышала, а прочитать еще не довелось…

В это время в дверях появился Жора. Увидев летчицу, он круто повернулся и шмыгнул мимо дверей. Меня это удивило. Но я не успел рта открыть, как следом за Жорой появилась нянечка. Она всплеснула руками.

– Валентина Васильевна! С ног сбилась, ищу вас. Пора на место, голубушка. На первый день достаточно. Нельзя же постольку гулять Давайте поехали домой!

Летчица грустно улыбнулась мне.

– Ну вот… дадите почитать пьесу?

– Да, да, конечно, – я поспешно подхватил с тумбочки книжку и протянул ей.

– Я быстро ее прочитаю и верну вам. Впрочем, приходите сами. Сегодня… – Она чуточку задумалась. – Нет, сегодня, пожалуй, мы с вами уже нагулялись. Приходите завтра. Хорошо?

Я кивнул молча и неопределенно, ибо знал, что не приду. Прийти – значит, надо о чем-то разговаривать.

Нянечка покатила ее из палаты. В дверях она встретилась со старшим сержантом. Того везли на высокой тележке прикрытым до самого подбородка белой простыней. Его «телегу» попридержали, пропуская кресло-каталку летчицы. Он скосил глаза. Удивился.

– Из нашей палаты выезжает дама? Ну и ну! На полчаса нельзя оставить этих донжуанов без присмотра. То сами пропадают до ночи где-то, а теперь уж и к ним стали ездить…

Мне не видно было лица Валентины Васильевны. Но старший сержант, смотревший на нее сверху вниз, вдруг смутился и от смущения начал хмуриться. Потом его вкатили в палату, долго перекладывали с тележки на кровать, укладывали на кровати – то приподнимали, то опускали загипсованную половину туловища, стараясь найти для разведчика наиболее удобное положение. Наконец уложили. Он вытер обильный пот с побледневшего лица, облегченно вздохнул. И сразу же повернул голову ко мне.

– Слушай, по-моему, я сгородил какую-то мерзость этой летчице. Тебе не кажется?

– Конечно, мерзость, – сердито ответил я.

Старший сержант сокрушенно уставился в потолок, время от времени поджимал губы и хмурился.

– Как она уничтожающе посмотрела на меня! Лучше бы меня снова повернули в перевязочную гипс менять.

До конца дня старший сержант был необычно взволнован – то ли после столь тяжелой перевязки, то ли… Нет, я не думаю, чтоб из-за этого нелепого случая с летчицей он, всегда уравновешенный и уверенный, мог так взволноваться.

Мы лежали в палате вдвоем. Молчали. Я вообще всегда молчал. Он тоже не из разговорчивых. Не меньше часа пролежали. Вдруг он спрашивает:

– Она приезжала к тебе?

– Чего ради ко мне! Просто в палату заглянула.

– Но не к Жорке же. Жорку она на четвертый вечер выперла с треском.

– А вы откуда знаете?

Старший сержант повернул ко мне голову, невесело хмыкнул.

– Странный вы народ, книгочеи. Вроде бы в тонкостях разбираетесь, а вокруг себя ничего не видите. Никакой наблюдательности! – И вдруг как отрезал: – Не будет из тебя разведчика. Во всяком случае, я бы не взял тебя к себе во взвод.

Мне стало обидно. И я выпалил:

– Слава богу, что не от вас это зависит. А вообще-то после госпиталя непременно пойду в разведку. Это я решил твердо.

Старший сержант даже приподнял голову, чтобы внимательно посмотреть на меня.

– Ну и ну… – только и сказал.

Мы молчали до возвращения ребят с концерта. Когда послышался шум в коридоре, старший сержант, словно вдруг решившись, заговорил торопливее обычного, все время поглядывая на дверь:

– Пойдешь к ней, передай мои извинения: что, мол, в основном он, этот разведчик, хороший парень, а вот тут, дескать, сдуру сморозил черт знает что, наговорил всякой пошлятины. В общем, ты знаешь, что сказать. Понял?

