Текст книги "Руны земли"

Автор книги: Георг Киппер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Народ застонал от ожидания. Тут ярл Скули окликнул Гирда и сказал, что тоже хочет попробовать. Вместо того чтобы взять секиры, ярл прошел на место Льота. Ярл крутанул плечами, изготовился, сверкнули глаза. Гирд с неимоверным рыком замахнулся, венды закричали, секиры, вращаясь, полетели над очагом, за спиной ярла в давке все ринулись на пол, но опытные и могучие руки опять остановили смертоносный полет. Рев одобрения сотряс халл.

Ярл Скули и Льот, имя которого венды тут же переделали в Лют, стали любимцами толпы. Каждый мальчишка хотел до них дотронуться, девки так и льнули к ним. Мед да олу опять потекли рекой. Было теперь так шумно и весело, словно все друг друга знали не один год, и все любили друг друга за это веселье.

Среди этого шума двое молчали. Ингигерд была так близко, что у Эйнара перехватывало дыхание. Он не боялся смотреть на нее. Но хотел скрыть то, что всем уже было очевидно.

Она улыбалась служанкам и смотрела внутрь себя. Что-то не так было в ее сердце, и дело не в коротких взглядах темноглазого и светловолосого скальда. Обманутая сотни лет назад валькирия что-то говорила дочери конунга сейчас.

* * *

Когда решено было расходиться, Инги, забыв наставления отца, скользнул в одиночку к реке. Холодная и густая тьма над Лаугой-рекой окружила его. Его трясло то ли от холода, то ли от возбуждения. Он ясно понимал теперь, что да, он сказитель. Там на поляне у дома Гордой Илмы, лежа под звездным небом, он думал, кто он такой, что главное в его жизни, как не пропасть в болоте будней. Он сунул руку в воду и поздоровался с рекой.

Здравствуй, дождливый ветер. Был ли я на пиру, пил ли мед, говорил ли я о забытых влюбленных? Здравствуй, черное небо. Был ли я дома, прощался надолго с отцом, шел на веслах далеким речным путем? Здравствуй, ива склоненная, был ли я дома, обнимал ли жену свою, дарившую мне обереги? Здравствуй, тростник, липучий сырой песок, слышал ли я голоса близких, сидящих на празднике за одними столами? Здравствуй, жгучая вода, привет хозяйке реки, вот моя ладонь. Забыл я все, и имени у меня нет. Серебристою рыбиной пропусти меня хозяйка реки, по водам темным, по корягам донным, между трав, сплетающихся, между камней, утесняющихся, по воде быстрой, по воде медленной, отведи от ручьев окольных, от речушек мелких, приведи к месту знаемому, к месту желаемому…

Холодные пальцы Илмы вдруг оказались в ладони Инги. «Ты ли это, мой ласковый?» Глаза, плечи, волосы, руки обнимающие, слова не слышимые, но в самое сердце текущие, тоска, в руки отданная, темной воде скормленная… «Здесь я с тобою, милая». Безымянный, но узнанный. Словно годы прошли в объятии…

Вдруг вода сдвинулась, вода дернулась, в теле реки прошла дрожь, задетая чьим-то криком беззвучным, колыхнулась темная глубина, обычно безразличная. Кто-то барахтался мгновение в десятке шагов ниже по реке. Инги, стряхнув мглу путешествия, всмотрелся в темноту. Черная вода. Темная земля под ногами. Густая тьма с моросью. Там в темноте, ниже по берегу, Инги уловил чье-то движение. Он сидел на поджатой ноге, у самой реки, так что пальцы руки были еще в воде, и, наверное, его только что заметили. Кто-то почти бесшумно подходил к нему, мышцы Инги подобрались, он затаил дыхание, чуть склонил голову, чтобы смотреть краем глаза, и разглядел двоих, расходящихся в стороны, как для нападения. Инги встал, медленно выполз его нож в руку и упрятался лезвием под локтем.

– Инги? – прозвучал тихий голос Альгиса.

– Да, кто с тобой? – ответил Инги и вздохнул с облегчением, увидев, как из темноты, прямо рядом с ним, вынырнул Альвстейн.

– Быстро… быстро, к бане, – проговорил Альвстейн, он непрестанно озирался. – Тебе что, не говорили, чтобы в одиночку не болтался в чужих местах? Иди вперед! Странно, мы тебя не заметили перед этим. Ты давно здесь?

