Текст книги "Книга о разведчиках"

Автор книги: Георгий Егоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Глава семнадцатая. О ягненке, Дудке и старшине Федосюке

Все трое были достопримечательностью взвода. И хотя ни тот, ни другой и ни третий «языка» не брал, все-таки мы единодушно считали их равноправными разведчиками…

Ягненок появился у нас во время бомбежки в каком-то селе. Насмерть перепуганный, он вскочил на тачанку и забился под тулуп – наверное, посчитал его за мать. А из-под тулупа вылез, когда мы были уже далеко от села, в поле.

– Ребята! Смотрите, кого фриц сбросил нам вместе с бомбами! – визжал от восторга Дудка.

Ягненок с детским любопытством смотрел на пацана, наклоняя голову то на один бок, то на другой. Потом взвился на дыбки, поджав передние ножки, и нацелился выпуклым ребячьим лбом в Дудку – он уже забыл о бомбежке и только что пережитом страхе, ему хотелось играть.

Ребята окружили тачанку, и началась возня с ягненком – они тоже забыли о бомбежке, забыли, что находятся на фронте, а не в колхозной кошаре.

Ягненок бесстрашно сиганул на землю. Сделал несколько скачков в сторону и навострил уши. Ребята, растопырив руки, подступали к нему. Но он, шустрый и ловкий, проскакивал между ног. Выскочит из круга, остановится и смотрит на нас вызывающе озорно.

– Найшлы забаву, як той дурень цацку! – раздался вдруг отрезвляюще спокойный голос старшины. – А вы. оболтусы, пытали его, чи ив он сегодня шо-нибудь, чи ще ни?

– Правда, ребята, может, он голодный?

Кто-то потянул с тачанки клок сена, кто-то накрошил на ладонь хлеба и стал протягивать ему.

– Геть, дурни! Вы ему мьяса шмат дайте, а после ще цигарку… Ну и бестолковый народ!.. Ему молока треба. Бачь, який вин махонький. А вы ему сина!..

– Старшина, а сахар он будет?

– Сахар? – Федосюк задумался. – Должон. Ежели, конечно, приучен. Тильки навряд ли. Пид нимцем люди-то отучились сахар исты, а не то скотиняка…

Ягненка довольно быстро «приучили» есть сахар и, ко всеобщему удивлению… махорку. Тут, правда, дело чуть не дошло до скандала: половина взвода считала, что он отравится табаком, а другая утверждала, наоборот, что они, бараны, любят махру…

Поступил приказ двигаться дальше. Запихивая за пазуху по горбушке хлеба, мы побежали вперед. Кто-то крикнул:

– Старшина! Ягненка никуда не девай! Пусть в тачанке ездит!

– Ты шо, мени командир, чи шо – приказываешь, – бурчал Федосюк. Но тут же согласился: – Хай издэ… Все Дудке забава будэ…

Большое село, в которое мы только что вошли, было безлюдно – то ли гитлеровцы угнали всех жителей, то ли они сами разбежались по окрестным лесочкам, а может, попрятались по погребам. Мы вдвоем с кем-то наткнулись среди пустынной улицы на корову, бредущую с распухшим выменем. Переглянулись (а оглянуться не догадались) – и поняли друг друга. Я ухватил корову за рога, а товарищ подобрал немецкую каску, выдрал из нее внутренности и пристроился под вымя.

И вдруг из-за угла кавалькада во главе с каким-то полковником.

– Эт-то что за мародеры?!

Мы вытянулись в струнку.

– Никак нет, товарищ полковник! Ягненок вон там маленький, молочка ему надо, помрет.

Он глянул на наши черные финки. Сбавил тон.

– Чьи разведчики?

Из свиты выехал наш ПНШ.

– Мои, товарищ полковник.

– Хор-рошим делом они у вас занимаются! Наказать! – И двинулся дальше.

– Слушаюсь, товарищ полковник!

Начальник разведки удивленно уставился на нас: знал, что, когда разведчики, оторвавшись от своей части, долго идут одни, иной раз по недавней мальчишеской привычке и залезут к кому в погреб, выпьют по кринке молока. Но чтобы посреди улицы корову доить…

– О каком ягненке тут плели? – нахмурился он.

