Текст книги "Энциклопедия философских наук. Часть первая. Логика"

Автор книги: Георг Вильгельм Фридрих Гегель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Ложность же этого понимания состоит в том, что зло рассматривается

им как прочное положительное, между тем как на самом деле оно

есть нечто отрицательное, не обладающее устойчивостью, а лишь

силящееся быть самостоятельным. На самом деле оно есть

абсолютная видимость, абсолютное отражение отрицательности внутри себя.

§ 36.

Четвертая часть, естественная или рациональная теология,

рассматривала понятие бога или его возможность, доказательства его

наличного бытия и его свойства.

Примечание. а) В этом рассудочном рассмотрении бога придается

главное значение вопросу, какие предикаты подходят или не

подходят к тому; что мы себе представляем как бога.

Противоположность между реальностью и отрицанием здесь

представляется абсолютной; для понятия, в том виде, в каком его

берет рассудок, остается в конце концов лишь пустая

абстракция неопределенной сущности, чистой реальности или

положительности, мертвый продукт современного просвещения. b)

Способ доказательства конечного познания обнаруживает вообще

ПЕРВОЕ ОТНОШЕНИЕ МЫСЛИ К ОБЪЕКТИВНОСТИ 75

свой превратный характер тем, что он указывает объективные

основания бытия божия, которое, таким образом, оказывается чем–то

опосредствованным другим. Этот способ доказательства, руководящийся

рассудочным тожеством, встречает затруднение при переходе от

конечного к бесконечному. Таким образом он либо не в состоянии освободить

бога от остающейся положительной конечности существующего мира,

так что бог должен быть определен как непосредственная субстанция

последнего (пантеизм), либо же бог остается объектом, противостоящим

субъекту, следовательно, чем–то конечным (дуализм). с) Свойства,

которые должны были бы быть определенными и различными, собственно

говоря, погрузились и исчезли в абстрактном понятии чистой

реальности, неопределенной сущности. Но, поскольку конечный мир еще

остается истинным бытием и бог в представлении противопоставляется

ему, постольку появляется также представление о различных

отношениях бога к миру, которые, определенные как свойства, с одной

стороны, должны быть сами конечными, так как они суть

отношения к конечным состояниям (например, справедлив, благ,

могущ, мудр и т. д.), а с другой стороны, должны быть вместе

с тем бесконечными. Это противоречие допускает с этой точки

зрения лишь туманный способ разрешения посредством

количественного увеличения, посредством доведения этих свойств до

отсутствия всякой определенности, до sensum eminentiorem. Но благодаря

этому, свойство на самом деле превращается в ничто, и ему

оставляется только название.

Прибавление. Эта часть прежней метафизики стремилась

установить, как далеко может разум продвинуться без чужой помощи в

познании бога. Познать бога посредством разума, это – несомненно

величайшая задача науки. Религия содержит в себе представления

о боге; эти представления в той форме, в какой они собраны в символе

веры, сообщаются нам еще с молодости в качестве учения религии, и

поскольку индивидуум верит в эти учения и они для него представляют

собою истину, постольку он имеет то, что ему нужно как христианину.

Но теология есть наука этой веры. Если теология дает нам лишь

внешнее перечисление и собрание религиозных учений, она еще не является

наукой. Посредством чисто исторического рассмотрения предмета,

пользующегося такой любовью в наше время (как, например,

посредством сообщения о том, что сказал тот или иной отец церкви),

теология все еще не получает научного характера. Она его

получает лишь в том случае, когда она переходит к постигающему

76

в понятиях мышлению, которое представляет собою задачу

философии. Истинная теология, таким образом, есть по существу

своему вместе с тем и философия религии; таковой она была также

и в средние века.

Что касается в частности рациональной теологиии прежней

метафизики, то она была не наукой разума, а рассудочной наукой о боге,

и ее мышление вращалось в абстрактных определениях мысли. —

При рассмотрении ею понятия бога, мерилом познания являлось для

нее представление о боге. Но мышление должно двигаться свободно

внутри себя, причем, однако, мы здесь же должны заметить, что

выводы, к которым приходит свободное мышление, согласуются

с содержанием христианской религии, так как последняя есть

откровение разума. Но в рациональной теологии, о которой идет

речь, такого согласия не получалось. Так как эта рациональная

теология ставила себе задачей определить представление о боге

посредством мышления, в качестве же понятия бога получалась

в ней лишь абстракция положительности или реальности вообще,

исключающая из себя отрицание, то бог согласно этому определялся

как всереальнейшее существо. Но легко убедиться, что это

всереальнейшее существо, благодаря тому, что из него исключается

отрицание, представляет собою как раз противоположность тому, чем оно

должно быть и чем рассудок, как он себе мнит, в нем обладает.

