Текст книги "Годы испытаний. Книга 1"

Автор книги: Геннадий Гончаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Дай точные координаты, где твой НП. Я приеду к тебе…

– Вот несет нелегкая! – проговорил Канашов, кладя трубку.

Позвонил капитан Горобец.

– Товарищ подполковник, атаки противника отбиты. В батальоне много тяжелораненых. Прошу оказать помощь по эвакуации.

Командир полка тут же отдал распоряжение своему помощнику по снабжению выслать транспорт для эвакуации. И почти тотчас же его снова вызвал Горобец:

– Товарищ подполковник, у березовой рощи сосредоточиваются немецкие танки…

По его тревожному голосу Канашов догадался, что над батальоном, да и над всем полком нависла неотвратимая угроза. Немецкое командование решило начать новую атаку вместе с танками, зная, что у нас нет подготовленных для обороны позиций и молчит артиллерия. Комдив категорически запретил артиллеристам открывать огонь.

Немцы опять открыли сильный минометный огонь. Машины, прибывшие для эвакуации раненых, попали под обстрел, и одна из трех была разбита. Остальные укрылись в лощине, поросшей мелколесьем.

В это время из лесу вышли вражеские танки. Они шли медленно, настороженно, поводя тонкими длинными хоботами, будто обнюхивали воздух.

Канашов с тревогой оглядел поле боя. Оно было покрыто бугорками трупов – наших и вражеских. Но как только показались танки врага, многие из этих «трупов» зашевелились. «Это тяжелораненые», – подумал Канашов и выругал про себя помощника по снабжению за то, что тот долго не присылал машин для эвакуации.

…У поломанной молодой березки, кора которой была иссечена минометными осколками, лежал тяжелораненый. Ветки березы услужливо прикрыли его лицо от палящих лучей солнца. Изредка он открывал тяжелые веки и долго смотрел в небо. И когда он глядел в беспредельную глубину, ему становилось легче и не так жгло внутри. Раненый с трудом оторвал от земли отяжелевшую голову и сразу почувствовал резкую боль в левой руке. Осколком разбило и перерезало сустав у локтя, и рука теперь беспомощно болталась… «Руку отымут!» – с ужасом подумал он, и вдруг до него донеслось глухое урчание вражеских танков.

Сильным рывком он поднял свое израненное тело. В голове кружилось, туман застилал глаза. Он сел, прислонился к поломанному стволу березы – по коре тек сок. Потянулся губами, лизнул языком сладковатые капли. Еще и еще… А оторвавшись, увидел, как стремительно ползли вражеские танки, подминая и давя тяжелораненых, которые безуспешно пытались уйти от них. Некоторые бойцы начали отходить. Страстно захотелось остановить бегущих. Но как? Крикнуть? Разве услышат его слабый, одинокий голос? Он потеряется среди оглушающего скрежета гусениц.

Но где же лейтенант? Может, убит? А сержанты где? Он ощупал вещмешок. В нем лежали две противотанковые гранаты. Двух мало… Если бы еще две-три штуки.

В нескольких метрах от него лежал убитый боец. Чуть поодаль еще один, лицом вниз. Превозмогая боль, пополз он на правом боку. Обшарил вещмешок, нашел еще две гранаты. «Теперь есть чем встретить», – подумал он.

Бессильный, лежал он, наблюдая за двигающимися по полю танками. Внезапно они остановились, сделали несколько выстрелов по опушке леса. Там проходила вторая линия нашей обороны. «Почему же молчит наша артиллерия?» – недоумевал раненый, чувствуя, как голова кружится все сильнее, боль в руке нарастает, а силы покидают его…

Немецкие танки сделали еще несколько выстрелов с места и, видя, что наша артиллерия молчит, прибавив ходу, уверенно двинулись в атаку.