– Правда, товарищ капитан. Ягненок приблудился вчера, маленький такой, хорошенький. Федосюк говорит, молочка надо ему…

– Молочка-а на-до… Тот старый байбак чему учит ребят! – Он никак не мог настроиться на ругательный тон, настолько был ошарашен. – А чего рты разинули? Почему не видели подъезжающих?

– Товарищ капитан, она не дается, вымя раздуло, брыкается.

– Брыкается… Стыдобушка на всю дивизию! Разведчики! Расшеперились посреди улицы с коровой – до-оят! Тьфу!.. Теперь глаз никуда не показывай… – И вдруг потише добавил: – Ну, уж если такое дело – не могли, что ль, в пригон загнать?

– Товарищ капитан, фрицев вон еще видно – думали, какой дурак вперед нас попрется…

– При чем тут дурак? Командир дивизии новый, знакомится с обстановкой… В общем, вот так: передайте лейтенанту, что я приказал держать вас в головном дозоре до… до морковкиного заговенья.

– А мы и так оттуда не вылазим.

– Поняли?

– Поняли…

Мой напарник в сердцах пнул корову, бросил свой «подойник», и мы побрели вперед.

А вечером будто ненароком капитан завернул к нашей тачанке. Посмотрел на ягненка. Поиграл с ним. Словно между прочим, спросил старшину, достал ли он молока. Потом вытащил из-под вещмешков свой чемодан, извлек из него две банки сгущенки.

– Про черный день держал, – протянул он старшине. – Водой разбавишь. Только кипяченой…

– Нас учить не надо, товарищ капитан. Сызмальства со скотиной дело имеем. – Старшина подержал банки на широкой заскорузлой ладони, протянул обратно. – Положите назад. Свои найду.

У нашего старшины была особенность: с начальством всегда говорил чисто по-русски.

Ягненок с удовольствием уплетал сладкое молоко. К когда Дудка выпросил у тетки кружку молока, он попробовал и отвернулся. Пришлось подслащивать.

Теперь в обязанности Дудки входило в каждом селе брать ягненка на руки и выпрашивать у теток «кружечку молочка». Те удивленно смотрели на странных просителей и не отказывали.

С тех пор среди штабного обоза наша тачанка выделялась – на самой верхотуре сидел завернутый в тулуп ягненок. Он с детским любопытством таращил глаза на все окружающее и время от времени подавал голос – блеял, как ребенок плакал.

Через неделю старшина взмолился:

– Хлопчики, пошукайте соби другу забаву. Невмоготу бильш: вин прудит кажинные пьять минут, тулуп вже надиты нэ можно…

Ребята ржали:

– А ты пеленки ему сделай…

– Горшок ночной вози…

Однажды кто-то из ребят принес снятый с пленного офицера железный крест с муаровой черно-красной лентой и подкинул на ладони перед старшиной. Тот замахал рукой:

– Ты шо мэни туточки усякую мразь таскаешь? Иды, иды отсель з этой побрякушкой. Я нэ пидрядывся возыть погань.

А ребята уже тащили барашка. Поставили его на передок тачанки. Он обрадованно крутил головой (уже знал всех, не дичился), нетерпеливо топал копытцами по кожаному сиденью.

– За личную храбрость при бомбежках и примерное поведение на марше лучший друг и соратник старшины Федосюка баран Борька награждается железным офицерским крестом…

Ребята закричали «Ура!», стали кидать вверх шапки. Ягненку повязали орден на шею, и он вдруг заблеял.

– Гля, ребя, «спасибо» говорит!..

– Не «спасибо», а «Рад стараться!»…

– Тю-ю, дурни! – не вытерпел, вмешался старшина. – Хиба ж можно надсмехаться над бессловесною скотинякою?

А баран во всю прыть скакал по уложенным на тачанке вещам. Дудка визжал и бегал вокруг повозки, старался схватить ягненка за вздернутый торчком хвостик. Вдруг ягненок замер, расставил массивные крепкие ножки и пустил струю на чей-то вещмешок.

– Во гарно! – засмеялся старшина. – Хай бачуть, яку шкоду вин робыть кажинный день.

