Текст книги "Годы испытаний. Книга 1"

Автор книги: Геннадий Гончаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава вторая

Пулеметный взвод Миронова был придан головной походной заставе. Ему было приказано двигаться по дороге через деревню Весняки на урочище Черный Гай и далее к безыменной высоте с двумя березами, где начинался наш укрепленный район. Командир роты отдал распоряжение выделить двух бойцов в головной дозор, и Миронов выслал Полагуту и Ежа. Еж был назначен старшим.

Зарядив винтовки, они быстро направились через редкий кустарник к одиноко маячившей светло-желтой высотке. За головным дозором шел в колонне первый стрелковый взвод, а за ним на уставную дистанцию – остальной состав роты – ядро, затем тыльный дозор. Так, по-учебному, началась война для Андрея и Ежа, а также для их товарищей.

С каждым шагом приближаясь к врагу, Полагута все еще не верил в войну, как не верили и другие бойцы. «Сколько раз вот так же точно было и на учениях, нас тоже поднимали по тревоге…»

Когда первые лучи солнца позолотили верхушки деревьев, Полагута и Еж подошли к урочищу Черный Гай. Придирчиво осмотревшись кругом, они не обнаружили ничего подозрительного. Вот перед ними вьется, теряясь в редком кустарнике, знакомая, исхоженная сотни раз дорога. Каждую пядь земли справа и слева от дороги облазили они на животе, каждую канавку, каждый бугорок осмотрели и изучили на полевых тактических занятиях. Все вокруг казалось прежним, каким они видели это два года или даже неделю тому назад, когда были здесь на занятии. «А может, все-таки это не война?» – задавали они себе вопрос.

Но дивизии Русачева не удалось выйти к укрепленному району, и она вынуждена была принять бой там, где встретилась с наступающим противником.

Вдали задымилась дорога.

– Ложись! – крикнул Еж и упал первым, щелкнув затвором, зарядил карабин. На опушку выскочил и остановился мотоцикл. Двое солдат, одетых в землисто-серые мундиры и черные каски с тупым верхом, слезли и, озираясь, неуверенно вышли на дорогу. Они постояли, осматриваясь, а потом, уткнув в животы автоматы, дали несколько хлестких очередей и направились по тропинке на высоту, где лежали Полагута и Еж.

Понял ли ты, Андрей, кто перед тобой? Но с каждым их шагом становилось все яснее – это были враги. Целься точнее, прищурь левый глаз, затаи дыхание, плавно нажимай на спусковой крючок, как тебя учили! Ничего, если мушка колеблется от воротника до пояса фигуры в землисто-зеленом мундире.

Бойцы притаились в ожидании; земля чутко прислушивалась к тяжелой поступи врагов; ветер спрятался в чащобе.

Полагута нажал спусковой крючок. Звонкий, раскатистый выстрел расколол глухую лесную чащу. Эхо затихло. Опять наступила тишина, но уже не безобидная, робкая, а грозная и притаившаяся.

Андрей приподнялся, взглянул: один солдат лежал на дороге, а другой вприпрыжку, по-заячьи, бежал к лесу.

«Не уйдешь!» – подумал Андрей и, прицелившись с колена, выстрелил два раза подряд. После второго выстрела враг рухнул на землю и замер.

Андрей не мог сдержать восторга, вскочил на ноги. Не терпелось посмотреть, какие они, фашисты? Но короткая пулеметная очередь подняла возле него дымки пыли. Что-то острое больно корябнуло голову. Он упал в траву. Потрогал рукой. Волосы липкие, клейкие, будто кто-то намазал их медом. Отнял руку, посмотрел – кровь. Достал индивидуальный перевязочный пакет, перевязал рану. «А где Ефим? Может, убит?» – мелькнула тревожная мысль.

Противник выжидающе молчал.

Неожиданно появился Еж.

– Что с тобой, Андрей? Гляди, кровищи-то на бинтах сколько, – сказал он, морщась, будто ему самому больно.

– Зацепило малость. Вскочил сдуру, ну и… Где наши?

– Наши позади, – Еж неопределенно махнул рукой. – А нам сержант Правдюк приказал наблюдать за дорогой и опушкой вон до той молоденькой березки. Видишь? Правее нас, за дорогой, Талаев и Мурадьян.