– Нет, не понял.

Старший сержант удивленно повернул голову.

– Как то есть?

– Откуда вы взяли, что я пойду к ней и буду с ней разговаривать?

– По-моему, я слышал, она кого-то приглашала. А так как в палате ты был один, то, видимо, тебя.

– Не на всякое приглашение следует откликаться, не каждое является приглашением в том смысле, в каком принято понимать.

Разведчик смотрел на меня с непривычным интересом, словно не узнавал.

– А в каком это смысле она тебя приглашала?

– Ну-у, мне кажется, что просто из вежливости.

– Да? – как-то неопределенно спросил он. – Странно. Женщина приглашает его к себе в комнату, и он считает, что это из вежливости. Как же тогда она должна тебя приглашать не из вежливости? Взять за руку и вести?

– Откуда я знаю?

Вечер прошел в разговорах о концерте.

Утром после обхода врача все разбрелись по госпиталю. Старший сержант выжидательно посматривал на меня. Я делал вид, что не замечаю этих взглядов, ходил по палате – пора уже привыкать ходить. После «мертвого» часа я снова шагал от окна к двери и обратно. Три-четыре раза пройдусь – сяду на свою кровать, посижу и – снова.

К концу дня старший сержант вдруг спросил:

– Как ты думаешь, сколько ей лет?

– Откуда я знаю?

– Во всяком случае, тебе она не ровесница.

– Да, года на три, на четыре старше, – согласился я.

Перед ужином он несколько настороженно спросил:

– Так ты в самом деле не собираешься идти?

– Куда? – будто не понял я.

– Ну, туда, к ней…

– А вам очень хочется, чтобы я сходил? – улыбнулся я. Мне начинало нравиться смущение этого всегда невозмутимого разведчика. Я только не мог понять: неужели он на самом деле влюбился? Как можно влюбиться в человека, увидев его раз, и то мельком?

– Мне очень не хочется, чтобы обо мне думали как о хаме.

– Тогда позовите нянечку и через нее передайте записку с извинениями.

Старший сержант задумался. Потом попросил меня достать из его тумбочки школьную тетрадь и роскошную трофейную авторучку. Писал он долго и мучительно. Потом подозвал меня, тихо сказал:

– Проверь, пожалуйста, ошибки.

Я бегло прочитал написанную ровным почерком страницу.

«Валентина Васильевна!

Пишет вам тот охломон, который вчера наговорил вам кучу пошлостей при встрече наших «экипажей» в дверях восьмой палаты. Я очень извиняюсь перед вами. Не счи» тайте, пожалуйста, меня грубым.

К сему Николай Храмцов».

– «К сему» я бы выбросил. Старомодно. Вместо этого написал бы: «С уважением к вам такой-то». А так ничего, порядок!

Старший сержант безропотно принял мои замечания, переписал послание, позвал няню и попросил ее передать.

Наутро после врачебного обхода в палату заглянула перевязочная сестра Лиза и сразу же направилась ко мне.

– Как вы себя чувствуете… бледный юноша? – Последние слова принадлежали явно не ей, у летчицы позаимствовала.

– Ничего.

– Валентина Васильевна просила прийти к ней. Если, конечно, вы можете ходить.

– Может, может! – весело вмешался старший сержант. – Вчера весь день тренировался.

Я надел халат жидко-грязного цвета, до предела заношенный предыдущими поколениями «ранбольных» (администрация госпиталя, конечно, не рассчитывала, что в таких халатах будут ходить на свидание), и побрел за Лизой.

Лиза торопилась. Проходя мимо палаты летчицы, резко постучала костяшками пальцев по двери, подбадривающе улыбнулась мне через плечо и побежала дальше по коридору.

Через неделю, когда летчица уже начала ходить с костылями, я несколько раз приводил ее к нам в палату, Мне было неудобно перед старшим сержантом – вроде бы я был послан к ней парламентером от него, а оказался перебежчиком. Вот и старался сгладить это неудобство. Разговора у них как-то не получалось – он слишком смущался, этот храбрый разведчик.