– Ничо-о, – успокаивал Дудка, – просушим…

Дудка объявился у нас глубокой осенью сорок третьего на дальних подступах к Житомиру. Старшина на следующий день рассказывал:

– Бачу, хлопчик с-пид угла выглядае. И бильш не на мэнэ, а на кухню смотрит.

– А чего ему на тебя смотреть? Подумаешь, удовольствие!

Словом, старшина приголубил хлопчика, «нагодував», выяснил, что у него ни отца, ни матери нет и что направляется он в соседнее село к тетке. Старшина предложил свой экипаж к его услугам. Тетки в селе не оказалось. Да и как она могла жить там, если ее вообще не было, не существовало на свете! Дудка признался в этом. Так он остался у нас. В каком-то селе за кусок сала хозяйка перешила солдатскую обмундировку. Нет, у нашего Дудки не было ладно подогнанного кителя, маленькой шашечки. Федосюк не отличался франтовством. Он одел Дудку в немного выцветшую и немного длинноватую, «на вырост», хлопчатобумажную гимнастерку, в такие же штаны и женские армейские ботинки с обмотками. Не так красиво, зато прочно и тепло. Шапку перешивать никто не взялся, поэтому Дудкина голова влезала в нее вместе с ушами и чуть не с носом…

Потом, никому не докладывая, ни у кого не спрашивая разрешения (старшина говорил, что это его испытанная хитрость), Дудку в удобный момент зачислили на довольствие. И когда начальник штаба полка спросил, откуда у нас мальчонка, все сделали удивленные глаза:

– Как откуда? Наш. Давно у нас…

Первые дни Дудка дичился, жался к Федосюку, называл его «дядькой». Тот бурчал:

– Який я тоби дядько! Я – товарищ старшина. В армии дядькив немае…

Постепенно он освоился. Водил коней на водопой, чистил картошку на кухне. Начал уже проказничать: чтобы покататься подольше верхом, возьмет отпустит одну лошадь, а на второй гоняется за ней, «ловит». Пока не натешится – не приезжает с водопоя. Но скоро Федосюк разгадал его хитрость. Начались поучения и нравоучения, которые в основном сводились к тому, что «на билом свите ще не родылась людына, яка б перехитрыла Федосюка…»

Дудка отъелся, отоспался, и ему стало скучно плестись в штабном обозе с Федосюком. Когда появился ягненок, он обрадовался больше всех. Теперь они вдвоем встречали нас всякий раз, когда мы возвращались, – оба обрадованные бежали нам навстречу, оба ждали гостинца. И мы старались не оплошать – приносили то трофейную шоколадку, то конфет. Дудка усаживался на тачанку, ягненок вскакивал к нему на колени, упирался, передними копытцами ему в грудь, и они попеременно откусывали от одной шоколадки.

Дудка давно просился с нами в головной дозор. Заряжать диски, разбирать и собирать автомат, стрелять мы его учили, а вот взять с собой никак не решались. На фронте обстановка переменчива – не знаешь, что случится через пять минут.

И все-таки однажды рискнули, несмотря на категорические возражения старшины. Малец напялил свой не испачканный еще маскхалат. Пошли. Привычным гуськом растянулись. Дудка замыкающим.

В полдень пригревало солнце. Снег уже покрывался ноздреватой корочкой. Степь оживала птичьими голосами, вот-вот весна навалится. На горизонте далеко впереди чернели колонны гитлеровцев. Мы их не торопили.

К концу дня показалось село. Подошли ближе. Остановились. Противник мог остаться в нем ночевать. Достали бинокли, у кого они были, осматривали пустынные улицы – вроде не видать. Через село протекает Южный Буг. Вероятнее всего, отступающие ночевать будут на противоположном его берегу. И все-таки решили послать двоих на разведку. Те подкрались к крайним хатам. Высмотрели. Потом дальше по улице. Машут: никого нет, можно идти.

В крайней избе достали из вещмешка федосюковские запасы, перекусили. И двинулись в глубь села.

Шли осторожно от хаты к хате. Кое-где попадались местные жители. Расспрашивали их об оккупантах. В один голос говорят: засветло еще прошли. И все-таки, когда стали подходить к центру села, рассредоточились – вытянулись в цепочку, двигались по огородам вдоль берега. Дудка шел крайним к избам. Ему наказали: в случае чего – ползком в ближайший двор и отсиживаться там, в бой не вступать.