– А рота где?

– Да близко где-то. Наверно, на опушке леса залегли. Ты ползи ко мне, перевяжу получше, а то кровь сочится и бинт съехал.

Андрей подполз к Ежу. Тот развязал пропитанную кровью повязку, деловито осмотрел рану.

– Здорово дерябнуло… – Он осторожно вытер бинтом загустевшую кровь и туго перебинтовал голову. – Берегись бед, пока их нет, не доглядишь оком – заплатишь боком. Ну, а как теперь?

– Да вроде ничего, – неохотно отозвался Андрей, стараясь скрыть боль.

– Беда вымучит, беда и выучит, – добавил Еж, – Давай расползаться. Я залягу у бугорка с ромашками.

Полагута отполз в сторону и начал опять напряженно просматривать опушку леса до одинокой березки, дорогу, но ничего подозрительного не увидел. Тихо вокруг. И казалось, что полчаса тому назад не было ни врага, ни выстрелов и будто война, навстречу которой они шли, так же внезапно исчезла, как и началась. И снова точит червячок сомнения. «А может быть, это просто пограничное столкновение, а не война?» Рассказывают, было похожее года два, когда небольшой вражеский отряд углубился на нашу территорию. Андрей выругал себя за непростительную оплошность: «Ничего еще и серьезного нет, и боя настоящего не было, а я уже ранен».

Солнце начинало припекать. Нагретые травы и цветы курились дурманящими сладковато-приторными, медовыми запахами. «Сколько еще придется так лежать?» – думал каждый, всматриваясь в лесную опушку и серую дорогу. И как бы в ответ на этот безмолвный, томивший вопрос где-то там, за лесом, загудели моторы и разом загрохотали вражеские орудия. Тишину разметали оглушительные разрывы, со свистом и шипением пронеслись совсем рядом невидимые, несущие смерть осколки.

У опушки леса, где стояла молоденькая березка, которая в полосе наблюдения отделения именовалась ориентиром номер первый, взметнулся черный фонтан земли, дыма и огня, и тотчас все увидели, как березка, словно подрубленная, обреченно взмахнула светло-зелеными ветвями и, склонившись к могучим соснам, стала медленно оседать. Сосны пытались поддержать ее, но она, отчаянно цепляясь хрупкими, бессильными ветвями, беспомощно сползала вниз, словно смертельно раненный боец.

Несколько снарядов, угрожающе прошуршав в воздухе, разорвались где-то далеко за лесом. А потом зачастили винтовочные выстрелы.

Полагута, перестав наблюдать, то и дело оглядывался. Ему хотелось увидеть, где же наши? Но их не было, и только на опушке, точно черные фонтаны, взлетали разрывы снарядов вражеской артиллерии.

В нарастающей артиллерийской канонаде никто не слышал шума приближающихся мотоциклов врага. Они, как стадо диких кабанов, неожиданно выскочили из-за поворота дороги и, поднимая облако пыли, помчались прямо на высоту, где лежали Андрей и Еж. «Один, второй, три, четыре», – считал Андрей.

С опушки леса и за высотой, где находился их взвод, затарахтели скороговоркой пулеметы.

Еж подполз к Андрею.

– Давай будем вместе… Гляди, сколько их. Только не стреляй. Подпустим маленько.

Шесть мотоциклов промчались по дороге в сторону головной походной заставы, что залегла на опушке. Когда седьмой очутился метрах в пятидесяти от Полагуты и Ежа, оба бойца одновременно выстрелили.

Мотоцикл рванулся в сторону и, подскочив, как на пружинах, свалился в кювет, поднимая тучу пыли. Андрей и Ефим видели испуганное, побагровевшее лицо солдата-водителя. Расшибся или ранен – не понять, но, сколько он ни пытался, не вылез из кювета: так и остался лежать, подмятый мотоциклом.

– Гляди-ка, наши!… – оглянувшись назад, обрадовался Андрей.

По высокой густой траве справа и слева ползли бойцы их отделения. Командир отделения Правдюк приблизился вместе с пулеметчиками. Первый номер пулемета Подопрыгора, тяжело дыша, неуклюже передвигал свое грузное, большое тело, то и дело вытирая рукавом пот со лба.