У бревенчатой стены бани их встретили остальные.

– Оттар, я же сказал всех собрать… Забыли про Инги? Эйнар здесь? – Альвстейн был бледен и возбужден. – Хорошо!

У всех парней горели глаза, все непрестанно двигались, что-то явно произошло. Зашли в сушилку, только Эйнар, сидящий там в самом темном углу, был молчалив и растерян. Альгис остался снаружи, положив меч в ножнах на колени. Тойво скрючился над кем-то, лежащим на покрывале, на котором прошлым вечером угощали банщиц.

– Как он? – спросил Альвстейн.

Инги узнал ноги Хотнега и бросился к нему. Разбитое лицо Хотнега распухло так, что глаза не открывались, рубаха была изодрана и вся в крови, руки в ссадинах, из разбитых рта, носа и бровей все еще выступала кровь.

Инги объяснили, что, пока они с Эйнаром пели перед хёвдингами, Хотнега вызвали поговорить местные парни, среди которых особой злобой выделялись те самые банщики, которые рассказали всем, что Хотнег из словен. Его начали оскорблять, задирать, а потом венды набросились на него, и затоптали бы насмерть, если бы одна из девчонок-банщиц, что была среди столпившихся у входа людей, не позвала на помощь товарищей Хотнега.

Альвстейн с Альгисом раскидали толпу подростков, отличился и Аки, ноги которого ловко и высоко орудовали наравне с руками, отправив многих на землю. Инги покачал головой – досталось же Хотнегу! Тот промычал что-то благодушное. Инги не расслышал, наклонился к нему. Тот извинился за рубаху. Инги выругался, узнав на Хотнеге остатки своей рубахи, которую отдал тому ради сегодняшнего пира.

С широким берестяным туесом, полным каких-то мешочков, пучков и горшочков, вошла одна из банщиц, Тойво уступил ей место рядом с Хотнегом. Широко распахнутые глаза Тойво растерянно поискали взгляд Инги, но тот отвел глаза. Эйнара била дрожь, и Инги, подсев к нему, обнял его за плечи. Альвстейн сел было рядом, но долго усидеть на одном месте не мог, руки его резко двигались, он что-то хотел сказать, но, мотнув головой, посмотрел на Инги, молодых Гримов, вскочил и вышел опять в темноту.

Инги наблюдал, как банщица ловко накладывает травяной отвар со льдом из ле́дника на разбитое лицо Хотнега, когда снаружи послышались голоса. Инги схватил секиру и вышел за Оттаром. За ним Тойво и остальные.

Альгис и Альвстейн стояли перед большим посольством вендов, некрашеные рубахи которых колыхались и сливались друг с другом в темноте, сверкало множество глаз и оружие. Отряд Оттара еще не успел развернуться для боя, когда Альвстейн и Альгис расступились, пропуская ко входу старосту волока Миронега.

Миронег склонился над Хотнегом, всматриваясь в его лицо. В мерцающем свете огонька распухшая рожа дренга была страшновата. Спутники Миронега смотрели из-за его плеча без особого сочувствия.

– Нос вроде цел, глаза тоже, челюсть вправили? Уши покурочили, хорошо отделали! Ну, ладно, этих заводил мы накажем! Пока не нашли, но найдем и накажем! Эй, Хутыня, ты в себе? Слышишь? Это я, Миронег, принимавший всех на пиру, да недосмотревший за порядком!

– Понял я, понял, а то мне глаза не открыть, – еле двигая разбитыми губами, промычал Хотнег.

– Ладно, Хотнежич, найду этих задир – выпорю, а по весне заеду к отцу твоему на Лемогу: сдается, есть нам о чем поговорить, благо и к Хельги у меня дело есть…

Миронег распрямился, взглянул вокруг, узнав Инги, обратился к нему:

– А, это ты, сказитель? Хороший сын вырос у Хельги! – Тут же потянул носом воздух, провел рукой по широкой бороде. – Холодает, однако, не к снегу ли… Пошли, мужики!

Миронег вывел своих людей в ночь. Ушла вслед за ними и банщица.

– Уф, – вздохнули все с облегчением.

– Я тумал, пить нас пуутут, – коверкая морской язык, проговорил Тойво. – Так кросно стояти. Так кросно стояти.