Раненый с трудом разжал сухие, горячие губы. Надо уползти, найти надежное место. Но куда? Нигде поблизости ни оврага, ни глубокой ямы… Да и поздно… А может, еще и есть время? Что же молчит наша артиллерия? Наверно, ее уже уничтожили. Он видел утром, как вражеская авиация бомбила наши позиции. «Что делать? Даже если подобью один танк, их много…» Кровь больно ударила в виски. «Умирать так по-глупому. Нет! Так просто я не сдамся!» План созрел мгновенно. Он быстро вставил запалы в три гранаты и заткнул их рукоятками за пояс брюк. Одну оставил для броска по танку. «Если не попаду и он пойдет на меня, наверняка подорвется…»

В волне развернувшихся атакующих танков один вырвался вперед. Он шел уверенно, все подминая на своем пути. Это был, по-видимому, командирский танк. Он двигался к сломанной березе. Правая рука с гранатой медленно развернулась над плечом…

Канашов поймал в поле зрения бинокля тяжелораненого. Он, свесив голову, упирался грудью в расщепленный ствол березы. «Видно, нет сил держаться на ногах, – решил подполковник. – Кто же это такой? – старался угадать он. – Ах, да это помкомвзвода Рыкалов!…» И вдруг голова старшего сержанта повисла, а все тело бессильно склонилось к земле. Убит или еще раз ранен?

На НП прибыл Ларионов. Левая его рука, забинтованная по локоть, висела на подвязке.

– Разрешите доложить, товарищ подполковник. На левом фланге немецкая атака отбита…

– Руку в рукопашной ранило?

Ларионов кивнул головой.

Канашов стал вновь наблюдать за полем боя.

– Смотрите, смотрите!… Видите сломанную березу? – крикнул Канашов, показывая пальцем.

Ларионов и Чепрак напряженно всматривались в сторону, указанную командиром полка.

Вражеский танк приближался. Он был уже метрах в пятнадцати от Рыкалова. Старший сержант, встав на колени, уперся грудью о ствол сломанной березы и метнул гранату навстречу танку. Рыкалов промахнулся: граната разорвалась в стороне от танка. Танк с ожесточением рванулся на него, и тотчас же послышался еще более сильный взрыв. Танк закрутился на месте с перебитой гусеницей. Чепрак изумленно поглядел на Канашова и Ларионова.

– Он заманил его на себя и подорвал!… – не веря глазам, крикнул Чепрак.

Старший политрук молча снял пилотку и склонил голову. Его примеру последовали командир полка, и начальник штаба.

– Погиб комсорг батальона, героем погиб, – сказал взволнованно Ларионов. – Надо в газету нашу об этом написать, чтобы все в дивизии знали о его подвиге…

– Да, железный был солдат!… – тяжко вздохнул Канашов и нахмурил брови.

Как только была подбита ведущая машина, немецкие танки остановились. Они, как стая матерых волков, видя гибель своего вожака, вдруг попятились назад и гуськом начали отходить на дорогу.

– Ну, уж это вам не пройдет безнаказанно! – И Канашов твердо приказал по телефону: – Открыть огонь! Сосредоточенный огонь по мосту!… Ни одного не упускай живым. Что? Почему? Я приказываю открыть огонь, слышишь ты, приказываю! – И, бросив трубку, крикнул ординарца. – Оставайся за меня, Чепрак. Я к начальнику артиллерии поеду, надо дать ему жизни. Отказывается выполнять приказ. Видите ли, Русачев запретил…

И только спустя минут десять в сторону отходящих немецких танков полетели с шипеньем снаряды, но время было упущено, и артиллеристам удалось подбить лишь два танка.

Вскоре Канашов возвратился на свой наблюдательный пункт. Он был возбужден, но доволен.

– Немедленно составить наградной лист на Рыкалова,– приказал он Чепраку. – Он совершил настоящий подвиг…

И тут же Канашова подозвал к телефону Русачев.

– За отмену моего приказа и самовольное открытие огня отстраняю вас от командования полком и докладываю об этом командующему. Теперь вам не избежать трибунала. Вот до чего довела вас ваша дурацкая инициатива. Полк сдайте майору Белоненко… Ясно?

Канашов в ярости сжал трубку.

– Нет, товарищ полковник. Полк не сдам, пока не будет приказа командующего.