Правдюк дал Подопрыгоре сигнал «вперед», а сам подполз к Андрею.

– Ранило? – спросил он.

Андрей кивнул головой.

– Ну, другой раз будыш умнийше. Противник огонь вэдэ, а вин, як та балерина Сэмэнова, танцуе. Я бачил, як ты всяки хвигуры выделывал, – сказал он с досадой.

– Да и я сам не знаю, зачем выскочил, – повинился Андрей. – Так, сдуру…

– А ты знай, для чого ты туточки… Тут тоби не ученье, а война. Розумиешь?

– Понял, – ответил Полагута и с досадой подумал: «Чего прицепился, как репей?… И без него тошно».

Пока Правдюк пробирал Полагуту, из леса на дорогу выехало несколько автомашин с вражеской пехотой.

– От-де-ле-ни-е… – нараспев, точно на ученьях, подал команду Правдюк. – Прямо на дороге машины противника, короткими очередями – огонь!

Головная машина резко притормозила и остановилась. Из нее выпрыгнули солдаты и, пригибаясь, побежали, развертываясь в цепь.

– Отделение, – строго и резко начал опять Правдюк, – по пехоте противника!… – Но тут же, не докончив команды, свирепым голосом заорал: – Та що вы дывитесь на них, як очумилы? Бейте их, матери вашей черт!… Подопрыгора, не давай же им рассыпаться, дьявол их задави!

Никогда не слыхали бойцы такой команды от своего отделенного командира. Он всегда командовал раздельно, внятно, по уставу и не позволял вольностей.

Подопрыгора не выдержал первоначального темпа стрельбы короткими очередями и дал вдруг такую продолжительную захлебывающуюся очередь, что разом прикончил ленту. Правдюк, ругаясь, подполз к нему.

– Заило, товарищ сержант, а писля прорвалось, – пробовал оправдываться пулеметчик, вытаскивая пустую ленту и вставляя новую.

– Я вот тебе прорвусь! – погрозил Правдюк. – Стреляй короткими очередями, прицеливайся, а не поливай, як из пожарной кишки. Команду слухай!

Гитлеровцы, развернувшись в цепь, открыли частый огонь из автоматов. Приполз связной командира взвода, передал приказание: отделению оставаться на прежней огневой позиции.

Вскоре к месту, где лежал Полагута, подобрался на четвереньках лейтенант Миронов. Лицо разгоряченно, глаза блестят.

– Сержант Правдюк, – приказал он, – пошлите за патронами и гранатами к старшине роты! Видите сухое дерево? Там ротный патронный пункт. Только быстрее! Через тридцать минут контратака… Высотку с двумя березками видите?

– Вижу.

– Первая рота контратакует противника на высоте безыменной, а наш взвод поддерживает. Действуйте…

– Есть действовать, товарищ лейтенант.

Миронов обернулся и поманил Полагуту.

– Передайте команду сменить позиции на скат высоты… Видите желтое пятно?

Миронов лежа пристально наблюдал за безыменной высоткой, где находился сейчас противник, которого решил уничтожить контратакой его начальник, старший лейтенант Сизов – командир головной походной заставы. Он вспомнил, как неделю тому назад комбат Горобец на совещании командного состава полка выговаривал Сизову за беспомощность и несамостоятельность в работе. «Привыкли все делать с няньками…». И вот как сейчас он, Сизов, уверенно действует. Обрушив на врага огонь, уничтожил его мотоциклистов-разведчиков и принял смелое решение перейти в контратаку, захватить высоту, господствующую над местностью. С нее открывается прекрасный обзор и обстрел местности. И к ней не так-то просто подойти противнику.

Миронов посмотрел в сторону опушки, где должна была сосредоточиться рота для контратаки. Там никого не было. «Где же они? Наверное, хорошо замаскировались, – подумал он. – Надо добраться до новых огневых позиций, поглядеть, как мои бойцы готовят их».

