Текст книги "Книга о разведчиках"
Автор книги: Георгий Егоров
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)
– Наверное. – Иван проговорил задумчиво. В мыслях была не моя рана. – А я ходил специально Сысика хоронить. Так возле окопчика нашего он всю зиму и пролежал. Танки-то уволокли, должно, еще осенью в переплавку. Насилу нашли мы с Атаевым это место. Мы с Атаевым ходили. Выкопали с ним маленькой саперной лопаткой могилу – а земля-то в Сталинграде помнишь какая! – и похоронили его. Автомат его положили с ним рядом. Не разрешено с оружием хоронить, но мы с Атаевым сделали исключение для Сысика. Воин должен лежать с оружием! Я еще хотел и того парня из автоматчиков с ним же похоронить, но не нашел – разве узнаешь его через столько времени, тем более что я его один раз только и видел-то и то ночью. А может, он и не убитый, может, раненый упал тогда.
* * *
Мы зашли в избу продрогшие. Место на диване показалось уютным.
– Так ты спрашиваешь, почему гараж не построю «Запорожцу»? Надоело. Понимаешь, у меня жизнь как-то не по путю пошла. Может, я виноват – не сумел на хребтину ей угодить, а угодил под копыта. Она меня хочет, смять, стоптать, ну а я держусь. Не всегда, правда, удается. Два раза неудачно женился. Первый раз – сразу после войны. Прожили двенадцать лет. Дом построил хороший, скотину завел. Не получилось жизни. Все оставил. Ушел. Сыну оставил. Не жалко. Сейчас ему уже тридцать лет. Живет в Средней Азии. Второй раз женился – опять дом построил, хозяйство завел. Девять лет прожили. Только не получилось жизни. Не крохобор, не мелочный. Все оставил ей. С одним узелком ушел – с бельишком. Ну а теперь пусть мне казенный дают. Не хочу больше строить. Ты поговори там, в райкоме.
– Поговорю, Вань, обязательно поговорю.
– Я уж и дом облюбовал, вон напротив через дорогу строится двухквартирный. В нем бы.
В нем он и получил через два-три месяца после моего отъезда хорошую двухкомнатную квартиру.
Вечером пришли председатель и секретарь сельского Совета, вполне современные молодые (даже очень молодые для государственных должностей) женщины в брючных костюмах и довольно свободно разбирающиеся в том, что такое автор произведения, написанного от первого лица, и что такое лирический герой. Невольно вспомнилось, что когда в сорок пятом я работал инструктором райисполкома, то у нас в одном из сельских Советов был председателем совсем неграмотный человек, расписаться не мог.
Сидели все за столом и делали пельмени. Настоящие сибирские пельмени в самом центре Сибири. Разговаривали о всяких делах. Женщины поворачивали разговор на литературу – в таких случаях почему-то считают, что с врачом сподручнее всего говорить о медицине, с литератором о литературе – а я старался перевести речь на местные темы. Мне действительно интересно было услышать об условиях работы нынешних председателей сельсоветов – как-то не приходилось встречаться, с ними давненько уж. Разговор катился. А я смотрел на Ивана (он пельмени не делал, говорит: «Моими пальцами только подковы сгибать, а не тесто склеивать»). Смотрю на него и думаю: боже мой, кто из нас мог сказать там, в сталинградских степях, где всю зиму выла пурга и ни днем, ни ночью не прекращалась пулеметная стрельба, что через столько лет – через треть века! – будем мы сидеть в центре Сибири и лепить пельмени!
Все-таки интересная штука – жизнь! Сколько в ней неведомого.
Проснулся я от какого-то резкого стука – как потом догадался, это упал ухват около печки. Глянул на часы (на всю жизнь фронтовая привычка спать при часах) – пять утра! В передней комнате горит свет, топится печь, доносится хрипловатый сдержанный басок Ивана:
– Понимаешь, радость-то какая! Вот и ко мне жизнь опять повернулась лицом. Ни к кому однополчане не приезжали, а ко мне вот приехал. Специально приехал попроведать. Это ж понимать надо! Вот оно, счастье… Вчера говорит в магазине: братья, мол, мы…
Такая непосредственность, детское прямодушие этого человека очень растрогали меня. Я отвернулся к стене, натянул на голову одеяло. Больше всего в этой нашей встрече меня удивило то, что он не так обрадовался (по-моему, он вообще не обрадовался) появлению книги о нем. как тому, что я приехал…
После завтрака мы опять ушли в горницу. Иван вспоминает былое охотно, рассказывает неторопливо, словно чувствует, что рассказывает на многие годы.