– Ах, так! Ну, подожди, я на тебя найду управу, самовольщик!…

Глава четвертая

1

Передовые части танковой дивизии Мильдера перейдя Западный Буг, попытались с ходу овладеть Брестской крепостью. Но гарнизон крепости оборонялся стойко. И тогда они, обойдя крепость, ринулись напролом, форсируя реку Муховец. О смелости и находчивости танкистов Мильдера узнал командующий танковой группой и выразил полное удовлетворение. Об этом сообщили в штаб танковой дивизии…

Мильдер был в хорошем настроении. По этому поводу он позволил себе за завтраком выпить рюмку долголетнего французского коньяка «Букет Парижа». Не теряя ни минуты, достал пухлый блокнот, предназначенный для дневника и названный им «Записки о походе на Восток», и коротко, по-военному, занес свои первые впечатления:

«Внезапность нападения на противника была осуществлена по всему фронту прорыва, включая и мою танковую дивизию. Наш корпус благодаря смелым действиям специальных групп, подготовленных мною, захватил мосты через Буг в полной исправности. Командующий группой остался весьма доволен действиями моей дивизии и объявил благодарность. В тот же день дивизия после упорных боев с русскими танками захватила Кобрин, а вечером завязала бой в Березе Картузской. Наше наступление развивается точно по заранее намеченному плану».

Записи Мильдера прервал вошедший подполковник Кранцбюллер, он доложил о потерях в боях за Кобрин.

– Мы потеряли шестьдесят три танка? – удивился Мильдер. – Но Кауфман докладывал, что русских танков было не более полка…

Эта сводка слегка расстроила генерала. Он задумался и отложил дневник в сторону.

– Все шестьдесят три полностью уничтожены? – недоверчиво переспросил он.

– Нет, господин генерал. Тут указаны суммарно общие потери. Я включил сюда и потери при форсировании и те боевые машины, которые временно выведены из строя. При соответствующем ремонте они могут быть опять возвращены в строй.

– Ваша точная бухгалтерия, подполковник, вызовет не очень приятное впечатление у командующего. Укажите потери раздельно, в сводках – утренней и вечерней, и уточните, сколько танков может быть возвращено в строй. Их, мне кажется, не следует показывать в списке потерь, – строгий взгляд Мильдера остановился на лице подполковника, и тот понимающе кивнул.

Вошел майор Кауфман.

– Господин генерал, командиры полков только что доложили, что захвачена Береза Картузская. Полк Нельте вырвался вперед и, преследуя отходящего в беспорядке противника, находится в десяти-пятнадцати километрах от Слонима.

– Благодарю вас, Кауфман, за приятные вести, – улыбнулся Мильдер. Отыскав на карте город, он прочертил к кружочку, означавшему город, жирную стрелку. – Подполковник Кранцбюллер, распорядитесь, чтобы завтра, к утру двадцать четвертого июня, был оборудован для меня командный пункт южнее Слонима.

В одиннадцать часов утра генерал Мильдер прибыл на свой новый командный пункт, в пяти километрах юго-западнее Слонима. На подступах к городу еще шли ожесточенные бои, и в северо-восточном направлении непрерывно плыли тяжелые косяки пикирующих бомбардировщиков. Противник упорно сопротивлялся. Танковый полк, действующий на правом фланге дивизии и наступающий вдоль шоссе Слоним – Барановичи – Минск, несколько раз врывался на юго-западную окраину Слонима, но, не выдержав сильного заградительного огня противника, отходил, теряя все больше и больше людей и боевых машин. К двенадцати часам дня Мильдер решил снять его и вывести из первого эшелона во второй. Полк потерял половину машин.

Мильдер забеспокоился. С минуты на минуту он ожидал прибытия командующего группой. Как доложил Кранцбюллер, командующий был недоволен тем, что дивизия Мильдера так долго «топчется на одном месте».

Действительно, вскоре на командный пункт явился командующий в сопровождении командира соседней пехотной дивизии генерала Фридриха фон Штейнбауэра, кичливого себялюбца. Мильдер его не терпел.

– При таких бешеных темпах наступления можно надеяться, что к исходу дня наши передовые танковые части выйдут к старой русской границе, – сказал командующий.

– О да, господин генерал-лейтенант, русские уже не оказывают сопротивления… Они бегут без оглядки, – подтвердил Штейнбауэр, закуривая душистую гаванскую сигару.