Вместо того, чтобы быть по содержанию самым богатым и всецело

наполненным, оно, вследствие того, что оно понимается абстрактно,

есть скорее самое бедное и совершенно пустое. Душа справедливо

добивается конкретного содержания, но таковое существует лишь

благодаря тому, что оно содержит внутри себя определенность, т.е.

отрицание. Если понятие бога понимают лишь как понятие абстрактного или

всереальнейшего существа, то бог, благодаря этому, превращается

для нас в нечто только потустороннее и тогда не может быть и речи о

познании его, ибо где нет определенности, там также невозможно и

познание. Чистый свет есть чистая тьма.

Эта рациональная теология интересовалась, во–вторых,

доказательствами бытия божия. Важнейшим является при этом то, что

доказательство понимается рассудком как зависимость одного

определения от другого. Доказательство в таком случае имеет

предпосылкой нечто устойчивое, из которого вытекает другое. Здесь, таким

образом, показывают зависимость некоторого определения от

некоторой предпосылки. Если мы должны доказать, таким образом, бытие

ПЕРВОЕ ОТНОШЕНИЕ МЫСЛИ К ОБЪЕКТИВНОСТИ 77

бога, то это получает тот смысл, что бытие божие зависит от других

определений и что последние, следовательно, составляют основание

бытия божия. Сразу же ясно, что при этом должно получиться нечто

несуразное, ибо бог ведь должен быть безусловным основанием всего

и, следовательно, не может зависеть от другого. В этом отношении

стали говорить в новейшее время, что бытие бога недоказуемо, а

должно быть непосредственно познано. Разум, однако, понимает под

доказательством нечто совершенно иное, чем то, что понимает под

ним рассудок, а равно и здравый смысл. Доказательство разума

тоже имеет своим исходным пунктом нечто другое, чем бог, однако

оно в своем дальнейшем движении не оставляет этого другого

непосредственным и сущим, а показывает его опосредствованным и

положенным; таким образом получается вместе с тем, что бог должен

быть рассматриваем как содержащий внутри себя опосредствование

снятым, как истинно непосредственный, первоначальный и

независимый. – Если говорят: рассматривайте природу, она вас

приведет к богу, вы найдете абсолютную, конечную цель, то это

не значит, что бог есть некоторое опосредствование, а это значит,

что лишь мы совершаем переход от другого к богу, и совершаем

этот переход таким образом, что бог, как следствие, есть вместе

с тем абсолютное основание природы, что, следовательно, наоборот,

то, что выступает как следствие, оказывается также и основанием,

а то, что сначала представлялось основанием, низводится на степень

следствия. Таков также и ход доказательства разума.

Если мы после всего сказанного бросим еще раз взгляд на способ

рассуждения прежней метафизики, то мы убедимся, что последний

состоял в том, что она постигала предметы разума в абстрактных

конечных определениях рассудка и делала своим принципом абстрактное

тожество. Но эта рассудочная бесконечность, эта чистая сущность,

сама есть лишь конечное, ибо особенность исключена из нее, и эта

особенность ограничивает и отрицает ее. Вместо того, чтобы

достигнуть конкретного тожества, эта метафизика застревала в абстрактном,

но хорошей ее стороной было сознание, что единственно лишь мысль

есть существенное в сущем. Материал для этой метафизики доставили

предшествующие философы, а именно схоластики. В спекулятивной

философии рассудок представляет собою, правда, момент, но это

момент, на котором не останавливаются. Платон и тем паче

Аристотель не являются такими метафизиками, хотя обычно полагают

обратное.

78

В.

Второе отношение мысли б объективности.

I. Эмпиризм.

§ 37.

Потребность в конкретном содержании, в противовес

абстрактным теориям рассудка, который своими собственными силами не

в состоянии переходить от своих всеобщностей к обособлению

и определению, и потребность в прочной опоре, которая исключала бы

возможность все доказать в области и по методу конечных

определений, привели к эмпиризму, который, вместо того, чтобы искать

истинного в самих мыслях, хочет черпать его из опыта, внешне

и внутренне данного.