Все рассмеялись и сели подкрепиться, даже Хотнег, кряхтя, поднялся и прислонился к стене. Инги, увидев, что у дверей никого нет, пересел с секирой поближе к выходу, Альгис взглянул на него и одобрительно кивнул головой. Оттуда чуть со стороны Инги смотрел на своих друзей, сидящих плечом к плечу, на их возбужденные и радостные лица, смотрел и думал, что они стали сейчас настоящим отрядом, где деление на береговых и леможских позабылось. Подумал, каковы же они будут после всех настоящих испытаний. Подумалось, как же крепка дружба тех же Вади, Туки и ярла Скули после того, что им довелось пройти.

Альвстейн что-то рассказывал, и Инги прислушался.

– Который пониже и не пикнул, когда я ему шею свернул. Альгис его только из-за угла выдернул, голова у меня в локтях оказалась, р-раз – и готово, шея на сторону! Только вот шел, напевая, а тут хрясть – и уже мешком лежит… Ха-ха… Я его на плечо, Альгис вперед, и, по вендскому обычаю, тихо сплавили в реку… А второй там у костров с девками сидел – толпа вокруг, не подойдешь, не попросишь, мол, здрасте, вы тут Хотнегу морду разукрасили, ну так мы хотим кое-кому шею свернуть… А они там весело обсуждают драку, руками машут, гогочут. Мы ждем… Кто-то прибежал, что-то там говорит… Они толпой поднялись куда-то, а этот чуть задержался, отошел от огня поссать, ну мы его и взяли там… Тихонечко так, в трех шагах никто и глазом не моргнул. У Альгиса за поясом дубинка дубовая, он его так саданул, что тот без звука осел. Дотащили до реки… Морду в реку, побарахтался, и в дальний путь, в далекие края… На пастбища, как Альгис сказал, на пастбища Вялнаса…

Рассказы Альвстейна прервало появление банщиц, принесших пирогов и праздничного олу от Миронега. Болтовня продолжилась, только теперь об убийствах не поминали. Эйнар, не дожидаясь развлечений, улегся спать, Инги попросил Вигфуса занять его место у дверей. Закутался в плащ, надел шапку на голову и тоже улегся, прижавшись спиной к Эйнару. Знобило. Как много всего произошло, и как далеко то утро, когда на берегу стояли, глядя вслед уходящим кораблям, отец, его жена Гюда с Иваром-братом на руках и резвая Тора махала рукой, держась за край плаща старика Торлейва… Теперь смерть как подружка, всегда будет рядом.

* * *

Утром от выпавшего ночью снега весело слепило глаза. Белое небо и бело-черные ветви деревьев с шапками снега на неопавшей листве. Черная река с желтыми тростниками по берегу, черные домики с дымными струями из-под крыш, темные тропинки и темные люди на них – все это среди белизны первого снега.

На огромном святилище, возвышающемся над берегом двойным уступом, за двойными темными заборами, поверх которых торчали серые черепа лошадей, быков и собак, накрытых белоснежными шапками, хёвдинги принесли жертвы, окрасили белый снег кровью во имя успешного волока и продолжения пути.

На грязной кромке берега после долгой возни десятков людей были подведены под борта кораблей крени-полозья. И вот уже от черной воды по белому склону лошади потащили длинные тела беспомощных зубров моря. Люди суетились вокруг, подталкивая и поддерживая борта, кричали главари жилотугов[121]121
  Работник волока.


[Закрыть], скрипели брусья, подведенные под корму, ухали работники, чавкала грязь. Первые корабли уже втянулись на коренной берег, а меньшие еще только с криками и руганью взволакивали по склону.

Сигмунд-воеводитель, пересев на коня, уже разъезжал вокруг, посматривая да покрикивая. Лошадки тянули и сани-волокуши, на которых были прикручены снасти и мачты, ящики и короба с вещами и оружием. В холодном воздухе переливался возбужденный разноязыкий гомон и ругань. Веселое общее движение привлекло толпы женщин и детей, раззадорило собак, носившихся с лаем вдоль санного поезда. С деревьев и крыш каркали вороны, курицы откликались в курятниках, гоготали гуси.

