Текст книги "Книга о разведчиках"

Автор книги: Георгий Егоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 28 страниц)

5

С Павлом Антоновичем Качаравой я был знаком лично лишь два часа. Да, всего два часа… Мы познакомились у него на квартире в Москве на бульваре Генерала Карбышева.

Меня привел к нему Иван Исаев. Я очень волновался, переступая порог квартиры бывшего начальника разведки нашего полка. Знал, что Качараву только что выписали из больницы после инсульта, и ожидал увидеть лежащего в постели человека на десяток лет старше меня – почти что старика.

Но увидел совсем другую картину. Нас встретил красивый, седой, по-спортивному подтянутый мужчина, которому с большой натяжкой можно было дать полсотни лет. И потом, на протяжении всех двух часов я ни разу не вспомнил, что этот человек больной и что он уже пенсионер по возрасту – столько было в нем энергии, жизнелюбия и, я бы сказал, серьезного ребячества. Он сидел в синем спортивном костюме на кушетке, забравшись на нее с логами, – даже не сидел, а в течение всего разговора беспрестанно вертелся на ней – настолько он эмоционален!

Рассказывал он в основном не о себе, а больше о своих наблюдениях за другими на фронте, о психологии поведения солдата на войне.

Он сразу же – едва я затеял разговор о боевых делах разведчиков полка – взял инициативу в свои руки. И я тут же почувствовал, что он не катится по привычной дорожке пенсионера-фронтовика – не впал в ту неудержимую страсть воспоминаний, как это нередко бывает при встречах старых вояк. Нет. Он был в принципе против голых военных эпизодов – эпизодов без морали, без психологической оснастки.

– Рассказывать о боевых эпизодах можно и день, и два, и… неделю, – заговорил он напористо и безапелляционно, будто давно готовился к нашей встрече и все заранее тщательно обдумал. – Их уже рассказано миллионы, этих боевых эпизодов, – ведь каждый из фронтовиков может непременно вспомнить хоть один или два боевых эпизода. А иной – и десять и пятнадцать, а кто – и того больше. Я, например, иногда рассказываю такой эпизод: ответь я однажды на два вопроса, заданные мне начальником артиллерийской разведки, а не на один, меня бы не было сейчас в живых. На один я ответил, а на второй некогда было – я бежал за взводом пэтээр, чтобы по приказанию Мещерякова перевести его на правый фланг, где появились вражеские танки – а когда оглянулся, то там, где я только что стоял, взметнулся столб земли от снаряда и начальник артиллерийской разведки уже кувыркался в воздухе. Задержись я секунд на пятнадцать – кувыркались бы оба. Этот эпизод почти всегда производит сильное впечатление на слушателей. А смысла в нем нет, роли человеческой здесь не видно, нет ее – одна стихия, случайность… Хотя нервы щекочет…

– Или вот взять такой случай, – продолжал он. – На фронте я боялся семерки. Седьмое число для меня было роковым. Понимаю, конечно, что это ерунда. Но тогда где-то вот защелкнуло что-то в мозгах и – все… Так вот, был такой случай. Бежим мы от танка, от неприятельского танка. Он по нам бьет. Слышу: дзинь – одна пуля. Дзинь – вторая… дзинь – третья… Чувствую, бьет, паскуда, персонально на выбор. Поштучно. Причем не спешит. Четвертая… пятая… Некоторая пауза, наверное, прицеливается – шестая… Когда шестая ударила совсем рядом, я начал глазами шарить – куда бы упасть. Вижу, колода из-под меда. Как пружиной меня швырнуло за нее. И в это мгновенье – седьмая пуля. Но я уже успел нырнуть за колоду. В планшетку попала – планшетка не успела за мной, на лету ее пробило… После этого я тут же поднялся и пошел дальше уже шагом. Я иду, а он по мне стреляет. Раза четыре или пять выстрелил и – не попал, все мимо. Сейчас трудно понять смысл этой моей выходки. Я сам не объясню. А факт такой был. Вон Иван – свидетель.