* * *
ИСАЕВ: После того, как тебя, Гоша, ранило, с Бежицы и началось самое тяжелое.
Около Бежицы немец задержался. И хорошо задержался. Никак не могут его сдвинуть. А время было… Я не помню, какой это был месяц, но нам вместо зеленых маскхалатов выдали желтоватые. К осени дело-то было. Ни в одном полку разведка не может взять «языка» – хоть ты что делай! И дивизионная – тоже. Ни одна! А «язык» нужен, как воздух. И мы каждый раз приходим тоже с пустыми руками. Как идти докладывать – так мне аж муторно.
Ты представляешь, что значит прийти и докладывать: «Ваше приказание не выполнено»? Язык не поворачивается – не тот, который пленный, а который во рту…
Командование недовольное. Плохо, говорит, действуете. Даже такие упреки бывали: вот, мол, мы вас награждаем, а «языка» взять не можете…
А как его возьмешь? Я прощупал метр за метром весь передний край – взять «языка» невозможно – проволочные заграждения, минное поле и усиленная охрана… Ну что тебе объяснять! Чувствую, ребят положу всех, а «языка» не возьму все равно. А ведь потом разведчиков подобрать из пехоты не так-то просто…
А потом как-то случайно надыбал я стык между ихними частями. Доложили Мещерякову. Тот вызывает меня. Смотрит на карту и ставит мне задачу:
– В трех километрах отсюда проходит шоссейная дорога, ее пересекает проселочная. Вы должны достигнуть этого перекрестка и окопаться, протянуть туда телефон. По этому кабелю придет Федоров со своим батальоном.
Комбат-один, Федоров, должен будет потом ударить в стык неприятельских частей и прорвать оборону – этого мне Мещеряков не говорил, я сам понял. Все-таки не первый год воевал, соображал уже.
Придали в мое распоряжение станковый пулемет с расчетом во главе с офицером и двух связистов с катушками. Прошли мы семьсот метров за нашу передовую.
Встречаю я ихнюю вторую оборону. Вижу, укреплена хорошо. Лес вырублен лентой метров на семьдесят-восемьдесят шириной – сектор обстрела. А с той стороны дзоты, блиндажи. И только одна особенность: в этом секторе оставлено несколько деревьев самых толстых, в два обхвата. Зачем оставили их – не пойму. А остальные деревья спилены, сучья обрублены.
Звоню Мещерякову: так, мол, и так, товарищ подполковник, вижу впереди себя вторую укрепленную линию, кабеля размотал, дескать, семьсот метров, а точно сказать, где нахожусь, не могу, потому как вижу только кусочек вверху. Лес ужас какой густой…
Он даже обиделся на меня. Мещеряков-то, – что, мол, ты за разведчик, ежели сориентироваться не можешь!
На мое счастье, попалась на глаза мне яма – когда-то был дом лесника. Он по карте-то посмотрел и все понял сразу. Говорит: жди Федорова.
Ну мы расположились, наблюдаем. Первой прибыла конная разведка. Ты помнишь Гусева, командира конного взвода разведки?.. Потом слышу – славяне идут – гремят котелками. У нас ведь разведчик пройдет – былинка не хрустнет. Подождал, пока пехота угомонилась – заняла оборону.
И вдруг вижу: с той стороны просеки семь фрицев на двух лошадях пожаловали. Телег нету, а одни передки. Знаешь, как лес возят? Комлем кладут на передок, а вершина тащится волоком. Вот они на двух таких передках на середину просеки и пожаловали. Поскидывали мундиры, рубашки. Быстро погрузили бревна, и пятеро поехали обратно, а двое остались.
Тут такая картина. Вот смотри: значит, сидят они на одном бревне двое, один лицом в свою сторону, к себе в тыл, а второй рядом с ним, только лицом уже в нашу сторону. Сидят, курят и переговариваются.
Говорю Гусеву:
– Занимай оборону здесь со своей кавалерией. В случае чего – прикроешь нас.
А сам подзываю Рассказова и – был у нас еще не то Забережный, не то Набережный, Сенькой звать. Хороший парень. Корявенький еще немножко. Мы с ним боролись – сильный он. Так вот, подзываю Рассказова и его. Говорю:
– Пойдем сейчас за ними, вот за этими фрицами.