А еще недели через две меня выписали в команду выздоравливающих. После завтрака сестра-хозяйка принесла мне новое зимнее обмундирование, и я начал собираться: старательно намотал зимние обмотки, опоясался зеленым брезентовым ремнем. И начал складывать в вещмешок немудрящие солдатские пожитки: пару запасного белья, запасные портянки, полотенце, булку хлеба, банку тушенки.

Вдруг в палате стало тихо. Я обернулся. В дверях стояла она. Я сразу и не узнал. На ней был темно-голубой авиационный френч, такая же юбка и рубашка с галстуком. Но главное, что ослепило, – это ордена. Бог ты мой! У нее орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды и медаль «За отвагу». А в петлицах по два «кубаря». Палата остолбенела. От этой нашей остолбенелости и она смутилась.

– Пришла проводить воина при полном параде, – произнесла она, словно оправдывая свою форму. – Даже костыли рискнула оставить по такому случаю.

– Вот это здорово! – воскликнул старший сержант. Он приподнялся на локте из своего панциря.

Она, сильно налегая на трость и подволакивая левую ногу, прошла в палату, оглядела меня.

– Боже мой, гимнастерка-то мятая… Пойдем ко мне, поглажу.

– Ну да-а… Будто я на свадьбу собираюсь.

– Солдату главное самому быть гладким, а гимнастерка выгладится на нем, – вставил оживленно старший сержант. И вообще он сиял.

Валентина Васильевна стала разворачивать сверток.

– Я вот тебе выпросила у начальника госпиталя тушенки несколько банок, сала.

– Это зачем же? Будто меня кормить не будут.

– Со старшими в армии не положено пререкаться. Понял?

– Так точно, товарищ гвардии лейтенант! – гаркнул я и вытянулся по команде «смирно».

– То-то же. А здесь, в баклажке, спирт. Из полка еще привезла. Когда отправляли в госпиталь, ребята сунули… Дай-ка я тебе уложу вещмешок. Поди, напихал туда как попало.

– Какая разница…

Она старательно уложила вещмешок. Я надел шинель, стал прощаться с ребятами, подходил к каждому и пожимал руку. Потом взял свои пожитки и склонился над летчицей – я был на голову выше ее.

– Ну, Валя, будь здорова. Поправляйся.

Она заглядывала на меня снизу вверх, какая-то непохожая на себя в этом мундире и в галстуке, с мальчишеской прической, серьезная, неулыбчивая. Потом вдруг нагнула мою голову и крепко поцеловала в губы.

– Знаешь что, я тебе очень и очень желаю…

– Что?..

– Чтобы ты вернулся домой живым.

* * *

И я вернулся живым.

Прошло много лет после войны. И однажды я встретил их – Николая и Валентину Храмцовых. Вначале встретил его – бывшего разведчика, а потом и ее. У них трое детей. Они оба инженеры-строители.

Какая она теперь стала, наша летчица? Конечно, уже не девушка-подросток. Располнела. Глаза потемнели. Но порой становятся прежними, озорными. От ранения внешних следов почти не осталось. Только, когда она сидит, левая нога ее как-то странно полусогнута – полностью нога не сгибается. Из ее нынешних сослуживцев мало кто знает, что в войну она была летчиком-истребителем, ведомым у своего первого мужа. Его портрет висит у них в гостиной.

В конце хочу сказать: фамилию супругов я изменил. Так хотела она, так хотел и он.

Глава пятая. Про мышей

Да, про самых обыкновенных серых полевых мышей. Писали же про Каштанок, про Муму, про зайцев в половодье. Почему бы и про мышей не написать.

Казалось бы, что можно сказать в военных воспоминаниях про мышей? Но мои записки – воспоминание солдата, а не полководца, а солдат, он ближе к земле, он всю войну не отрывался от нее, родимой. А когда находишься к земле, что называется, лицом к лицу, то рассмотришь невольно всю и всякую мелочь.