Заметно темнело. Мы вышли в последний огород – впереди виднелись дворы главной улицы. Напряжение росло. И вдруг на левом фланге, где шел Дудка, раздались голоса, женский крик, а затем короткая автоматная очередь. И сразу наступила тишина.

Все кинулись туда.

Стоит Дудка с опущенным автоматом, растерянный, перед ним низенькая перепуганная женщина.

– В чем дело?

– Кто стрелял?

Никто из них слова сказать не может.

– Дудка, ты стрелял?

Он кивнул молча.

– Никого не убил?

Он показал стволом автомата на мертвую собачонку.

Кое-как выяснили. Невысокая женщина – местная учительница. Увидела нас, обрадованно закричала: «Наши пришли! Наши пришли!», выскочила навстречу и кинулась обнимать первого попавшегося. Им оказался Дудка. Она обхватила руками его за шею, стала целовать. А он растерялся, нечаянно нажал на спусковой крючок…

Женщина первой обрела дар связной речи.

– Ой, да что вы беспокоитесь! Жалко, конечно, собачонку, но могло быть хуже. Просто молодой человек от неожиданности растерялся… Я виновата, я… – И уже окрепшим голосом: – Товарищи, дорогие, заходите, пожалуйста! Давно вас ждем! А сегодня так все глаза проглядели. Заходите поужинать! Приготовили, ждем вас, дорогих освободителей наших!

Мы зашли лишь на минутку, чтобы оставить Дудку, а сами решили обследовать село до моста.

Это обследование против ожидания затянулось. У моста наткнулись на небольшую колонну немцев, отбили обоз из двух десятков подвод, груженных фуражом. К учительнице вернулись глубокой ночью и застали такую картину: в прихожей лицом в передний угол с поднятыми руками сидел немецкий унтер, а у дверей – Дудка на табурете с автоматом наизготовку. Нас он встретил плачущим голосом:

– Ну что вы так до-олго?..

Потом, уже за столом, после первой стопочки крепчайшего первача мы узнали, как все произошло.

Едва мы ушли от учительницы, прибежала соседка.

– Мария Петровна, чи мэнэ поблазнылось, чи на самом диле – будто наши прийшлы.

– А что у тебя случилось?

– Да з вичера забежал який-то немец, каже, шо вин хранцуз, и шоб я сховала его, а потом шоб покликала наших, як придут… Они уси хранцузами та тальянцами прикидываются, як припре…

В это время из горницы вышел в белом маскхалате с автоматом на шее Дудка. Росту, росту не хватало ему в эту минуту – а так чем не разведчик! И даже черная финка на поясе.

Тетка обрадовалась:

– Хлопчик, милый, пийдымо, заарестуй его, шоб не лякал мэнэ. Заарестуй. Пийдымо, милый…

И Дудка пошел. Пошел и привел унтера.

А тетка прибежала следом, восхищенно смотрела на Дудку, хлопала себя по бедрам и тараторила:

– И скильки ж тебе рокив, хлопчик, шо ты такий малый, а вже в армии?

– Тринадцать.

– Ой, лышенько! Это вже з тринадцати зачалы браты в армию?

– Не-е… Я сын полка.

– Який, який сын?

Все это нам передавали в лицах за столом хозяйка и ее соседка. Она гладила Дудку по голове и подсовывала ему поближе тарелку. Рядом с Дудкой сидел пленный. Он и в самом деле оказался французом. Мы его угощали самогоном. Он вежливо улыбался, но пил со страшными судорогами. Потом достал губную гармошку и заиграл «Марсельезу»…

Несмотря на глубокую ночь, народ в избе все прибывал и прибывал. Уже была забита прихожая, и люди толпились в горнице.

До утра мы глаз так и не сомкнули – отвечали на вопросы женщин, разговаривали со стариками о положении на фронтах.

А днем я видел, как блестели у Дудки глаза, когда он что-то рассказывал на ухо старшине. Тот нагнул голову, слушал внимательно, одобрительно кивал, и теплая отцовская улыбка блуждала на губах…

Старшина Федосюк достался нам в наследство от прежних поколений разведчиков. Может, он во взводе даже со дня его основания.