Генералы стояли возле командного пункта Мильдера, когда со стороны небольшой березовой рощи, оставшейся в тылу дивизии, началась артиллерийская перестрелка и послышалась раскатистая дробь пулеметной стрельбы. Вскоре из рощи выскочил немецкий грузовик. Он быстро мчался к командному пункту и вдруг вспыхнул. Черный дым закрыл машину. Стрельба на шоссе участилась.

– Подполковник Кранцбюллер, выясните обстановку и доложите! – приказал Мильдер.

Но из черных клубов дыма неожиданно появились на шоссе три русских танка. Они шли на большой скорости, изредка делая короткие остановки и ведя огонь из пушек. До них было не более километра. Генералы бросились в блиндажи командного пункта.

– Русские проявляют свой характер, – сказал Мильдер, и все молчаливо с ним согласились.

Встревоженные командиры уже не видели, что русские танки преследовали пять немецких танков «Т-3». Но вот один русский танк круто развернулся на сто восемьдесят градусов и, свернув с шоссе, зашел в ложбинку. Он прикрывал отход двух других. Одним выстрелом он остановил ближайшую вражескую машину, а вторым поджег ее. Немецкие танки открыли сильный огонь, и вскоре один русский танк замолк.

Тогда два немецких танка, свернув с шоссе, пошли вдоль опушки леса, пытаясь обойти русский танк, тот, что, спасая товарищей, остался один в ложбинке. Видно, у него не было уже снарядов. Он молчал. Но вдруг этот русский танк ударил по командному пункту. Один снаряд перелетел, а следующий разорвался близко, где спрятались командующий группой, генералы и офицеры. Танком этим командовал младший лейтенант Кряжев, с которым несколько дней тому назад встретился в бою Миронов.

Никто не знал, что за несколько дней войны Кряжев сменил уже третий экипаж, участвуя более чем в десяти боях. Казалось, смерть сторонится этого бесстрашного танкиста. Вот и сейчас, как дикий зверь на облаве, окруженный вражескими танками, он вместе с водителем продолжал неравный бой. Башенный стрелок был убит, и ему приходилось действовать за двоих: командовать танком и вести огонь из пушки. Выбрав удобную позицию в ложбинке, он придирчиво осмотрелся. Немецкие танки остановились в выжидательной стойке, похожей на стойку охотничьей собаки, приготовившейся ринуться на дичь.

Кряжев оторвался от перископа, нырнул вниз к орудию, быстро пересчитал глазами оставшиеся снаряды: шесть.

Надо расходовать экономно и бить наверняка. Два немецких танка развернулись и начали атаку с боков.

Кряжев торопливо выпустил по правому танку два, а по левому – один снаряд, но не попал.

– Вот черт его дери! – выругался он. И снова навел орудие по правому танку – тот подошел ближе остальных.

Вражеский танк неловко закрутился на месте и вспыхнул.

Оставалось два снаряда.

«Два, два, два», – мелькала беспокойная мысль.

Но теперь немцы уже не решались идти в обход. Они открыли сильный перекрестный огонь и стали приближаться с трех сторон: с обоих боков и сзади.

«Берут на трезубец», – подумал Кряжев, разгадав хитрость врага.

В это время позади танка разорвался снаряд. Мотор кряжевской машины, работавший на малых оборотах, взвыл и, задрожав, смолк.

«Все», – подумали оба танкиста.

– Сели на мель, – сказал Кряжев, стараясь быть спокойным.

Вокруг их танка, будто огненный прибой, бушевали разрывы, обдавая машину звенящим градом осколков. Покидать танк нельзя: орудие исправное, хотя всего только два снаряда, но есть пулемет и несколько дисков патронов.

«Нет, нас не так-то легко захватить. Живыми не дадимся».

– Сергей, – просто обратился Кряжев к механику-водителю, – что будем делать?

Механик кивнул головой, что означало: «Разрешите выйти из танка?»

Кряжев отрицательно покачал головой.

– Только откроешь люк, они забросают нас снарядами… Не пожалеют…

– Стойте! – радостно крикнул Сергей. – Да ведь у нас есть дымовая шашка.