Ну а дальше вот как. Представь: вот сидит он, курит, который к нам лицом. И тот курит. Но тот нам без нужды – он лицом к себе, в их сторону. Надо на этого смотреть. Вот он, значит, сидит – а они между собой разговаривают – а когда надо курнуть, рука у него поднимается с папиросой и одновременно у него поднимается голова – значит, он смотрит вперед. Пока он поднимает голову я – р-раз за толстое дерево! А ребята – Рассказов и Набережный или Забережный – тоже следят, и р-раз за другое дерево. Замерли. Не только мы, но и гусевские, наверное, не шевелятся. Автоматы у всех – тем более у меня – наготове. Да-а…
Теперь смотри дальше. Вот он курнул, у него опускается рука с папиросой и одновременно голова опускается – он обратно смотрит себе в ноги. Я в это время перебежку делаю. А иду на пальчиках. Как балерина… А сам с него глаз не спускаю. И вот уже остались последние три-четыре метра. Еще дал ему раз курнуть, и только он опустил голову – я тут как тут. Бесшумно. Не дыша. Стою. Он опять поднимает руку с папиросой и поднимает голову. И… Слушай, я бы не хотел быть на его месте. На самом деле можно перепугаться до смерти даже не трусливому – как из-под земли средь бела дня. Я ему так тихо, почти шепотом говорю: «Хенде хох!» Точно не помню, но, по-моему, под ним мокро стало сразу же…
Тут подбежали ребята – Рассказов и Забережный или Набережный – подняли их, повели. Я еще от радости последнего по спине похлопал, говорю:
– Давай, давай…
Мы до штаба полка еще их не довели, нас уже встречают. Все рады. Заместитель командира полка Белов целует меня. Праздник Еще бы – столько времени не могли взять «языка», а тут сразу двое.
А пленные оказались ничего, приличные – дивизионные радисты. В артиллерии. Они дали хорошие сведения.
После этого и пошли наступать. А мне – орден Красной Звезды. Второй.
Я: Первый ты где получил?
ИСАЕВ: Первый еще в Сталинграде.
Я: Не может быть. Ты же приехал на формировку в Тулу с двумя медалями «За отвагу». У меня была одна медаль «За отвагу», у тебя – две. Я хорошо помню.
ИСАЕВ: Не-е. Ты забыл. Вон документы-то, посмотри. Там дата есть. Я его получил за те блиндажи, помнишь, в которые мы гранаты бросали в трубу?.. А орден Отечественной войны 1-й степени я получил за Днепр.
Ивану, конечно, лучше знать, где и за что он получил какой из своих орденов. Но меня еще раз удивила необъяснимость законов человеческой памяти… По какому принципу она сохраняет на десятки лет никому не нужные детали, мелочи и в то же время выбрасывает большие и важные события. Я, например, до мелочи помню лицо того гада на небольшой – 6X9 – любительской фотокарточке на фоне лагерной проволоки: упитанная, лоснящаяся морда с заплывшими глазами – тупая сытость и ничего больше – да левая нога, выставленная вперед, и правая рука, небрежно воткнутая в бедро, – поза «первого парня» из самого большого захолустья. Я сегодня еще вижу этот снимок.
Зачем я помню его тридцать пять лет?
А Иван не помнит не только этого снимка, а вообще самого факта встречи и самосуда, который он устроил над этим мордатым предателем и перебежчиком.
Или такой пример. Иван утверждает, что когда мы стояли после сталинградских боев в балке Коренной, я писал по заданию командования к нему на родину, в Идринское, три письма, в которых описывал его подвиги и вообще хвалил его, насколько хватало у меня красноречия.
– Ты тогда уже был шибко грамотный! – говорит он мне на полном серьезе. – Складно писал. Эти письма в колхозе читали на собрании, в мэтээсе, и в газете печатали в районной…
А вот я эти письма не помню. И самого факта, что их писал, – тоже. Сейчас бы они очень сгодились…
Ну ничего, придется пользоваться все-таки памятью Ивана Исаева. И он мне рассказывал. Рассказывал, как крепко держался Гитлер за Днепр на их участке. Передовые части уже переправились на правый берег. Двести семьдесят третья дивизия была во втором эшелоне. Поэтому Ивану Исаеву, который к тому времени – будучи в звании старшины – возглавлял взвод разведки, было приказано переправиться через Днепр, установить, какие наши части против каких германских ведут бои на плацдарме, и вообще посмотреть, что там за бои – дивизия вот-вот должна выйти на передовую линию, и командованию надо было иметь хотя бы какое-нибудь представление об обстановке. И, конечно, при возможности взять «языка».