Туки из дружины ярла заскочил к вадландцам еще утром, когда они набивали сеном и сухим мхом обувь в преддверии долгого пути по мокрому снегу и грязи. Вепс сказал, что под одним из ушкуев нашли застрявшее тело, у местных могли бы быть вопросы, но, кажется, удалось этого неудачника незаметно сплавить вниз по реке. И, уже уходя, так, между прочим, Туки предложил кому-нибудь из их людей сходить на охоту, так как они здесь самые местные и лучше понимают этот лес. Оттар вяло спросил, а кто еще пойдет, оказалось, что охоту по первому снегу делают для Ингигерд. Эйнар встрепенулся при ее имени.

– Устроим праздник девчонке… Лыжи, надеюсь, взяли с собой? – Туки выжидал, лукаво глядя ясными глазами то на Инги, то на Эйнара.

– Лыжи для меня отец, конечно, загрузил на корабль, но лучше Тойво и Хотнега никто из нас эти леса не понимает, – ответил Инги. Все замерли, не понимая, куда клонит Инги, лишая возможности сопроводить дочь конунга своего друга. Но Тойво сказал, что после вчерашней гребли спина и руки у него как чужие, а при взгляде на Хотнега всем сразу становилось понятно, что тому не до охоты.

– В стрельбе из лука на осеннем празднике победил Эйнар, ты сам видел! Пусть он покажет дочери конунга лес и подстрелит птичку, – продолжил Инги и махнул рукой в сторону Эйнара. Тот аж подпрыгнул на месте от радости. Оттар, не успевший сказать и полслова, лишь скрипнул зубами.

Теперь в середине дня, размешивая мокрый снег с грязью, скользя на бревнах, уложенных по пути волока, помогая тянуть-толкать, перетаскивать и подводить лаги, ровнять катки, мокрые с ног до головы от пота и талой воды люди Оттара вяло трепались об охоте.

– Кому с рожей перекошенной волок тянуть, а кому с конунговыми дочками по первому снегу дичь бить!

– С такой рожей, как у Хотнега, дичь можно и не бить, сама на лету помрет!

– Да, правильно зайти с нужной стороны… и р-раз – готово, только ощипывай!

– Наверное, йотуны и те разбегутся… встретив тебя, Хотнег!

– А что, и на пирах я слышу об этих йотунах… И в Себорге детей пугают… И вроде как Скули-ярл, говорят, охотился на них, – попытался Альгис разузнать о загадочных великанах из лесной чащи. – Кто-нибудь видел их?

– Я только слышал клекот их и уханье…

– Я следы видел…

– У нас здесь их мало, они дальше на северо-востоке.

– Говорят, там, на севере, за Свери-эльф, у них целые города!

– Так всегда говорят, – пожал плечами Альгис. – Как какая-нибудь тайна, это, мол, там, где-то дальше, на востоке или на севере! У нас чего только не рассказывали о Бьярмии: и золото, и колдовство, и великаны, и вот я здесь, и что? Тут все говорят, что это где-то еще дальше!

– Они раза в полтора-два выше тебя, покрыты шерстью, как медведи, подбородок у них почти прирос к груди, морда чуть длинная, как у собаки, поэтому вот они, руотси, зовут их еще хундинги[122]122
  Собакоголовый, яти.


[Закрыть], – вдруг спокойно рассказал Тойво. – Но ходят они и на двух, и на четырех лапах. Руки у них длинные и мощные, как бревна… Лосю шею ломают запросто.

– Тойво, так ты их видел? – Все воззрились на брата пастуха.

– Он же с братом по лесу все лето ходит!

– Так ты их видел или нет?

– Зачем тебе… встретишь – не ошибешься! – лесной человек тихо улыбнулся и запел песенку про йетилайнена, влюбившегося в девчонку.

Неожиданно скоро для хорошей охоты, в стороне от волока среди заснеженных елок показался Туки.

– Эй, великий охотник, куда своих спутников подевал? Залезай на борт, поспишь! – закричали ему. – На какую опору ты оставил розовощекую!

Инги объяснил Альгису, что имя «Туки» значит «опора». Тот подошел, оставляя за лыжами зеленый след по брусничнику. В руке копье, на широком поясе большой нож, за спиной лук и оперения стрел, шапка, отороченная куньим мехом, лихо заломлена на ухо.

– Чего разорались, оборванцы! На вас посмотреть, так и в лес ходить не надо, вырядились как дикари-лопари, все в шкурах, стыдно гётам красивым идти с этими вадландцами. Пожалуюсь вот Сигмунду, что… – Туки не успел договорить, пришлось уворачиваться от снежков. – Эй, а это что за хундинг там черномордый затесался у вас!