Я, конечно, поверил и без свидетелей – почему бы не могло такое случиться! На фронте всякие курьезы бывали. А он продолжал. Продолжал уже не разведчик лихой, а начальник разведки, вдумчивый и наблюдательный:

– Так вот, не об этих и не о таких эпизодах надо рассказывать нынешней молодежи. Мне кажется, не о таких душещипательных приключениях надо писать сейчас, через тридцать с лишним лет после войны, а о психология поступка – вот о чем, по-моему, надо говорить с современной молодежью. О рядовых поступках на войне надо больше писать, о буднях – о солдате, который не совершал ошеломляющих подвигов. Я не против подвига, нет. Я за подвиг. Но нельзя же фильмы снимать и книжки писать только об одних подвигах. Подвиги совершает не каждый солдат, далеко не каждый. Поэтому все-таки основная-то сила – это средний рядовой солдат, не совершивший подвига. Что он сделает, чего он достигнет, каких рубежей, на том история и подведет черту…

Спорить с Павлом Антоновичем бесполезно – свою точку зрения готов отстаивать любыми средствами. И при этом – никаких компромиссов! Или – только так, как он считает, или – никак, другого разговора быть не может! Да я и не собирался с ним спорить. В мыслях было не то. Я тогда думал: тяжело, наверное, было с ним ребятам на фронте – наверное, никаких объяснений не принимал, признавал только себя правым.

Но вот я сижу и слушаю, и чем дольше слушаю, тем больше он кажется мне человеком вдумчивым, внимательным к людям, особенно к товарищам. Все-все замечающим.

Мы говорили о качествах разведчика вообще, так сказать, философствовали на эту тему. И когда я высказал мысль о том, что разведчики – особая каста, вроде армейской элиты со множеством своих традиций, обычаев и даже суеверий, – Качарава аж подскочил на кушетке – так он обрадовался, обнаружив во мне единомышленника, так же влюбленного в разведчиков, как и он.

– Меня всегда привлекала на фронте психология солдата. Тем более разведчика. – Качарава что-то вспомнил, помолчал, словно подыскивая, с чего бы начать. – Разведку всегда было трудно формировать, – неторопливо заговорил Павел Антонович. – Я даже вывел такую закономерность: если на вопрос командира полка Мещерякова: «Кто хочет в разведку – два шага вперед!» – из строя вновь прибывших вышло много желающих, значит, в строю одни новички, не обстрелянные, значит, много любителей романтики. А если вышел один-два – значит, в пополнение пришли «старички», которые уже знают, почем фунт этой романтики.

– Комплектовать разведку было трудно даже не только потому, что порой мало объявлялось желающих, – продолжал Павел Антонович, быстро воспламеняясь и снова крутясь на кушетке от нетерпения. – Трудность была еще и в том, что из тех желающих, которые вышли из строя на два шага, далеко не все становятся потом разведчиками. Вот такой пример. Парнишка числится очень драчливым и смелым. Дерется со всеми на улице. Вроде бы смелый. Но на кладбище ночью один не пойдет. А вместе с тем есть парень – тихий, не дерется, но на кладбище ночью один пойдет. Этот парень годится в разведку. А тот – нет. Я в этом убедился на большом опыте. Разведчики – это люди особой психологии.

Павел Антонович прервал свою энергичную, напористую скороговорку. И я почувствовал: он не может на чем-то сосредоточиться, остановиться на главном – столько у него накопилось мыслей, наблюдений, будто чувствовал, что больше ему уже не ворошить то старое, уже начавшее прессоваться в глубинах души. Это был его последний экскурс в войну. Я не торопил его, не перебивал и вообще почти не задавал вопросов – только искоса поглядывал на колеблющийся индикатор магнитофона.

Казалось, о многом ли можно поговорить за два часа? И вроде бы совсем ни о чем, а в то же время мы поговорили очень о многом.