Днем река замирала – только снаряды со свистом проносились над ней в ту и в другую стороны, да копошились саперы – наводили понтонный мост. Совсем немного осталось дотянуть мост до правого берега.
– Налетела авиация, – говорит Иван невыразительной скороговоркой. – Ни саперов, ни моста!.. Все пошло в Днепр! Ух и лютовал он! А у него другого и выхода не было. Деваться некуда.
Во взводе было тринадцать или четырнадцать человек. Сколотили вечером два салика – лес растет прямо на берегу – и в ночь поплыли. На хлипких, неустойчивых бревнышках, которые могут просто от хорошей волны рассыпаться.
Доплыли – кругом рвались снаряды, плоты, более массивные, и то разлетались, как щепки, люди тонули взводами сразу – разведчики доплыли. На плацдарме не только облазили всю передовую линию, но и захватили пленного. Как захватили? Об этом я спросил Ивана. Он махнул рукой. Отвернулся.
– Дурака какого-то. Заблудился и сам приперся к нам. Даже рассказывать неохота. – Иван долго молчал. Но и я молчал, ждал. – Знаешь, когда трудно берешь «языка», цена ему совсем другая.
ИСАЕВ: Вот я тебе что еще расскажу – расскажу, как вел разведку боем под Луцком и за что я получил орден Красного Знамени…
В общем, фриц отступал, отступал, а тут что-то притормозился. И довольно крепко. Окопался на высотке, и мы – тоже. А посредине низина метров четыреста – кому охота в низине оборону занимать. «Языка» опять ни одна разведка взять не может. А он нужен! Вот командование и решило провести разведку боем – выявить все его огневые точки, потом, перед новым наступлением, подавить их и начать наступление.
Дают разведчикам роту пехоты – это чтобы мы ее возглавили, повели ее середь бела дня в наступление и вызвали огонь на себя.
И вот я подаю команду всем расчлениться – еще в траншее. А почему команду даю я, потому что я командир разведки и несу ответственность за выполнение задачи.
Когда развернулись все да пошли – широко захватили, много народу показалось. Оно и на самом деле – три взвода пехотных да наш – считай, чуть не полбатальона. И пошли!
А он – боже мой, вот уж он палил! Со всех видов оружия! Он думал, что наступление началось. Снаряды рвались и мины ну прямо рядом со мной – вот, в нескольким шагах – и ничего! Глушит. Осколки жужжат. А ведь ничего – живой вышел. Больше половины людей полегло. А меня не задело даже.
Когда вернулся на энпэ – а там все командование: и артиллеристы, и минометчики, и пулеметчики – все засекали огневые точки, поздравляют меня. Сразу же представили меня к ордену Отечественной войны 1-й степени.
Представить представили, а ничего не получил – вскоре меня ранило. Только в шестьдесят первом году написал в Министерство обороны. Мне оттуда ответили, что я награжден не орденом Отечественной войны, а орденом Красного Знамени, и выслали его в крайвоенкомат. Райвоенком в Идре мне его и вручил…
Ну что тебе еще рассказать? Да, ты спрашивал, как я ногу потерял? По-дурацки я ее потерял. И рассказывать неохота… Я тебе расскажу, как меня ранило.
Это было уже за Днепром. А точнее – как бы тебе не соврать – мы Гомель уже взяли. Да, после Гомеля меня ранило… Так вот часто же бывает на фронте: пока наступаем, «языка» вроде бы не надо, а как остановимся – вынь да положь. Вот и на этот раз… Вспомнил – это было пятого декабря сорок третьего года… Нет «языка». День нет, второй – нет, третий день ни одна разведка в дивизии не может привести. На четвертый вызывает нас с Качаравой, с начальником разведки, командир полка Мещеряков и ставит задачу.
А задача такова. Ночью взвод штрафников должен наступать на один из блиндажей, завязать бой. Отвлечь на себя внимание противника. А мы в это время должны взять «языка» правее. А там было проволочное заграждение. Минного поля, правда, не было.
Когда началась там заваруха, мы сунулись было на своем участке. Но – где уж там! Немцы были настороже. Тут у нас мордвин один, из вновь набранных разведчиков, повис на проволоке. Ух как его, бедного, изрешетили. Он, видимо, раненый повис-то, когда перелезал, что ли. Не знаю, почему он очутился наверху проволочного заграждения? Так из него фрицы решето сделали. Тут погиб Апальков, из старых разведчиков. Ты его не помнишь? Нет, наверное, он после тебя пришел. И еще один разведчик, забыл его фамилию.