Дымовая шашка могла сейчас сослужить им верную службу. Надо было выбрать момент и поджечь ее, когда вражеский снаряд разорвется вблизи. Противник подумает, что танк подбит и загорелся. А черные клубы дыма на некоторое время создадут плотную маскировочную завесу, необходимую для осмотра машины.

Но танкисты знали, что и дымовая шашка не спасение в этом трудном положении. Она только оттянет время неизбежной развязки в этом неравном поединке.

Кряжев, обдумывая сложное положение, хотел было предложить механику этот план, но тот опередил его радостным возгласом:

– Василий Васильевич, а мотор-то в порядке!

И тут же до слуха Кряжева донеслось сначала недовольное подкашливание мотора, а затем и знакомое усиливающееся гудение.

«Тогда надо бросать эту позицию и прорываться»,

Кряжев снова припал к смотровой щели.

А вражеские танки, окружавшие их, медленно сжимали кольцо. «Что делать?» И тут пришло решение: «Подбить один из них и на полном ходу прорываться в сделанную брешь».

Кряжев долго и расчетливо целил в наиболее опасную для них машину. Первым снарядом он заклинил башню вражеского танка, вторым разбил гусеницу.

– Теперь, Сергей, вперед и только вперед! – скомандовал Кряжев.

Танк рванулся и понесся с бешеной скоростью, ломал редкие деревца и кустарник.

Но немцы не собирались упускать добычу. Пользуясь дорогами, они быстро вырвались вперед и отрезали единственный путь к спасению, угрожая с флангов.

Кряжев дал команду сделать короткую остановку. Напряжение с каждой секундой росло. Командир танка торопливо осматривал местность в поисках выхода из смертельно опасного положения и вдруг увидел на курганчике, покрытом кустарником, группу немецких генералов и офицеров. Рядом мотоциклы, легковые машины.

«Командный пункт противника», – подумал он и сразу принял решение: «Уничтожить». Он подал команду механику, и танк, оставляя за собой густое облако пыли, рванулся на курганчик. Еще несколько секунд – и он раздавит, как яичную скорлупу, легкий блиндаж вместе со всеми находящимися здесь генералами и офицерами. Но немецкий танк, обходивший русский справа, успел сделать несколько выстрелов и поджег русский танк в нескольких метрах от командного пункта Мильдера.

Механик– водитель был сражен осколком насмерть, Кряжев, раненный в голову и правую руку, все же достал перевязочный пакет и с трудом сделал себе перевязку. Сильная боль иногда заставляла его закрывать глаза. Вот уже все ближе и ближе слышны резкие, отрывистые голоса немцев:

– Рус, рус, капут, капут!…

Кряжев вынул пистолет, с трудом приподнял отяжелевшее тело. И тут почувствовал, что танк горит. Едкий запах машинного масла и бензина ударил в нос. «Нет, живым не дамся!» Он открыл башню и стал стрелять, но вот пуля обожгла щеку. Кряжев опустился в башню, наполненную дымом. Задыхаясь, вынул обойму, В ней оставался один патрон. «Вот это мой». И с этой мыслью он нажал курок, приставив пистолет к виску. Раздался сухой щелчок. Кряжев нажал еще раз. Опять щелчок. «Осечка», – понял он и, задыхаясь от дыма, вылез из танка.

И тут же схватили его и через несколько минут со связанными руками повели куда-то. «Отвоевался ты, Василий Кряжев», – мелькнула тоскливая мысль.

Солдаты пинками и ударами автомата грубо подталкивали его. Они знали: русского танкиста непременно расстреляют.

А еще через несколько минут потрясенные генералы с благодарностью смотрели на своих танкистов, спасших им жизнь. Перед ними стояли закопченные, обливающиеся потом три немецких танкиста – экипаж братьев Кассэль.

Командующий подошел и каждому пожал руку. Он тут же потребовал, чтобы Мильдер представил их к награде.

К группе немецких генералов и офицеров подбежал худощавый переводчик и, вытянувшись, доложил, что захваченный танкист – русский офицер.