В армейских подразделениях старшина – это начальство не малое. У нас же он не был начальником, он был нашей доброй няней. Случалось особенно в распутицу, не подвезут боеприпасы, а чаще всего продукты. Другие подразделения бедствуют. У нашего старшины всегда есть в запасе, всегда он все предусмотрит. Он был очень запаслив. В его, казалось, бездонной тачанке чего только не хранилось!

Помню такой случай. Дивизия только что вернулась с формировки, приняв пополнение. Первое же освобожденное нами село противник начал бомбить. Мы разбежались по огородным канавам. Федосюк в ограде держал перепуганных лошадей. И вдруг бомба ахнула совсем рядом. Я высунулся из канавы, подумал: все, погиб наш старшина. Смотрю, нет, стоит между конями и держит их под уздцы. Бомба угодила в соседний двор.

Не успели еще скрыться из виду гитлеровские бомбардировщики, он уже кричит:

– Дудка, затапливай печь!

Нас он никогда не заставлял работать по хозяйству – видимо, считал, что с нас достаточно нашей основной работы. Но мы, как правило, помогали добровольно. На этот раз начали заступаться за Дудку.

– Какую тебе печь? На дворе теплынь.

– Только что пообедали, старшина. Ужинать неизвестно где придется…

– Во-во, уси вы таки: набил утробу и думает, шо вин бильш исты не захочет. Давай таскай дрова, чем руками махать. И Дудку мне не деморализуй! Забыл, як в тылу на одной пшенке сидив?

Через несколько минут старшина уже разделывал убитую при бомбежке свинью, бурчал под нос: «Паразит, скилько свынэй побив. Така теплынь, пропадэ мьясо…» Он не переносил, когда что-либо пропадало бесполезно.

Вскоре огромный чугун – в обхват не втиснешь! – доверху набитый салом, стоял в печи. Старшина бегал по соседним хатам, собирал миски. Мы посмеивались:

– Уж не думаешь ли ты весь полк кормить из этих чашек своим салом?

– Нэ своим, а свинячьим. А ты ежели бестолковый, то используй свое хлебало тилько по назначению, а глупость свою услух через него не показывай.

Наконец чугун с топленым салом вынули на шесток. Старшина с Дудкой в сенях домывали последние миски. В это время кто-то из ребят полез в печку за угольком, чтобы прикурить, и – надо ж такому случиться! – опрокинул чугун. Сало расплеснулось по всему глинобитному полу избы. Старшина мгновенно очутился на пороге.

– Сто-ой!! – заревел он, как комбат на поле боя, останавливая отступающих. – Никто нэ ходыть! Ни туды, ни сюды нэ ходыть!..

– Как «нэ ходыть»? Нам же отправляться на передовую пора, – кричали ребята из горницы.

– Нэ ходыть! Кого приспычело, хай через викно лизе… А туточки нэ ходыть! Хай застыне… А посля соскребу и заставлю вас жрать цэ сало…

Дудка после по секрету рассказывал, что старшина снова перетопил сало, разлил по мискам и, чтоб оно быстрее застыло, расставил их на завалинке. Сам всю ночь ходил вокруг избы, сторожил.

Готовил он нам по-крестьянски вкусно, питательно. Сам обычно пристраивался с краешку. Вяло пожует, пожует – и наелся.

– Ты чего так мало ешь? – спрашивал кто-нибудь.

– Тэбэ стесняюсь. – И вдруг вызверится: – А ты чего заглядаешь по чужим чашкам, кто скильки исть? В своей не оставляй. Поросенка не возимо, шоб объедки твои скармливать…

Не оценивали мы тогда всех этих забот. Вернешься с передовой, наешься и – спать. Даже о самом старшине Федосюке почти ничего не знали – он не рассказывал, а мы как-то не догадывались поинтересоваться.

Иногда старшина напивался. Редко, правда, это бывало. Однажды начальник разведки полка застал, когда мы укладывали его на тачанку. Думали, разгон устроит. Но он постоял над ним, покачал головой:

– Семья у него погибла в оккупации… Железный человек. А вот тоже, наверное, иногда душу облегчить надо, разрядиться…

После этого мы по-другому стали смотреть на нашего старшину. Он заметил сразу.