– Так мы же дикари, дружбу водим с йотунами, вот приблудился один – разница между нами невелика! Сейчас раздерем тебя голыми руками на ужин…

– То-то все на пристани гадали, с чего это утопленник там оказался под дном ушкуя… Йотун он и есть йотун, сколько хлебом ни корми – все в лес смотрит! Заколдовал обидчика наш Хотнег одним взглядом и под воду отправил.

– Трепло ты, Туки. А куда же Эйнар наш пропал?

– Не далеко здесь, плетутся парочкой, нога за ногу, рука об руку, болтают. Я один вокруг по лесу шастаю, белок пугаю. Ладно, гребите дальше, к большому привалу приведу вашего скальда… Где вы такого откопали, тронул сердечко нашей Ингигерд…

– У нас все такие… трогательные.

Никто не схохмил об Эйнаре, и Инги порадовался за своих друзей. Правда, тут же пришлось поморщиться от собственных мыслей, подумалось, как они там, в снегу, на холоде. Вспомнил вдруг Салми, ее тугую от холода кожу тогда у бани, мурашки и прилипшие к спине волосы, прикосновения ее ледяных рук.

* * *

Во время большого привала, когда в кожаных котлах варили пшено и мясо, закидывая в них раскаленные камни, а потом в золе пекли репу, работники волока попытались добиться остановки аж до утра, и их крики и недовольные бормотания долго слышались со стороны главной стоянки. До смертоубийства, конечно, не дошло, хотя руотсы и держали оружие под рукой. По недовольным лицам жилотугов понятно было, что Сигмунд не уступил. Хёвдинг хотел наверстать упущенное ранее время или что-то чуял.

К костру, где уже лакомился репой отряд Оттара, вышла Ингигерд, рядом шел спокойный Эйнар. Она была одета в мужской кюртиль, высокие кожаные гангхары[123]123
  Гамаши или гетры для защиты от снега.


[Закрыть] подвязаны под коленями, на поясе большой нож, расшитая поясная сумка и покрытый кожей тул со стрелами. За плечами, укрытыми кожаным хёттром, виднелся изгиб лука. Куски репы застряли в нескольких ртах…

– Здрасьте, – хором и почти шепотом прозвучало приветствие.

Ингигерд стояла, переводя внимательный взгляд темно-зеленых глаз с одного лица на другое. Белая кожа, черные плавные брови, тонкий и прямой нос, удлиненный овал лица в обрамлении темных, до плеч волос. Высокая, статная. Улыбнулась. Подняла руку и приветствовала всех, уставившихся на нее. Эйнар назвал каждого из них по имени, все как-то сами собой встали. Неожиданно она обратилась к самым младшим и незаметным, к Офейгу и Вигфусу:

– Это вы лучшие игроки в тавлеи во всем Гётланде?

– И не только в Гётланде! Они обыгрывали всех, кто проплывал мимо, и на Гутланде, пока они стояли там, прежде чем добрались до нашего берега! – ответил за них Оттар.

– Надеюсь, в игре вы более проворны, чем в словах?

Братья переглянулись и так долго собирались что-то сказать, что теперь Эйнар ответил за них:

– Можно вечером будет сыграть и убедиться… Слова здесь не помогут!

– Сегодня же я приду к вам, и посмотрим, правду ли говорил скальд о своих соратниках.

Она, кивнув Эйнару, ушла дальше, вдоль кораблей, выстроившихся друг за другом в заснеженном лесу, он постоял, провожая ее взглядом, и уселся, опустив глаза. Все сели – не то ждали, не то не ждали от него слов. Пересмеивались, будто не замечая Эйнара. Наконец Тойво, набравшись смелости, спросил:

– Как там в лесу?

– В лесу как всегда… уютно… – Эйнар поднял свои большие, как у олененка, глаза. – Снег на листьях… На елках… Сыпется тут и там… Тишина, и только шорохи от осыпей снежных… Крики ваши далеко-далеко… Жалко, солнышка нет, капельки на иголках не блестят. Красиво; жаль, правда, к вечеру все растает…

– Подбили кого-нибудь?