Прибавление. Эмпиризм обязан своим происхождением указанной

в предшествующем параграфе потребности в конкретном содержании

и прочной опоре, потребности, которой не может удовлетворить

абстрактная рассудочная метафизика. Что касается конкретности

содержания, то здесь имеет, главным образом, значение, чтобы предметы

сознания были познаны как определенные внутри себя и как единство

различных определений. Но это, как мы видели, отнюдь не имеет места

в метафизике рассудка, благодаря ее принципу. Чисто рассудочное

мышление ограничивается формой абстрактного всеобщего и не в

состоянии перейти к обособлению этого всеобщего. Так, например,

прежняя метафизика ставила себе целью узнать посредством мышления,

что именно составляет сущность или основное определение души, и ее

вывод гласил, что душа проста. Эта приписывавшаяся душе простота

понималась здесь в смысле абстрактной простоты, исключающей

различие, которое, как сложность, признается основным определением

тела и затем материи вообще. Но абстрактная простота есть очень

скудное определение, которым отнюдь нельзя обнять богатства души и

духа. Так как, таким образом, абстрактное метафизическое мышление

оказалось неудовлетворительным, то увидели себя вынужденными

искать спасения в эмпирической психологии. Точно так же обстоит

дело и с рациональной физикой. Если, например, говорилось, что

пространство бесконечно, что природа не делает скачков и т. д., то

это совершенно неудовлетворительно в сравнении с многообразием

и жизнью природы.

ВТОРОЕ ОТНОШЕНИЕ МЫСЛИ К ОБЪЕКТИВНОСТИ 79

§ 38.

Эмпиризм имеет, с одной стороны, общий источник с самой

метафизикой, для которой подтверждением ее определений (как предпосылок,

так и определенного содержания) также служат представления, т. е.

содержание, имеющее своим источником опыт. С другой стороны,

единичное восприятие отлично от опыта, и эмпиризм возводит содержание

восприятия чувства и созерцания в форму всеобщих представлений,

положений, законов и т. д. Это происходит, однако, лишь в том смысле,

что эти всеобщие определения (например сила) не должны иметь

никакого другого самостоятельного значения и никакой другой

самостоятельной значимости, кроме того значения и той значимости, которые

получаются из восприятия, и никакая другая связь не должна

находить оправдания, кроме той, которую можно доказать в явлении.

Прочную опору с субъективной стороны эмпирическое познание имеет

в том, что сознание обладает в лице восприятия своей собственной

непоосредственпой данностью и достоверностью.

Примечание. В эмпиризме заключается великий принцип,

гласящий, что то, что истинно, должно быть в действительности и

наличествовать для восприятия. Этот принцип противоположен

долженствованию, которым тщеславится рефлексия, презрительно

противопоставляя действительности и данности некое потустороннее,

которое якобы пребывает и существует лишь в субъективном

рассудке. Подобно эмпиризму, философия также познает (§ 7)

лишь то, что есть, она не признает ничего такого, что лишь

должно быть и, следовательно, не существует. – О субъективной

стороны следует также признать важность заключенного в эмпиризме

принципа свободы, согласно которому человек должен сам видеть,

должен сам присутствовать в том, что он признает достоверным в своем

знании. Последовательное проведение эмпиризма, поскольку он

ограничивается со стороны содержания конечным, отрицает вообще

сверхчувственное или, по крайней мере, познание и определенность

последнего и оставляет за мышлением лишь абстракцию, формальную

всеобщность и тожество. Основная ошибка научного эмпиризма состоит

всегда в том, что он пользуется метафизическими категориями:

материя, сила, одно, многое, всеобщность, бесконечность и т. д., и,

руководясь такими категориями, умозаключает дальше, исходя, как из

предпосылки, из форм умозаключения и при этом не знает, что он сам

80

содержит в себе метафизику, сам занимается ею; он, таким образом,

пользуется вышеуказанными категориями и их сочетаниями

совершенно некритично и бессознательно.