– Шо цэ таке робыться з вамы? – насторожился он. – Уси яки-то вежливы, антиллигенты… Поди, нашкодылы где-то?..

Когда он пил, то ставил около себя Дудку и поучал:

– Ще нэ родылась така людына, яка могла бы перехитрить Федосюка!.. – И тыкал пальцем в сторону штабной кухни. – Боны хотели, шоб разведчики годувалысь в общей кухне. Шиш! Там оглоедив ого скилько! А мы – сами! Мы завсегда усе маемо, бо не родылась ще така людына…

Дудка шептал нам на ухо:

– Почему он говорит, что он хитрый? Он совсем не хитрый, а добрый…

Со старшиной Федосюком я прошел от Киева и почти до Львова. Много хорошего сделал он ребятам – незаметно, исподволь старался облегчить нашу фронтовую жизнь. И если они с Дудкой остались живы, то, наверное, уехали вместе после войны на родину к Феаосюку под Винницу – старшина еще при мне собирался усыновить мальчонку.

Живут, наверное, где-нибудь сейчас, нянчит наш бывший старшина внуков. А может, еще и работает в колхозе, баранов выращивает…

Вот и весь мой сказ о ягненке, Дудке и старшине Федосюке.

Глава восемнадцатая. В глубокий тыл

С первого дня пребывания в разведке я мечтал о вылазке в глубокий вражеский тыл. Очень романтичной виделась мне эта вылазка. Должно быть, привлекало то неизведанное, что всегда кажется заманчивым до тех пор, пока оно недосягаемо. Мне, например, казалось тогда, что на такое дело способны люди особого склада, люди необычные, и вся атмосфера этой операции должна быть необычной. По наивности думалось, что стоит лишь перейти немецкий передний край, как сразу же начнется захватывающий детектив: из-за каждого куста будешь видеть все, что надо твоему командованию – скопища войск и военной техники, склады и фортификационные укрепления, а «языки» будут буквально ходить у тебя под носом и тебе останется только одна трудность – какого из них выбрать, чтобы не ошибиться…

Может быть, утрированно, но приблизительно в таком духе представлял я тогда подобные операции.

Несколько раз нашему взводу выпадало задание проводить через линию фронта и диверсионные, и разведывательные группы. Но как-то так получалось, что делал это кто-то другой, а мне не доводилось – то я в это время дежурил на НП, то только что возвратился с задания и должен был отдыхать. А однажды, помню, когда привели этих ребят, сидел в землянке и жгутиком из стерильного бинта выколупывал из кистей рук и лица мелкие осколки, пока вгорячах не было больно, и размышлял: идти в санчасть или наплевать, зарастет так.

Их было трое: два парня и девушка-радистка. Неторопливо окинули взглядом нашу землянку, сели на лежанку. Неразговорчивые, сосредоточенные и спокойные, они за полдня не проронили ни слова.

Девушка была худенькой, курносенькой, с мелкими крапинками веснушек. Парни тоже ничем внешне не выделялись. Но в то время они мне казались былинными витязями. Их молчаливость была таинственной, многозначащей.

Хотя к тому времени я вроде бы уже и привык к неразговорчивости разведчиков перед выходом на операцию, но тут было совсем другое, тут передо мной были по меньшей мере полубоги.

Очень хотелось спросить их о многом: о том, как попасть в такие разведчики, что чувствует человек там, на чужой земле, о том, почему они идут на оккупированную территорию в нашей армейской одежде, а не в германской или, в крайнем случае, не в гражданской.

Наши разведчики увели этих ребят под утро. В ту ночь никто не спал. Все сидели в землянке, и каждый занимался каким-либо делом: чистили оружие, пришивали подворотнички, проверяли завязки на маскхалатах, кто-то точил финку и пытался побрить ею пушок на верхней губе, кто-то заряжал диски, не спеша, тщательно устанавливал каждый патрон – кто знает, может, этот патрон сегодня кому-нибудь из этих ребят жизнь спасет.

Часа в три ночи пришел наш лейтенант в белом халате, с автоматом в руках. Обвел всех взглядом. Молча сел у двери. Посидел минуту-две. Потом поднялся. Поднялись все. Мы, кто не уходил с ними, вышли проводить. После освещенной землянки ночь показалась непроглядно темной.