Кряжев стоял в стороне со связанными назад руками, окровавленные бинты съехали на глаза. Он широко расставил ноги, будто желал найти надежную опору, и все же невольно покачивался, видно от большой потери крови.

– Где остальной экипаж? – спросил командующий.

– Убиты. Остались в танке.

Командующий недоверчиво взглянул на Кряжева. Неужели один человек мог вести машину и стрелять?

– Развяжите ему руки и поправьте повязку, – приказал он солдату.

Тот быстро развязал руки и грубо поправил повязку. От боли лицо Кряжева передернулось. Командующий задумался. Взгляды всех были прикованы к нему.

– Мы умеем ценить храбрость солдата. Я сохраню вам жизнь…

Ему казалось, что это решение поднимает его авторитет в глазах подчиненных. Он как бы говорил этим: «Главное в войне – храбрость, знайте это».

– Если бы вы дали честное слово не воевать против германских войск, то… – он помедлил, как бы раздумывая, – я отправил бы вас в Германию…

Кряжев демонстративно отвернулся.

– Но я знаю, вы не дадите нам слова… Вы закончили войну, господин Кряжев…

Эти слова прозвучали зловеще и больно отозвались в сердце танкиста. Конвойный солдат подошел к Кряжеву и кивнул ему головой, что означало: «Пойдем!» И офицер-танкист, гордо подняв голову, пошел навстречу неизвестности.

А вечером Мильдер сделал такую запись в дневнике: «Сегодня мои солдаты-танкисты проявили чудеса героизма. Они спасли жизнь мне, командиру дивизии, командующему и генералу соседней дивизии».

«Русские, бесспорно, очень храбрые воины, но я уверен, что с такими солдатами, как экипаж братьев Кассэль, умеющими защитить жизнь офицеров и генералов, мы одержим победу…»

2

Ранним утром, когда солнце медленно поднималось из-за леса, генерал Мильдер сидел в штабном автобусе, склонившись над картой. Вороша волосы левой рукой, он перекладывал фотоснимки, сличая их с донесениями, и делал пометки на карте.

Разбираясь в разведывательных сводках, он отметил, что его дивизия уже встречалась с дивизией Русачева, причем, по донесениям, представленным в штаб, они уже уничтожили ее, и вдруг она опять откуда-то появилась. Опять разведчики подвели… Если в штабе группы сообразят и доложат командующему, будет неприятность. У этого болвана Кауфмана совершенно отсутствует чувство трезвого анализа, присущее настоящему разведчику. Оказывается, этой проклятой русской дивизии опять удалось ускользнуть, и, по данным авиаразведки, она вчера подходила тремя колоннами к областному городу, крупному узлу железных и шоссейных дорог.

Мильдер отложил наградной лист Кауфмана. В автобус вошел Кранцбюллер.

– Я присутствовал сейчас, господин генерал, на допросе, который вел Кауфман. Он допрашивал двух молодых русских офицеров. Неделю назад они были выпущены из училища, еще не воевали ни одного дня, даже не имели личного оружия.

Кранцбюллер мельком взглянул на наградной лист Кауфмана.

Мильдер поднял глаза и строго посмотрел на Кранцбюллера.

– Я недоволен Кауфманом, – и он протянул сводки. – Дивизия Русачева живет, а что доносил Кауфман?

Кранцбюллер смутился. Как исправить этот промах, вина за который лежала и на нем? Кранцбюллер вытянулся, лицо его приняло виноватое выражение.

– Учтите: мне нужен настоящий, опытный разведчик, а не счетовод… Кстати, что он делает с русскими офицерами после допроса?

– Расстреливает… Ведь у нас нет команд для конвоирования пленных.

Мильдер задумался.

– А ведь эти офицеры могли быть нам весьма полезны. Позовите ко мне Кауфмана.

– Простите, господин генерал, но допрошенные русские офицеры уже расстреляны…

– Нет… Кауфман положительно ничего не соображает. Вызовите его немедленно. Если он сам не способен думать, то, может быть, сумеет воспользоваться хоть своим безукоризненным русским произношением.