И вдруг Миронов увидел, что к нему бежит какой-то боец. Наверно, от Сизова. Да, это был связной, но не от Сизова, а от комбата Горобца. Связной сообщил, что роте Сизова приказано отойти, взводу Миронова тоже, и ни в коем случае огня больше не открывать.

– Это почему же? – удивился Миронов.

– Не могу знать, товарищ лейтенант. Комбат говорил, что Сизов за самовольное открытие огня пойдет под суд.

– Под суд?

«А ведь мои пулеметчики тоже вели огонь», – тревожно подумал Миронов.

– Так стреляли же в фашистов… Не в своих! – раздраженно крикнул Миронов. – За что же под суд?

– Не могу знать, – снова повторил связной. – Приказ, говорят, такой из дивизии пришел: огня не открывать…

«Почему же комбат объявил нам, что это война? – подумал Миронов. – Зачем выдали боеприпасы и НЗ [8] бойцам? Зачем поставили боевую задачу? И в нас же стреляли. У меня ранены Полагута, Ягоденко… А в роте Сизова семь человек убито, шесть тяжело ранено и три легко… Неужели все это пограничная провокация?»

Глава третья

1

Взвод Миронова отходил поспешно, в. беспорядке. Пулеметные расчеты, разобрав пулеметы по частям, бежали без оглядки, изредка падая, когда недалеко рвались мины или рядом подымались дымки от пуль противника. И надо считать просто чудом, что взвод отделался только двумя легко раненными.

Командир роты Аржанцев выходил из себя. Он и ругался и грозил, суетясь на своем наблюдательном пункте. Казалось, он изобьет Миронова, когда тот явится. Так по крайней мере думали вызванные к Аржанцеву командиры взводов лейтенанты Дубров и Сорока.

Дуброву хотелось чем-то помочь Миронову. И он сказал радостно и громко, обращаясь к Сороке, чтобы слышал Аржанцев:

– Ты только погляди, под каким сильным обстрелом Миронову удалось сохранить пулеметы…

Аржанцев недовольно перебил его:

– А вам откуда это известно? Привыкли пустое болтать.

Но, увидев, что взвод Миронова действительно вынес из боя всю материальную часть в целости, сердито добавил:

– Он лучше бы не пулеметы, а людей берег. Они под огнем противника бегут, точно ребятишки в войну играют.

Когда запыхавшийся и перепачканный землей Миронов предстал перед Аржанцевым и доложил о прибытии, тот гневно сказал:

– Прибывают, товарищ лейтенант, поезда на станцию… А по уставу надо докладывать: «явился». Это во-первых. А во-вторых, где ваши пуговицы на левом рукаве гимнастерки? – Миронов взглянул и удивился: оторвались сразу обе. – И, в-третьих, извольте вытереть лоб… Он у вас в крови и грязи. Расшибли? Неудивительно: больно усердно земле-матушке кланялись…

Миронов быстро вытер платком лоб. И только теперь почувствовал саднящую боль, какая бывает, когда обдерешь кожу и туда попадет соленый пот.

– Кто вам разрешил, товарищ Миронов, открывать огонь? – Аржанцев сурово нахмурил брови. – Самовольничаете…

Миронов стоял, потупя взгляд. Обидно было слушать все это, а главное: почему нельзя стрелять по врагу?

– А что же нам делать, товарищ старший лейтенант? – ответил он необычно громко и в то же время неуверенно. – Ведь они первыми открыли огонь…

– Ну и пусть!… Где же ваша выдержка? А может, это провокация? Вы знаете, что Сизова вызвали в штаб дивизии и дело передали прокурору? Судить будут. За самовольство. Понятно?… Да и вам, я думаю, не сойдет это безнаказанно.

Миронов сразу потемнел лицом, стоял подавленный, уничтоженный. «За что судить? Ведь нам поставили боевую задачу…»

Дубров сочувствующе глядел на Миронова…

– Хорошо, что вовремя приостановили эту дурацкую затею с контратакой Сизова, а то положили бы народу невесть сколько. А вас, – он гневно обратился к Миронову, – за один этот отход со взводом надо под суд отдать… Учились, учились на тактических занятиях, а теперь дуете кто во что горазд… Я требую, – обратился Аржанцев к Дуброву и Сороке, – действовать по уставу, а не так как Миронов…

Неизвестно, сколько бы еще бушевал командир роты, если бы не появился новый политрук,

– Товарищи, познакомьтесь, наш политрук роты товарищ Куранда Евгений Антонович, – представил Аржанцев огненно-рыжего, невысокого мужчину лет сорока. В левом и правом нагрудном кармане его гимнастерки блестели узкие зажимы трех авторучек.