Хорошая ночь! Ребята стали вытягиваться цепочкой по тропинке, ведущей от штаба полка к переднему краю. И растворились. Никогда не видел я их больше и ничего о них не слышал. Но не растворилась моя мечта. Она стала манить меня еще больше.

И вот летом сорок третьего на Брянском фронте мы впервые ходили в тыл за «языком». Ходили днем. Брянский дремучий лес. Болота. Сплошной линии фронта не было ни у нас, ни у противника. С неделю готовились. В хозчасти сигали нам тапочки. Старшина принес дисков запасных по дюжине на каждого. Но особенно долго спорили о продуктах – чего сколько брать. Прикидывали по нормам, потом эти нормы удваивали на предстоящую большую трату энергии, потом прибавляли, исходя из принципа: идешь на день – бери на неделю. Создалось впечатление, что собираемся не за «языком», а на пикник. Даже спирт предусмотрели. Старшина бегал на ПФС (продуктово-фуражный склад) и добывал все согласно нашим заявкам.

Но когда стали укладывать вещмешки, каждый невольно старался положить побольше патронов и гранат и поменьше еды. Старшина стоял над нами и качал головой, и когда из вещмешков снова на плащ-палатку перекочевали последние пачки сахара и консервные банки, он вздохнул, растолкал всех и решительно скомандовал:

– Отставить пижонство! Не к теще идете. Что жрать-то будете? Ног не притащите!

Ребята сначала удивились этакой прыти всегда покладистого и добродушного старшины, а потом, видя, как тот хватал килограммовые банки тушенки и совал каждому в мешок, упали на траву и расхохотались.

– Ржете! – ворчал он. – Потом спасибо скажете.

Но спасибо говорить не пришлось. Прав оказался он лишь в одном: ноги, действительно, едва приволокли. За трое суток если по сухарю съели, то это хорошо. В горло ничего не лезло. И патроны все принесли обратно, и гранаты, и тушенку. Без единого выстрела сходили и «языка» привели. Но страху, откровенно сказать, натерпелись. Казалось, что за нами из-за каждого куста следят фрицы. И никакой там тебе романтики, никакой недосягаемости – все до примитива обыденно вокруг: тот же лес, те же птицы. Больше того, мы даже не заметили, когда линию фронта перешли.

Весь день шли туда. Потом день сидели в засаде на какой-то проселочной дороге, до звона в ушах вслушиваясь в тишину брянского леса. Наконец услышали тарахтенье брички. Затрепыхались наши сердца – кого же судьба несет нам?.. А судьба подсунула нам ездового – пожилого баварца с брюшком. Сопротивляться он и не думал. Он вообще, наверное, ничего не понял – за добрый десяток километров от передовой вдруг какие-то парни в пятнистых халатах налетели, связали, засунули кляп в рот, заставили бежать… Бежал, посинел весь. Потом уж догадались вынуть кляп – еще умрет по дороге. Столько переживаний – и все окажется понапрасну.

Немного успокоились сами. Коней стало жаль: не догадались их выпрячь, отвернули с дороги, опрокинули бричку и бросили.

Обратно выходили сутки. Заплутали. Чуть ли не у каждого был компас и чуть ли не каждый компас показывал север в свою облюбованную сторону. И лишь много лет спустя после войны меня осенила вдруг догадка: а не Курская ли аномалия действовала?..

Сутки потом беспробудно отсыпались от той «романтики».

Но особенно впечатляющей была многодневная вылазка на Львовщине, когда я служил уже во взводе конной разведки.

Задание получили от штаба армии: не просто взять «языка», а нанести на карту строящиеся где-то на подступах ко Львову укрепления. Километров на сорок-пятьдесят предполагалось проникнуть в глубь обороны противника.

Как когда-то наши ребята делали проходы во вражеской обороне и проводили по ним диверсионные группы, так на этот раз для нас две стрелковые роты прорывали линию фронта на стыке вражеских частей. Отдушину сделали минут на тридцать-сорок. За это время под прикрытием большого тумана мы галопом проскочили в тыл. И пошли от лесочка к лесочку.

Нас было восемнадцать человек с тремя ручными пулеметами – сила немалая.