3

В дивизии теперь только и говорили о героическом подвиге старшего сержанта Рыкалова. Политработники замучили расспросами Миронова. Посетил взвод и беседовал с бойцами парторг полка Ларионов. Несколько раз приезжал редактор дивизионной газеты, переспрашивал, уточнял. На другой день вышла дивизионная газета. На первой полосе газеты был помещен портрет Рыкалова с очерком на всю страницу «Бессмертный подвиг», написанным Ларионовым.

И как только газета попала к Канашову, он тут же направился в политотдел.

Заместитель командира дивизии по политчасти полковой комиссар Коврыгин встретил его настороженно.

– Ну что, подполковник, опять чем-то недоволен?… На что жаловаться пришел?

Канашов достал из полевой сумки наградной лист на Рыкалова, бумагу с резолюцией Коврыгина: «Отставить».

– Я хочу знать, товарищ полковой комиссар, чем вызвано это решение? Человек не пожалел жизни…

– Это демагогия, подполковник… Никто не думает предавать забвению подвиг Рыкалова. Газету видели? Это одно. Политработники проведут беседы с бойцами о герое. Мы решили послать письмо его родным…

– Рыкалова надо представить к награде, товарищ полковой комиссар. О таких людях должна знать вся армия. А то, что вы делаете, имеет местное значение.

– Ну, подполковник, знаете, не вам меня учить…

– Я настаиваю на подписании наградного листа,– твердо сказал Канашов, кладя перед Коврыгиным новый наградной лист.

– Да вы с ума сошли! То просили ему орден Ленина, а теперь хотите, чтобы ему звание Героя присвоили?

– Да, Героя… Направьте, там разберутся.

– Этого мы не можем сделать. Ни комдив, ни я не будем подписывать этого документа. Послать реляцию на награждение, когда дивизия отступает?! Вы в своем уме?

– Я думаю, Рыкалов остановил вражеский танк, не зная, будем ли мы отступать или наступать. Вы должны сделать это как коммунист, которому партия доверила воспитание тысяч людей.

Коврыгин сердито блеснул глазами и крикнул, теряя самообладание:

– Вы демагог и невоспитанный грубиян! Я старше вас по званию, я требую…

– Тогда я вынужден действовать через вашу голову. Там, наверху, определят, кто из нас прав, – перебил его Канашов и, рассерженный, вышел.

Но не прошло и получаса, как, прихрамывая на правую ногу, в комнату вошел старший политрук Ларионов. Раненая рука его висела на подвязке. Вид у него был встревоженный.

Коврыгин, не глядя на вошедшего, быстро разгребал на столе двумя руками одновременно кипу бумаг и, подняв глаза на парторга, догадался о цели его прихода.

– Вы тоже ко мне насчет Рыкалова?

– Да, товарищ полковой комиссар.

– Поддался Канашову и пришел убеждать меня, что Рыкалову надо звание Героя присвоить?…

– Не поддался, а глубоко убежден, что Рыкалов этого заслуживает. Я сам видел, как комсорг совершил этот подвиг.

– А знаешь ли ты, что пока вы выпрашиваете ему звание Героя, в других ротах и полках многие наши воины тоже подвиги совершают?

– Если и они, жертвуя жизнью, останавливают врага, им тоже надо присваивать звание Героя…

– Эх, товарищ Ларионов, партийного подхода у вас к фактам нету, хотя мы парторгом вас назначили… Живет в вас эдакий журналистский зуд, удивить всех броским словцом, сенсацией. Да если бы мы с вашей щедрой журналистской руки звание Героя давали, то, глядишь, через месяц мы бы имели в армии целые полки и дивизии из Героев!

– Не сомневаюсь, что их будет очень много… А насчет зуда, товарищ полковой комиссар, так партией я воспитан… Это мой долг – коммуниста и журналиста – писать правду о войне и подвигах советских людей.

– Ну, вот что, – встал раздраженный Коврыгин, – хватит передо мной блистать эрудицией. Идите выполняйте свои обязанности и не мешайте мне работать. Скажите спасибо, что у меня нет времени заниматься подобными демагогами. А то бы вытащил вас с Канашовым на парткомиссию да так продраил с песочком, чтобы надолго запомнили…

Ларионов стоял, подняв гордо голову, и смотрел откровенно и осуждающе в глаза Коврыгина.