– Лес такой чистый, светлый… мы ходили, слушали птиц, называли их на разных языках… На гётском, на вендском, на лопарском, на языке вадья… У них на Пассе-реке, у Алаборга, говор другой, мне было любопытно… У них многое зовется по-другому… Мы ходили и называли на разных языках все, что видели, всех птичек и зверушек… Смотрели следы, там такие смешные и грустные повести в этих следах…

Инги смотрел на Эйнара и думал, как быстро тот и повзрослел за эти дни, и помягчел с тех пор, как увидел Ингигерд. Странно, еще на большом жертвоприношении Инги видел в нем только приятеля и брата Салми, а теперь в нем было нечто… словно раскрылось что-то. Только теперь он был уязвим и беззащитен. Правда, за эти дни он стал и мудрее, чем Инги.

– О чем болтали… Я рассказывал о вас, о людях с реки… О старике Иваре, который поселился здесь, среди глухих лесов… Там, где болота смотрят в небо тишиной своих равнин, где ручьи с водою темной под высокими ветвями тихо правят бег свой в реки, утекающие к морю, тут поставил он свой дом, начал уголь жечь, гнать деготь и железную работу править для охотников из леса.

О юном венде Хотнеге. Да-да, о тебе… Рассказывал, как отец твой много лет назад встретил Ивара, вернее, Ивар нашел его на невольничьем рынке, поговорил с ним… Ивара многие отговаривали от такого сильного трэлля, но Ивар поверил Хотнегу, тот знал немного работу с железом, и Ивар купил его и привез на эту реку, где за время работы в кузнице тот стал умелым кузнецом, и не ушел даже тогда, когда Хельги, наследник Ивара, дал ему свободу. Рассказал о том, как Хотнег, сын Хотнега, стал удачливым охотником, которого и лесные люди уже уважают за его невероятное умение выйти на хороший выстрел, о том, как он ходит в одиночку много дней в лес на зверя и как он чувствует невидимую рыбу там, где ее никто не ждет…

О Тойво, сыне охотника, и о его старшем брате Пайми, ставшем добрым пастухом после рукопожатия с седым стариком, велсовым человеком, – пастухом, который дружит с волками, змеями, болотами и омутами… О том, как медведь приходил к нему вытаскивать занозу, о том, как сдают на все лето скот ему, а он делает уговор с хозяином леса, и как многие думают, что младший Тойво и сам колдун, и о том, что только сейчас перед самым походом Тойво с братом получили отпуск, и, кажется, Тойво все еще надеется к весне вернуться к своим коровкам…

И, конечно, о тебе, Инги-мечтатель, сыне Хельги-кузнеца, который больше думает о старых сказаниях, чем о закалке металла, и который уговаривал меня отправиться на поиски Асгарда, бросив древесный уголь, смолу, деготь, крицу, домницы, наковальни и воздушные мехи… Я говорил о вас, о вас всех, вы ведь теперь мой дом, моя родс-дружина…

– А я удивился, чего она на нас так пялится, – зло усмехнулся Оттар. – Сын углежога оказался скальдом и, глядишь, скоро станет дренгом самой дроттнинг Ингигерд. Тогда, глядишь, с нами и знаться не будет, словоплет! Возьмешь нас к себе на службу?

Молча парни дожевали репу, встали и разошлись по местам, взялись за лямки.

* * *

К последней четверти дня волок с подмощенной бревнами дороги перешел на русло речушки, берега которой быстро разбили в месиво из грязи. По ней, извозюкавшись до ушей, руотси дотащили корабли до мало-мальской глубины, где можно было уже тянуть за лямки с тропы, набитой вдоль воды.

К ночи снег стаял почти совсем. Черные от грязи дренги соорудили навесы от ветра и дождя, притащили из леса гору сухостоя. И хотя после вечерней еды у других костров все уже готовились завалиться спать, у их костра все еще не могли угомониться. Альгис и Альвстейн, удивляясь неугомонности молодых, заставили дренгов нарубить столько лапника, что застелили стоянку в несколько слоев, но словесные перепалки и насмешки продолжились. Взрывы хохота то и дело оглашали лес, сил у мальчишек оказалось в избытке.

На этот шум от своего костра поднялся стирман Хавард. Подошел к навесу и, прищурив глаз, предложил парням побиться на палках.

– Чтобы исполнить славное дело, – пояснил Хавард свою затею. – Всем надо обучаться бою, а не забавы рассказывать! Я обещал Гутхорму заниматься с вами на каждом привале.