Прибавление. От эмпиризма исходил клич: перестаньте вращаться

в пустых абстракциях, смотрите с открытыми глазами, постигайте

человека и природу, как они предстоят перед вами здесь, пользуйтесь

настоящим моментом, – и нельзя отрицать, что в этом призыве

заключается существенно правомерный момент. Здешнее, настоящий

момент, посюстороннее должно заменить собою пустую

потусторонность, паутину и туманные образы абстрактного рассудка. Этим

приобретается также прочная опора, отсутствие которой чувствовалось

в прежней метафизике, т. е. приобретается бесконечное определение.

Рассудок подбирает лишь конечные определения; последние лишены

в себе устойчивости, шатки, и возведенное на них здание обрушивается.

Разум всегда стремился к тому, чтобы найти бесконечное определение,

но еще не наступило тогда время, чтобы найти это бесконечное

определение в мышлении. И это стремление ухватилось за настоящий момент,

за «здесь», за «это», которое имеет в себе бесконечную форму, хотя и не

в истинном существовании этой формы. Внешнее есть в себе истинное,

ибо истинное действительно и должно существовать. Бесконечная

определенность, которой ищет разум, существует, таким образом,

в мире, хотя она и существует не в своей истине, а в чувственном

единичном образе.

Далее, согласно воззрению эмпириков, восприятие есть форма,

в которой мы должны постигать предметы внешнего мира, и в этом

состоит недостаток эмпиризма. Восприятие, как таковое, всегда есть

нечто единичное и преходящее; познание, однако, не останавливается

на нем,а в воспринятом единичном оно отыскивает всеобщее и

пребывающее, и это составляет переход от простого восприятия к опыту. – В опыте

эмпиризм пользуется преимущественно формой анализа. В восприятии

мы имеем многообразное конкретное, определения которого мы

должны разобрать, подобно тому, как снимают слои с луковицы. Это

расчленение имеет, следовательно, для эмпиризма тот смысл, что мы

разъединяем сросшиеся определения, разлагаем их и ничего к ним не

прибавляем, кроме субъективной деятельности разложения. Анализ

есть, однако, переход от непосредственности восприятия к мысли,

поскольку определения, которые совместно содержатся в

анализируемом предмете, получают форму всеобщности, благодаря тому, что их

отделяют друг от друга. Эмпиризм находится в заблуждении, полагая,

ВТОРОЕ ОТНОШЕНИЕ МЫСЛИ К ОБЪЕКТИВНОСТИ 81

что, анализируя предметы, он оставляет их такими, каковы они есть,

тогда как он на самом деле превращает конкретное в нечто абстрактное.

Благодаря этому, получается вместе с тем, что живое умерщвляется,

ибо живо лишь конкретное, единое. И, однако, это разделение должно

совершиться для того, чтобы мы достигли познания, и сам дух есть

разделение внутри себя. Это, однако, лишь одна сторона, а главным

является объединение разделенного. Так как анализ не идет дальше

ступени разделения, то к нему применимы слова поэта:

Что в химии зовется, как на грех,

Encheiresis naturae – просто смех.

Знакомы части ей, известен ли предмет?

Безделки в нем, духовной связи нет *).

Анализ исходит из конкретного, и обладание этим материалом дает

ему большое преимущество над абстрактным мышлением прежней

метафизики. Анализ устанавливает различия, и это очень важно;

но эти различия сами, в свою очередь, представляют собою лишь

абстрактные определения, т. е. мысли. Так как эти мысли признаются

эмпиризмом реальной сущностью предметов, – тем, что предметы суть

в себе, то перед нами снова предпосылка прежней метафизики,

утверждающая, что истинное в вещах заключается именно в мышлении.

Если, далее, мы теперь сравним точку зрения эмпиризма с точкой

зрения прежней метафизики относительно содержания, то мы должны

сказать, что, как мы раньше видели, последняя имела своим

содержанием всеобщие предметы разума—бога, душу и мир вообще. Это

содержание заимствовалось из представления, и задача философии состояла

в сведении этого содержания к форме мыслей. Точно так же обстояло

дело со схоластической философией; для последней принятым наперед

содержанием служили догматы христианской церкви, и ее задача

заключалась в более точном определении и систематизации этого

содержания посредством мышления. – Но совершенно другой характер

носит то содержание, которое служит предпосылкой для эмпиризма.