– Напрасно вы из парткомиссии делаете пугало для коммунистов… Поверьте, Канашову и мне, простреленным вражескими пулями, в жизни ничего не страшно.

…Когда дверь захлопнулась, Коврыгин задумался: «А что, вдруг напишут жалобу члену Военного совета? Ведь надо же такое совпадение: в одном полку и два таких скандалиста. Следует предпринять кое-какие контрмеры. Русачева надо убедить в несостоятельности их затеи с Героем».

Глава пятая

1

Дивизия Русачева получила приказ отойти в район Столбцы и там влиться во вновь создаваемую армию под командованием генерала Кипоренко.

С наступлением темноты полку Канашова удалось, наконец, оторваться от танков противника и выйти из боя. В течение ночи полк шел по лесным дорогам, а на рассвете сделал привал. Рота Аржанцева отдыхала в небольшой березовой роще, неподалеку от штаба полка, расположившегося в избе лесника. Несмотря на усталость, никто не спал: слишком тревожны и остры были впечатления первых боев. Бойцы лежали, курили, шли разговоры о подвиге Рыкалова. Некоторые пытались предугадать, как развернутся дальнейшие события.

Полагута и Еж лежали рядом, положив под голову вещмешки. У Андрея болела голова, нудно шумело в ушах. Подле него долго умащивался Еж. Он перекатывался с боку на бок, несколько раз вставал и снова ложился. Потом снял сапоги, развесил портянки на кусте и накрылся с головой шинелью. Не спалось. Затягиваясь, Еж блаженно вдыхал горьковато-едкий дымок махорки, чуть припахивающий запахом цвели.

– Как мы ловко, Андрей, сегодня стукнули фашистов по рылу. Я вот – гляди на меня: Еж и Еж, что с меня возьмешь?… А как лег за пулемет, сколько накосил! Что снопы валялись по полю… А хлеба, хлеба-то! Мужика с головою прячут. Вот уродило! Как думаешь, долго с немцем провозимся? Неужто убрать не успеем? – с беспокойством спросил он.

– Не знаю, – ответил Полагута.

– Подымайсь, подымайсь, подымайсь! – вспыхивали и затихали звонкие голоса команды.

Когда рота выстроилась и замерла, на поляну вышел политрук Куранда. Он откашлялся, бегло осмотрел бойцов и сорвавшимся от волнения, голосом заговорил:

– Товарищи бойцы и командиры!

Все затихли. «Сейчас он все разъяснит», – надеялся каждый.

А Куранда расправил округлые плечи, отведя их назад, будто намереваясь нырнуть в плотную людскую массу, и, блеснув на солнце золотыми клыками, заговорил скороговоркой:

– Фашистские вояки, завоевав почти всю Европу, возомнили себя непобедимой армией и ринулись очертя голову на Советский Союз. Ну что же, если они хотят отведать силу нашего оружия, мы люди не жадные, угостим, не пожалеем. Снарядов и пуль у нас хватит. Красная Армия сейчас сильна, как никогда, у нас есть все для того, чтобы достойно рассчитаться с врагом: танки, самолеты, несметное количество пушек. Вчера наш батальон отбросил фашистских вояк к границе и уничтожил свыше батальона немецких солдат и офицеров. Мы преклоняем голову перед бессмертным подвигом Петра Рыкалова и уверены, что с такими воинами быстро добьемся победы над врагом. Наши потери незначительны, большинство – раненые…

В это время из последних рядов раздался приглушенный вздох, и кто-то в сердцах сказал вполголоса:

– Ну и брешет, как по нотам поет. – И, помолчав, добавил: – Ему бы в ту свалку сунуться, где мы были…

А возбужденный Куранда продолжал:

– Наш основной закон – воевать на чужой территории. Он скоро вступит в действие… Так пусть же вспомнят фашисты, как их отцы и деды в 1918 году бежали без оглядки от молодой, только что рожденной в боях Красной Армии. Теперь Красная Армия, вооруженная первоклассной техникой, способна в короткие сроки покончить с наглым врагом, окончательно разгромить фашистов…