Он взял в руки дубину и начал ставить с боевым копьем каждого по очереди перед собой. Только с Альгисом у них вышел равный поединок, всем остальным достались крепкие удары и небрежное «кончен» после двух-трех движений.

Ребята с морского берега были половчее. Все-таки соседство с настоящими воинами Гутхорма сказывалось. Все старались, но, на взгляд Хаварда, этого было мало. Он отдал дубину Альгису и сказал, чтобы теперь дренги со щитом и копьем пробовали напасть на прусса по очереди, а он, Хавард, посмотрит со стороны. Мягкие и спокойные глаза его внимательно наблюдали за каждым движением.

– Врежь ему по уху раз пять подряд, тогда его руки сами запомнят, как щит держать! – сказал Хавард Альгису, на которого размашисто нападал Оттар. Держащегося за голову Оттара сменил Альвстейн.

– Альви, ты сам ноги убираешь плохо! Стопа выше, еще выше!

Хавард поднялся, взял дубину из рук Альгиса и занял его место. Альвстейн опять пошел вперед, Хавард легко увернулся и мягко коснулся дубиной ноги противника. Тот взглянул ему в глаза, насупился, отступил, и теперь, через пару взмахов, Хавард уже с силой ударил его по щиколотке. Альвстейн вскрикнул.

– Подсекут вот так железом – будет хуже! Ступай тверже, а отдергивай быстрее…

Хавард отдал дубину и покачал головой.

– Ладно, парни, спать пора. Когда первый из вас намотает свои кишки на руку, тогда вы захотите соображать по-настоящему!

Стирман ушел к своему костру.

– Он прав… – вздохнул Альвстейн, потирая ногу. – Только в песнях, что Эйнар поет или Инги сказывает, воин ни с того ни с сего всех побеждает… Тому, кто не умеет, никакая валькирия не поможет… Жаль, за четыре-пять дней, оставшихся до Алдейгьюборга, вас не обучишь справляться с теми, кто выжил хотя бы в первом большом походе!

Альвстейн казался Инги опытным и сильным, а Хавард разделался с ним так легко. Стало не по себе.

На стоянке дренгов наконец стало тихо, длинный костер освещал задумчивые лица, когда из темноты появилась Ингигерд в сопровождении Туки и Вади… Оттар, скривив рот, взглянул на заносчивого вепса, Аки потер шею, Хотнег коснулся своих опухших бровей, но Туки приветствовал всех как ни в чем не бывало. Вадландцы вяло отвечали, не глядя на Вади, один Эйнар светился от радости. Ингигерд, одетая в мужскую одежду, уселась на разложенную на бревнах шкуру, сверкнула серебряная цепь на груди. Она оглядела их лица.

– Верно, они такие кислые, потому что слишком хвастались днем.

Оттар не ответил. Туки посмотрел выжидательно на Вади, тот вздохнул и попытался подобрать слова, но Туки, хлопнув его по плечу, опередил его:

– Наш Вади такой усердный и такой упрямо-серьезный, за что ни возьмется, в конце концов всех доводит до изжоги, хоть плачь. Нечего дуться на него, а то и на вас эта зараза перекинется.

Инги, улыбнувшись, слегка толкнул плечом Оттара:

– У нас тех, кто не понимает шуток, кличут людьми Дурина, конунга двергов[124]124
  В древнескандинавской мифологии подземные карлики-кузнецы, создатели главных сокровищ асов.


[Закрыть]…

– Это тот, что, соревнуясь с асами, повелел слепить подобья людей из глины… – улыбнулась Ингигерд, глядя Инги в глаза.

– Мозги у меня из глины, это точно, – подтвердил Вади. – Так что дуться тут нечего. Я все сказал.

– А как действует на глину хороший эль, Вади? – с преувеличенной опаской спросил Хотнег, протягивая ему рог.

– Откуда у вадландцев может быть хороший эль? – ответил Вади. – Они, верно, даже в тавлеи-то играть не умеют, только языками молоть и горазды!

Но пригубил эля и изобразил удивленное лицо.

– А ничего, Туки, попробуй!