Это – чувственное содержание природы и содержание конечного

духа. Здесь, следовательно, мы имеем перед собою конечный материал,

а в прежней метафизике – бесконечный. Это бесконечное содержание

*) Encheiresin Naturae nennte die Chemie,

Spottet ihrer selbst und weiss nicht wie.

Hat die Theile in ihrer Hand,

Fehlt leider nur das geistige Band.

Логика.

82

делалось затем конечным посредством конечной формы рассудка.

В эмпиризме мы имеем ту же самую конечность формы, и еще, кроме

этого, содержание также конечно. Метод, впрочем, в обоих способах

философствования остается тем же, поскольку в обоих их исходят из

предпосылок, как из чего–то устойчивого, незыблемого. Для эмпиризма

лишь внешнее составляет вообще истинное, и если он даже и допускает

существование сверхчувственного, то он все же утверждает, что

познать его невозможно, и мы должны держаться исключительно

области восприятия. Но это основное положение в его дальнейшем

развитии привело к тому, что позднее назвали материализмом. Этот

материализм признает истинно объективным материю как таковую.

Но сама материя есть абстракция, которая как таковая не может быть

воспринята нами. Можно, поэтому, сказать, что не существует вообще

материи, ибо в том виде, в котором она существует, она всегда

представляет собою нечто определенное, конкретное. И, однако, эта

абстракция, которую мы называем материей, есть, согласно учению

материализма, основа всего чувственного, есть чувственное вообще, абсолютная

разъединенность внутри себя, и поэтому она есть внеположное друг

другу сущее. Поскольку для эмпиризма это чувственное есть лишь

нечто данное и таковым и остается, он – учение не–свободы, ибо

свобода состоит именно в том, что я не имею противостоящим себе

никакого абсолютно другого, а нахожусь в зависимости от содержания,

которое есть я сам. О точки зрения эмпиризма, далее, разумность и

неразумность лишь субъективны, т. е. мы должны принимать данное,

как оно есть, и не имеем никакого права спрашивать о том, разумно

ли оно, и в какой мере оно разумно внутри себя.

§ 39.

Относительно принципа эмпиризма сделано было правильное

замечание, что в том, что мы называем опытом, и что мы должны

различать от просто единичного восприятия единичных фактов,

содержатся два элемента: один элемент – сам по себе

разрозненный, бесконечно многообразный материал, а другой – форма,

определения всеобщности и необходимости. Эмпирическое

наблюдение дает нам многочисленные и, пожалуй, бесчисленные

одинаковые восприятия. Однако всеобщность есть нечто совершенно

другое, чем. множество. Эмпирическое наблюдение точно также

доставляет нам восприятие следующих друг за другом изменений, или

лежащих рядом друг с другом предметов, но оно не показывает нам

ВТОРОЕ ОТНОШЕНИЕ МЫСЛИ К ОБЪЕКТИВНОСТИ 83

необходимости связи. Так как восприятие должно оставаться

основой того, что признается истинным, то всеобщность и необходимость

кажутся чем–то неправомерным, субъективной случайностью,

простой привычкой, содержание которой может носить тот или иной

характер.

Примечание. Важным выводом из этого положения является

заключение, что правовые и нравственные определения и законы, равно

как и содержание религии представляют собою что–то случайное,

и нужно отказаться от их объективности и внутренней истинности.

Скептицизм Юма, от которого исходит вышеприведенное

рассуждение, впрочем, совершенно отличен от греческого скептииизма

Юмовский скептицизм кладет в основание истинность эмпирического,

чувства, созерцания и оспаривает всеобщие определения и законы

на том основании, что они не оправдываются чувственным

восприятием. Античный скептицизм был до такой степени далек от того, чтобы

сделать принципом истины чувство, созерцание, что он, наоборот,

в первую голову выступал против чувственного (О современном

скептицизме, в сравнении с античным, см. издававшийся Шеллингом и

Гегелем «Krit. Journal der Philosophie», 1802, I. Bd.)

II. Критическая философия.

§ 40.

Критическая философия имеет то общее с эмпиризмом, что она,

подобно ему, признает опыт единственной почвой познания, которое

она, однако, считает не истинным, а лишь познанием явлений.