После первого своего ранения я был направлен из госпиталя в команду выздоравливающих в одно из сел. Пришли мы сюда вдвоем со старшиной Зайцевым Николаем Михайловичем. Никакой команды здесь пока не было. Мы явились первыми. А вообще-то здесь будет дислоцироваться 32-й запасной полк 10-й запасной бригады. Нас пустила на квартиру одна сердобольная женщина. Изба небольшая. Пол глинобитный. Посредине – печь. За печкой кровать хозяйки с ребятишками. Мы с Зайцевым на ночь располагались на лавках вдоль стен. У меня еще побаливало плечо.

Живем сутки, вторые, третьи. Никто нами не интересуется. Сухой паек, который мы получили на продпункте, съели всей оравой. Перешли на хозяйскую картошку. Хоть она была и сухой и в «мундирах», но зато вволю. Мы блаженствовали.

Мучили нас мыши, житья от них не было. К ночи только погасишь свет, они начинают лазить по ногам, по лицу, по всему телу, не боясь ни капельки человека. Впрочем, не смущал их и дневной свет.

– Что же это вы, хозяюшка, – обратился в первый день с претензией Зайцев, – мышей-то столько расплодили?

– Кто их, милый, плодил? Нынче осенью, как только фронт стал приближаться сюда, их и понагнало.

– Неужто фронтом пригнало? – удивлялся Зайцев.

– Фронтом, фронтом. Раньше никогда сэстоль не было этой твари. А нынче проходу от них не стало, от этих мышей. Последние продуктишки пожирают. Нигде ничего не оставляй. Все прогрызут, везде достанут… Подвешивать пробовали в кладовке посреди потолка – и туда ухитряются добраться. Ума не приложу, как они туда-то попадают…

В первую же ночь эти твари прогрызли у моей шинели карман – такую прореху распластали, что утром только ахнул.

– Я забыла вам сказать, – убивалась хозяйка, – чтоб вы ничего в карманах не оставляли.

– У меня ничего и не было.

– Стало быть, крошки оставались какие-то.

– Сухарь когда-то был в этом кармане.

– Вот крошки-то и остались. Они из-за одного запаху прогрызут. Давай, родимый, я тебе заштопаю карман-то.

Она быстро зашила карман, не умолкая при этом.

– Говорят старые-то люди, что потому их у нас и прорва такая, что фронт гонит их, а впереди Волга, переплыть-то ее они не могут. Вот тут и скапливаются. Как перед бедой. Вы заметили, на улице сколько их?

Мы, конечно, сразу же заметили, с какой удивительной наглостью средь бела дня заполняли они улицу. В разных направлениях, из конца в конец перекатывалось множество серых комочков. Чем-то напоминали они стаи воробьев на дороге, по которой возят зерно небрежные возчики.

Как-то утром пришел к нам дед, живший по соседству.

– Ребяты, помогите кадку выкатить из кладовки.

Солдат не привык расспрашивать, что, зачем и почему, – раз надо, значит, надо.

По дороге Зайцев все же поинтересовался:

– А что, кадка-то не нужна стала в кладовой? Дед все время ухмылялся – не иначе что-то приготовил нам, сюрприз какой-то.

– Дело вот в чем, ребяты. Мыши одолели, проклятушшие, и я решил сделать научный ксперимент: вташшил со старухой кадку в кладовку, намазал внутренность ее салом, а сверху поперек положил дошшечку на вертушке и привязал сала. Как только мышка пойдет к салу по этой дошшечке, дошшечка переворачивается и она, голубушка, бух туды, в кадку. А утресь у старухи чугун вару взял и обварил их всех тама. Так вот нада выкатить на улку.

Кадка, которую дед не мог выкатить со своей старухой, была больше похожа на чан – она чуть пониже нас с Зайцевым, в два обхвата. И в ней на три четверти ее емкости… мыши; Мы с Зайцевым даже попятились от ужаса.