В общем, «языка» мы не взяли – гитлеровцы всю ночь на боевом взводе. Отошли мы к нашим траншеям, я говорю ребятам, вытащить, мол, надо своих-то, похоронить по-человечески. Ребята поползли, а я вылез на бруствер и смотрю, как они будут тащить. И тут то ли мина, то ли снаряд прилетел – шмяк рядом. И всего осыпало осколками. То, бывало, кругом рвутся, а мне – ничего. А тут пол-уха оторвало, шею всю изрешетило и спину истыкало. Но в спине осколки-то не глубоко были, в госпитале потом их ножичком выколупали.
Вот там, в полевом госпитале, и насмотрелся я: лежат они, бедные, стонут эти раненые, машин не хватает, чтобы эвакуировать. Всем обещают, что вот сегодня, вот – завтра отвезут дальше вглубь, в дальний тыл. А я думаю, зачем мне он, этот дальний тыл? Вышел на дорогу. Машины идут на фронт с боеприпасами, попросился. И – обратно к фронту. Приезжаю в свой дивизионный медсанбат, говорю, никуда, мол, я не поеду – зачем мне это надо!
Три месяца я там прожил. Ребята навещали. Несколько раз Качарава приезжал. И вот однажды он приехал ра-ано утром. Посидел, поговорил – все-таки друзья. Чую, что-то он не так приехал спозаранку. Наконец, говорит:
– Мещеряков просит, если можешь, приезжай. Малявин вышел из строя…
Ты помнишь Малявина? Командир взвода, из кадровых офицеров. Брился каждый день…
В общем, приехали мы в полк. Являюсь к Мещерякову, докладываю:
– Товарищ полковник (он тогда уже полковником был), прибыл для дальнейшей службы.
– Молодец, что прибыл, – говорит он. Потом посмотрел на нас с Качаравой, подмигнул: – Поди, обмыть бы не мешало?
Мы, конечно, пожали плечами – дескать, хорошо бы, да где взять? А как раз почему-то водки нигде не было! Он потряс свою фляжку над ухом – помнишь, у него всегда энзэ был? Потом вызывает какого-то майора по тылу и говорит:
– Очень прошу найти литр водки. Надо.
Тот, правда, быстро принес. Мещеряков отдает эти две поллитры мне. Еще и руку пожал.
Приходим во взвод. Ребята обрадовались моему возвращению. Ну, сам понимаешь, разлили всем – пришлось по сто грамм на каждого, в том числе и на Качараву и на меня – ну что там две бутылки!
В этот раз мне не пришлось даже и на задание сходить. На другой день приказ: личный состав передать действующей дивизии, командный – на формирование!..
Сдал я ребят в соседнюю дивизию. Их и было-то человек десять или одиннадцать. Но ребята хорошие были!.. Командир полка, конечно, знал, что этот приказ будет, поэтому и Качараву послал за мной и литр водки нашел, чтоб я попрощался с ребятами. Ох и душевный человек был!.. Отец родной…
Формировались мы в Нежине.
После Нежина Мещерякова от нас забрали – назначили командиром какой-то дивизии. Приехал новый командир полка, новый замполит, новый начальник штаба – Долинского назначили начальником штаба дивизии. В общем, в полку никого из старых не осталось, все начальство другое. Сидим как-то втроем – Качарава, Белов и я – я и говорю, знаете, мол, что? Мне даже стрелять надоело! На самом деле. Ты представляешь, Гоша, ведь не месяц, не два, не три, а ведь годами стреляй и стреляй. Сколько же можно!..
Ладно. Выключай свою шарманку. Пойдем за стол, выпьем – столько лет не виделись, а ты меня не выпрягешь из этого хомута. Пойдем… Ах, да-а, про ногу-то. Потерял я ее глупее не бывает. Под Владимиром-Волынским ранило меня пулей чуть-чуть повыше щиколотки в мякоть. Я так наспех замотал и ходил. Два дня ходил. Правда, кровь хлюпала в сапоге. Но не в этом дело. Речку переходили. Я и оступился с мостков. Вода была грязная, даже не вода, а жижа. Оступился. Зачерпнул через голенище. Заражение крови. Гангрена. Ногу отняли. В Луцке, в госпитале. Это еще хорошо. Мог вообще концы отдать.