Исходным пунктом является для нее прежде всего различение

элементов, которые мы находим при анализе опыта, различение между

чувственным материалом и его всеобщими соотношениями. К этому

присоединяется указанный в предшествующем параграфе критический

вывод, что в восприятии, взятом самим по себе, содержится лишь

единичное и лишь то, что совершается; вместе с тем, однако, критическая

философия настаивает на том факте, что в том, что мы называем

опытом, мы преднаходим всеобщность и необходимость как столь же

существенные определения. Так как всеобщность и необходимость не имеют

своего источника в эмпирическом, как таковом, то они принадлежат

спонтанности мышления или, иными словами, они даны а priori. —

Определения мысли, или понятия рассудка, образуют объективность

6*

84

опытного познания. Они содержат в себе вообще соотношения и,

поэтому, посредством них образуются вообще синтетические суждения

а priori (т. е. изначальные соотношения противоположностей).

Примечание. Что в познании находятся определения

всеобщности и необходимости, – этого факта юмовский скептицизм не

отрицает. Ничем другим, как служащим предпосылкой фактом, это

является также и в кантовской философии; можно сказать

согласно обычному научному словоупотреблению, что кантовская

философия дала лишь другое объяснение этого факта.

§ 41.

Критическая философия исследует раньше всего ценность

употребляемых в метафизике – да, впрочем, также и в других науках и

в повседневном представлении – понятий рассудка. Эта критика,

однако, не входит в рассмотрение содержания и определенного

отношения друг к другу этих определений мысли, а рассматривает их вообще

со стороны противоположности между субъективностью и

объективностью. Эта противоположность, как она принимается здесь,

относится (см. предшествующий параграф) к различию элементов внутри

опыта. Объективностью называется здесь элемент всеобщности и

необходимости, т. е. сами определения мысли, так называемое

априорное. Но критическая философия расширяет эту противоположность

настолько, что весь опыт, т. е. оба указанные его элемента, входит

в область субъективности и по ту сторону этой субъективности

остается лишь вещь в себе.

Различные формы априорного, т. е. формы мышления, и именно

мышления как представляющего собою, несмотря на свою

объективность, лишь субъективную деятельность, получаются путем

следующей систематизации, которая, впрочем, зиждется только на

психологически–исторических основах.

Прибавление 2–е. То, что определения прежней метафизики были

подвергнуты исследованию, составляет, несомненно, очень

важный шаг вперед. Наивное мышление, ничего не подозревая, брало

указанные определения так, что они получались как бы сразу и сами

собою. Оно не спрашивало себя при этом о том, насколько эти

определения обладают сами по себе ценностью и значимостью. Раньше

мы уже заметили, что свободное мышление есть такое мышление,

которое не исходит из готовых предпосылок. Мышление прежней мета-

ВТОРОЕ ОТНОШЕНИЕ МЫСЛИ К ОБЪЕКТИВНОСТИ 85

физики было не свободным, потому что оно признавало без

дальнейших околичностей свои определения чем–то заранее данным,

некоторым а priori, которого рефлексия не подвергала

самостоятельному испытанию. Критическая философия, напротив, ставила себе

задачу исследовать, в какой степени формы мышления способны

вообще доставлять нам познание истины. Говоря более точно,

критическая философия требовала, чтобы раньше, чем приступить к

познанию, мы подвергли исследованию способность познания. Есть,

несомненно, верная мысль в том, что мы должны сделать предметом

познания сами же формы мышления. Но здесь же прокрадывается ошибочная

мысль, что мы должны познавать до того, как приступим к познанию,

что мы не должны войти в воду раньше, чем не научимся плавать. Нет

сомнения, что не надо пользоваться формами мышления, не

подвергнув их исследованию, но само это исследование есть уже познание.

В познании, следовательно, должны соединиться друг с другом

деятельность форм мышления и их критика. Формы мышления должны

быть рассмотрены сами по себе, они представляют собою предмет и

деятельность самого этого предмета Они сами подвергают себя

исследованию, сами должны определять свои границы и вскрывать свои

недостатки. Тогда это будет та деятельность мышления,которую дальше

мы рассмотрим особо как диалектику и о которой здесь мы должны пока

лишь заметить, что мы должны смотреть на нее не как на привнесенную

извне в определения мысли, а как им самим присущую.