Вчетвером мы кое-как выкатили кадку на середину улицы, опрокинули и любопытства ради стали считать, отшвыривая палочкой по две, по три твари.

Две с половиной тысячи насчитали!

Долго потом эта куча лежала посреди дороги. Когда прибыл полк, появились в селе военные автомашины, кучу немного разъездили. Причем каждый новый шофер непременно останавливался и удивленно рассматривал это скопище. И так до тех пор, пока не выпал снег. Снег прикрыл все. Но зато на снегу появилась густая сеть мышиных тропинок.

Невольно возникает, наверное, вопрос: а какое отношение эти мыши имеют к разведчикам и к разведке? А очень даже прямое.

Эти миллионы и миллионы серых прожорливых тварей не только все поедали на своем пути. Они несли страшную болезнь – туляремию, мышиную чуму, которая передавалась и человеку. Из-за этой чумы я на целых полтора месяца позже попал в разведку. И не в ту, в которую собирался.

В середине ноября, когда уже пришла обрадовавшая всю страну весть об окружении нашими войсками 22-х гитлеровских дивизий под Сталинградом, меня зачислили в маршевую роту и отправили на станцию Иловля, куда прибыла для пополнения 233-я стрелковая дивизия. Я тогда, помню, невесело подумал: окружили без меня, а добивать без меня, видимо, не добьют. Поэтому когда генерал перед строем спросил, есть ли желающие пойти в дивизионную разведку, я сделал три шага вперед.

Разведчики встретили новичков с любопытством и заботой. Хорошо накормили – а армии это очень важно. Расспрашивали: кто откуда, где воевал и вообще что за человек.

А к вечеру у меня обнаружилась повышенная температура – она была, видимо, и раньше, только я о том не догадывался. Фельдшерица – в разведроте свой медработник, – симпатичная шустрая девушка, долго щупала у меня и еще у одного бедолаги под подбородком железы, искала внешние признаки мышиной чумы, потом покачала головой и повела нас в госпиталь. А в ночь дивизия ушла на фронт.

Я бы, может, никогда не вспомнил про этих мышей – мало ли мрази на войне встречает человек. Но восемь месяцев спустя, летом сорок третьего, везли меня, тяжело раненного, с Курской дуги в Ессентуки через Сталинград, и в окно санитарного вагона с высоты железнодорожной насыпи я смотрел на руины великого города. Они кишмя кишели крохотными серенькими фигурками. Это были пленные фрицы, разбиравшие завалы, расчищавшие разрушенный ими же город. Было в этой картине что-то знакомое. Я смотрел и никак не мог вспомнить, где я это уже видел. И вдруг осенило – мыши! Полчища мышей, серую мышиную чуму вспомнил я, глядя на кишащий пленными город в приволжской степи.

А через тридцать пять лет на встрече однополчан я познакомился с бывшим военфельдшером 812-го артполка, входившего в состав нашей дивизии, Шурой Кузьминой.

После она мне написала в одном из писем:

«Может, это действительно символично то, что ты написал про мышей – что их пригнал к Волге фронт, что им дальше некуда было бежать – только на самом деле это было не так.

В то время, когда свирепствовала туляремия, я работала в спецотряде по борьбе с эпидемией. И, конечно, специалисты (а не твоя хозяйка и не «старые люди», на которых она ссылается) исследовали причины столь необычного мишиного нашествия.

Дело все в том, что природа сама регулирует рождаемость грызунов и других мелких зверушек в зависимости от видов на урожай, от обилия кормов. А как известно, сорок второй год в донских и приволжских степях был очень урожайным. А убрать этот урожай было уже некогда – на территории этих областей развернулись боевые действия. Все зерно осыпалось на землю, в поле. Это и создало благоприятные условия для появления такого несчетного множества мышей.

Конечно, ты можешь иметь свою точку зрения – это твое право. Только нам тогда объясняли это так».

Наверное, так оно и было, как объясняли специалисты, а не «старые люди»…