Туки взял рог и, пригубив, одобрительно кивнул, после чего разлили всем эля. Тут же появилась и богато украшенная доска для игры. Туки открыл ларец Ингигерд с резными изображениями воинов. Все сгрудились вокруг и заахали от изумления, долго передавали друг другу замечательные костяные биты. Вот широкобородый конунг, вот его дроттнинг с украшениями на груди, вот воинственные ярлы-всадники, вот драккары, полные лихих людей, и множество воинов с секирами, готовых сражаться за своих предводителей.

У Вигфуса и Офейга были просто обточенные деревянные кружочки с вырезанными знаками, и они скромно не стали доставать их. Хотя, конечно, и они, бывало, играли с богатыми купцами очень дорогими изделиями. Победу одерживает не тот, у кого доска для игры красивее и богаче украшена.

Дренги подбросили дров, круг света стал шире, выпили еще эля, и наконец все расселись с торжественными лицами вокруг игроков. Эйнар сел на лапник прямо у ног Ингигерд, то и дело глядя ей в лицо. Инги смутился от собачьей преданности друга. Ингигерд, сняв красивые перчатки, подула на руки, размяла пальцы, улыбнулась Эйнару, посмотрела на насупленные лица братьев Гримов. Им предоставили право начать игру.

– Обратно ходы не берем? – робко спросили братья.

Все приготовились обсуждать первые ходы и подбадривать юных гётов, но было сделано всего несколько ходов, когда Офейг поднял глаза на Ингигерд и, шмыгнув носом, сказал:

– Все, госпожа, вашему конунгу некуда деться.

Туки, усмехнувшись, с недоверием склонился над плечом Ингигерд и тупо уставился на доску. Она, нахмурив брови, чуть задержала взгляд на доске и звонко рассмеялась.

– Вади, похоже, в семействе Дурина сегодня большое пополнение!

Вадландцы, сгрудившись вокруг своих игроков, загудели от восторга.

– Покажите, как это?

Вигфус снова расставил костяных воинов и быстро показал, как развивались события.

– Видишь, теперь ярл прорвался вперед сквозь строй дружины и бьет конунга, а этот драккар и всадник прикрывают его. Конунг будет убит, ему некуда деться, и его никто не может прикрыть.

Подняли рога с элем за победу, заели хлебом и вяленой рыбой. Ингигерд весело потребовала права на отыгрыш. Вадландцы во главе с Оттаром кликнули боевой клич, и Вигфус с Офейгом снова расставили войска на расчерченной доске. Начали. На этот раз игра получилась долгой и упорной. От выпитого эля и накопившейся усталости постепенно заснули почти все зрители.

Уже почти сквозь сон Инги видел, как два брата, склонившись голова к голове над доской, обдумывали свой ход, а перед ними, задумчиво опустив глаза, сидела дочь конунга. Тени от ресниц вздрагивали над ее глазами, и она шептала что-то сама себе и кусала губы.

Инги подумал, что надо бы познакомиться поближе с этими смешными братьями, сыновьями Грима. Чудак Эйнар все сидит рядом, даже Туки уже уронил голову на грудь. Откуда только у Эйнара взялись силы… Надо присмотреть за ним, влюбленные такие беззащитные, такие… Жалко, Ингигерд пришла без служанок, сейчас бы никто не спал.

Вокруг черный лес шелестел от непрерывно падающих сквозь ветви капель. Слабые отблески огня сверкали на влажных сплетениях ветвей, и светлые лица игроков, склонившиеся у невидимой отсюда доски, казалось, видел уже не сонный Инги, а шелестящий каплями темный лес. Ночь, прислонившись к слабо освещенным стволам деревьев, смотрела со всех сторон за игрой людей.

Инги вдруг вздрогнул от видения и тут же решил проверить его рунами. Он положил руку на поясную сумку и сел, не вылезая из спального мешка. Тойво недовольно замычал. Инги отвернулся к лесу, вынул мешочек с деревянными кружками, развернул ткань с Восьминогим на колючем лапнике. Еще раз огляделся, играющие были заняты игрой, остальные спали. Он прошептал вопрос и вынул первую дощечку с руной. Затем не удержался и задал следующий вопрос, и следующий.

Озноб пробил его спину. Инги задумчиво собрал руны, свернул ткань, уложил в мешочек и сунул его в поясную сумку, медленно обернулся к костру и с горечью посмотрел на Ингигерд и Эйнара. Братья Гримы голова к голове сидели напротив них. Туки и Вади спали слева и справа от дочери конунга, укрыв широкие плечи плащами. Густая тьма обступала горстку людей.