Отличительной чертой кантовской философии является,

следовательно, требование, чтобы само мышление подвергло себя

исследованию и установило, в какой степени оно способно к познанию. В

наше время мы вышли за пределы кантовской философии, и каждый

утверждает, что он пошел дальше ее. Но можно двояким образом пойти

дальше, можно пойти дальше вперед и дальше назад. Многие наши

философские стремления, если присмотримся к ним ближе,

оказываются не чем иным, как методом прежней метафизики, некритическим

и безотчетным мышлением.

Прибавление 2–е. Кантовское исследование определений мысли

страдает тем существенным недостатком, что они рассматриваются

не сами по себе, а лишь с точки зрения того, являются ли они

субъективными или объективными. Под объективным понимают в обычном

словоупотреблении то, что существует вне нас и доходит до нас извне

посредством восприятия. Кант отрицал, что определения мысли

(например, причина и действие) объективны в указанном смысле,

86

т. е., что они даны в восприятии, и он, напротив, рассматривал их

как принадлежащие самому нашему мышлению или спонтанности

мышления, и в этом смысле он рассматривал их как субъективные.

Однако Кант вместе с тем называет мыслимое и, говоря точнее,

всеобщее и необходимое, объективным, а то, что лишь ощущается нами, —

субъективным. Вышеуказанное словоупотребление кажется, таким

образом, поставленным на голову, и Канта поэтому упрекали в том, что

он вносит в язык путаницу. Этот упрек, однако, очень несправедлив.

Дело обстоит здесь следующим образом. Обыденному сознанию

чувственно воспринимаемое, т. е. то, что стоит пред ним (например,

данное животное, данная звезда и т. д.), представляется существующим

само по себе, самостоятельным; мысли же, наоборот, считаются им

несамостоятельным и зависимым от чего–то другого. Но на самом деле

чувственно воспринимаемое есть нечто подлинно несамостоятельное и

производное, а мысли, напротив, суть подлинно самостоятельное и

первичное. В этом смысле Кант назвал то, что сообразно с мыслью

(всеобщее и необходимое), объективным, и сделал это с полным правом.

О другой стороны, чувственно воспринимаемое во всяком случае

субъективно постольку, поскольку оно имеет свою опору не в самом себе, и

в такой же мере мимолетно и преходяще, в какой мыслям присущ

характер постоянства и внутренней устойчивости. Упомянутое здесь

и выдвинутое Кантом определение различия между объективным и

субъективным мы встречаем также и в наше время в

словоупотреблении образованных людей, – так, например, мы предъявляем

требование к оценке произведения искусства, чтобы она была

объективной, а не субъективной, полагая, что должно исходить не из

случайного личного ощущения и настроения данного момента, а из

всеобщего и имеющего свое основание в сущности самого искусства. В том

же самом смысле мы можем по отношению к научному исследованию

проводить различие между объективным и субъективным интересом.

Но кантовская объективность мышления сама, в свою очередь,

субъективна, поскольку, согласно Канту, мысли, хотя и суть

всеобщие и необходимые определения, они все же —лишь наши мысли и

отделены от того, что представляет собою вещь в себе, непроходимой

пропастью. Истинная объективность мышления состоит, напротив,

в том, что мысли суть не только наши мысли, а вместе с тем суть вещей

и вообще всего того, что является для нас предметом, суть их в себе. —

«Объективно» и «субъективно» представляют собою удобные

выражения, которыми, не задумываясь, пользуются и, при употреблении

ВТОРОЕ ОТНОШЕНИЕ МЫСЛИ К ОБЪЕКТИВНОСТИ 87

которых, однако, очень легко возникает путаница. Согласно данному

нами разъяснению, слово «объективность» имеет троякий смысл. Во-

первых, оно употребляется в смысле существующего во внешнем мире

в отличие от того, что лишь субъективно, составляет предмет мнения,

сновидения и т. д.; во–вторых, оно имеет установленный Кантом смысл

всеобщего и необходимого в отличие от принадлежащего нашему

ощущению случайного, партикулярного и субъективного, и, в–третьих,

оно употребляется в указанном напоследок смысле, в смысле

мыслимого «в себе», в смысле того, что есть, в отличие от того, что лишь

мыслится нами и, следовательно, в смысле того, что еще отлично от

самой вещи, т. е. от вещи в севе.

§ 42.

а) Теоретическая способность, познание как таковое

Как на определенное основание понятия рассудка эта философия

указывает на изначальное тожество «я» в мышлении

(трансцендентальное единство самосознания). Данные чувством и созерцанием