Мы не забыли нашу старую неписаную традицию – после боев, на отдыхе, вспоминать и рассказывать новичкам о погибших разведчиках. В квартире на бульваре Генерала Карбышева новичков не было – рассказывали друг другу. Мы вспомнили всех, всех погибших поименно. Мы с Иваном вспомнили тех, кто погиб до прихода Качаравы в полк. Павел Антонович с Иваном вспоминали тех разведчиков, кто погиб уже после моего ранения на Курской дуге. Много, ой как много набралось их, кто не вернулся с нейтральной полосы и кого мы принесли на плащ-палатке! Сидя за столом у своего начальника разведки, мы с Иваном Исаевым выпили за память о них. И помолчали. (Кто из нас тогда знал, что нашему начальнику разведки осталось жить только семнадцать дней…) Помолчали – будто снова простились с каждым уже через три с лишним десятилетия. И в который раз удивились: неужели прошло три десятилетия! А ведь вот они, эти ребята – словно вчера были еще живыми. Я вижу, как улыбается Казнодий, сверкая ослепительно белыми зубами; вижу, как разбрасывает коленями при ходьбе Рассказов в своих трофейных с высокими голяшками сапогах; вижу, как с глубокомысленным видом сидит над шахматной доской Гошка Звягин; хорошо помню нашего взводного (последнего моего взводного в этой дивизии) лейтенанта Малявина – скуластого, с во-от такими плечами, не обхватишь.

Павел Антонович перебил меня:

– А вы знаете, как он погиб?

Я вообще не знал, что его нет в живых.

– Он единственный погиб, когда мы в ущелье громили немецкую колонну и брали знамя триста четвертой эсэсовской дивизии. – Павел Антонович замолк, опустил седую кудлатую голову. – Дико погиб. Под пулеметную очередь попал – грудь наискось пересекли. Помню, медали аж почернели…

* * *

И вот теперь, после этой телеграммы о кончине Павла Антоновича Качаравы я иногда включаю магнитофон и слушаю напористую, эмоциональную скороговорку бывшего начальника разведки нашего полка. Слушаю и каждый раз вновь и вновь зажигаюсь его неукротимой, буквально пламенной энергией. И всякий раз при этом у меня появляется одно и то же странное чувство: ведь нет уже человека, а я слышу его живой голос, помню лицо, глаза… И вообще мне почему-то всегда казалось, что все, что было когда-то в моей жизни, не ушло бесследно в небытие, не исчезло, не растворилось, что его можно вернуть, то прошлое – можно вернуть и просмотреть, пережить еще раз, как кино. И не только «можно», а оно непременно, непременно вернется, и те люди, умершие люди, ушедшие из мира, тоже вернутся…

Когда я бываю на театральных представлениях, то меня почти каждый раз до слез радует одно обстоятельство: погибшие на сценических подмостках воины после закрытия занавеса встают, улыбаются, как ни в чем не бывало, хотя только что умирали столь правдоподобно и по-настоящему, что не поверить в их смерть просто нельзя. Их, этих, только что убитых на глазах у всех, можно после представления встретить за кулисами немного усталыми от «умирания» и отчужденными, словно не совсем еще ожившими.

Так иной раз – кажется мне – должно произойти и с теми нашими ребятами, которые на наших глазах убиты.

Но проходят годы, а они не встают. И у тебя начинает щемить сердце: это – жизнь, а не театральное представление, после которого за кулисами можно встретить всех действующих лиц. Там, на фронте, все было серьезно и все было «взаправду». Поэтому-то сейчас, на встречах ветеранов войны многих нет – почитай, никого из тех, кто постоянно находился под огнем.

Но разведчики (как и все фронтовики) погибали не только на войне. Они гибли каждый год в течение всех трех с лишним десятилетий! Умер и Федор Мезин. Минувшим летом скоропостижно. Ровно через год после нашей встречи. Поэтому-то нас становится все меньше и меньше. Война и сегодня косит старых фронтовиков. Только не пулеметами…

Почти у каждого из нас с годами появляются свои странности. Павел Антонович Качарава остерегался семерки. А умер он… двадцать девятого мая.

Я был знаком с ним лишь два часа, а помнить, наверное, буду этого человека всю жизнь – столько в нем необычного, загадочного и неиссякаемо живучего.

Через три дня после его смерти у него родился внук – тоже Павел и тоже Качарава.

Жизнь продолжается…

1965–1978 гг.