К концу первого же дня взяли «языка». Но как мы его ни спрашивали, он об интересующих нас укреплениях, видимо, на самом деле ничего не знал.

Ночь рыскали по дорогам в поисках более языкастого «языка», но безрезультатно – немцы, видать, ночью совсем здесь не ездили. А войти в какое-либо село мы не рискнули: бродячего не сразу хватятся, а взятого из избы, даже бесшумно, утром же начнут искать.

На заре, едва мы прикорнули в молодом березняке, дежуривший Колька Виноградов разбудил меня.

– Понимаешь – смылся…

– Кто смылся?

– Немец.

Я не сразу понял, о каком немце идет речь, думал, что вообще фрицы отступили.

– Понимаешь, привязал я его к дереву, чтоб не уполз, а сам пошел на опушку посмотреть, что и как. Вернулся, а его тю-тю…

Тьфу! Не хватало еще, чтобы этот наш «язык» привел сюда своих и застал нас спящими!

– Вот тебе и тю-тю… Разинул рот…

Может, Колька и не очень виноват – не было еще такого, чтоб связанный «язык» сбегал. Видно, на самом деле верткий попался.

– Буди всех. Уходить надо в другое место, пока совсем не рассвело.

Метнулись километров на десять в сторону по фронту, на юг. И, как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло – угодили как раз в район строительства этих укреплений. Тут лес сплошной, старый. Новых дорог, которых у меня на карте нет, уйма. А по ним машины в оба конца беспрерывным потоком.

Нас поначалу даже оторопь взяла: как же тут «языка»-то брать? Потолковали-потолковали, решили устроить засады на двух-трех проселках, где не такое интенсивное движение. Уходившим на эту операцию группам я наказал:

– Ездовых не брать. Постарайтесь мотоциклиста арканить. Может, окажется связным.

– А если не связной – отпустить?

Кто-то вставил:

– Кольке отдай. Он его привяжет…

Ребята засмеялись, хорошо так, свободно. Даже Николай Виноградов улыбнулся, не обиделся. Я облегченно вздохнул: значит, напряжение первого дня прошло. Теперь каждый стал самим собой. И я тоже почувствовал, как появляется во мне уверенность. Твердость во всем почувствовал: и в голосе, и в движениях, – и вообще душа встала на место.

Часа через два привели мотоциклиста, и причем именно связного. Он вез пакет командиру части, руководившему строительством укреплений. В приказе ему предлагалось ускорить работы ввиду поступивших сведений о скором наступлении русских.

Я расстелил прихваченную в запас немецкую карту и попросил пленного показать место, куда он ехал. Он долго лазил пальцем юго-восточнее Львова, наконец наткнулся на кружочек с длинным названием – километрах в тридцати южнее нашего местонахождения. Ничего больше сказать он не мог. Говорит, ехал туда впервые, что там делается – не знает.

Пришел помкомвзвода, привел остальные две группы с пустыми руками – не удалось никого взять. Опустился рядом со мной на траву, положил облезлый от длительного пользования автомат. Насупленный. Вижу, что-то хочет сказать.

– Слушай, не нравится что-то мне атмосфера вокруг нас, – покрутил головой, цыкнул уголками губ. – Заглянули сейчас на шоссе… и, понимаешь, чем-то обеспокоены немцы, насторожены. Бронетранспортеры патрулируют. Утром этого не было. Уж не нами ли интересуются? Как ты думаешь, младший лейтенант?

– Вполне допускаю, – как можно равнодушнее ответил я. – А что ты удивляешься?

– Да я не удивляюсь. Только хреново все это… Ну, что-нибудь сказал пленный?

Я подозвал поближе ребят, пересказал содержание захваченного пакета (каждый должен знать все – мало ли что может случиться, еще не известно, кто из нас вернется в полк), командиры отделений отметили на своих картах место строящихся укреплений – тоже не известно, какой карте из четырех наших и одной немецкой суждено попасть в штаб армии.

Посовещались. Решили, что тут мало надежды взять нужного нам «языка», поэтому надо по возможности ближе продвинуться к строящейся линии.

Кто-то из ребят со вздохом сказал:

– Пожрать бы хоть раз по-человечески за двое суток.