Куранда протянул лейтенантам пухлую руку, густо поросшую золотистыми волосами.

– Будем знакомы, товарищи, – проговорил он, улыбаясь и блестя золотыми клыками. – Каково настроение бойцов?

– Отличное, – ответил Дубров. И, покосившись на Аржанцева, добавил: – Рвутся в бой.

Политрук бросил недоверчивый, слегка насмешливый взгляд и обидчиво поджал губы.

– Орлы, значит, в бой рвутся… Это похвально. Вот только вид у лейтенанта Миронова не боевой…

Над головой появились вражеские самолеты. Сверкая серебристым оперением, не спеша они летели правильным тупым клином, как летят гуси. Все подняли головы кверху.

– Двадцать шесть, двадцать семь, – считал самолеты Аржаицев и, оборвав счет, с досадой махнул рукой: – Не меньше сорока…

Миронов видел, что командир роты взволнован, хотя лицо его оставалось спокойным. Никто не заметил, когда и куда исчез политрук Куранда. Он как будто провалился сквозь землю.

– Ну, чего вы удивляетесь? – сказал Аржанцев. – Товарищ только что прибыл на фронт… непривычно ему… – И, подозвав всех, стал ставить задачу командирам: подготовить огневые позиции, в случае необходимости поддержать бой батальона.

Дубров и Миронов недоуменно переглянулись, и оба, спросив разрешения, отправились в расположение своих взводов.

2

На войне нередко бывает, что от трусости до преступления – один шаг. Особенно если воин не приобрел еще самого драгоценного солдатского качества – «обстрелянности». К каждому бойцу приходит оно со временем… И нет здесь единых законов и правил. Но во всех случаях для этого необходим толчок, который заставил бы человека побороть чувство страха, подчинив его своей воле. Люди сильного характера могут добиться такого перелома сами, а люди слабовольные нуждаются в чьей-то посторонней помощи. Кто воевал, тот пережил эти минуты тяжелой борьбы с собой и никогда не поверит, что есть люди, не знающие страха.

Доложив о готовности пулеметных расчетов к поддержке атаки, Миронов торопился на позицию взвода. На опушке леса он увидел труп неизвестного бойца. Тот лежал навзничь, запрокинув голову, острый кадык его, поросший черными волосами, торчал бугром. Глаза с матово-желтыми белками были открыты, иссиня-фиолетовые губы искривились, обнажив почерневшие, прокуренные зубы. Боец обеими руками зажимал на животе смертельную рану. Труп бойца как будто предупреждал: «Не ходи туда, с тобой может быть такое же».

И сразу Миронова охватил холодящий сердце ужас. Он взглянул вперед и оторопел: на позиции с оглушительным воем и свистом падали коршунами-стервятниками пикирующие бомбардировщики. С высоты, покрытой кустами и редким лесом, спускалась, развертываясь в цепь для атаки, вражеская пехота. А там, где были позиции его взвода, уже бушевал огненный артиллерийский шквал, и все заволокло дымом и пылью.

Солнце пугливо юркнуло в лохматую черную тучку, И сразу все потемнело. Неудержимым черным потоком катились на наши позиции гитлеровцы в черных туповерхих касках. Они шли торопливо, упирая автоматы в живот, рассекая воздух угрожающим посвистом пуль.

И казалось, нет клочка земли, который остервенело не клевали бы пули, подымая пыльные дымки. Трава от пронзительного визга и свиста стелилась, как под ветром, а пули неслись пчелиным растревоженным роем, сея повсюду смерть.

За первой цепью фашистских автоматчиков катилась волной вторая, за ней – третья.

«Противник опередил нас!» – в отчаянии подумал Миронов и почувствовал, как страх сковывает его тело и он не может сделать вперед ни шагу. «Что делать? Оставаться здесь? Или бежать на позиции взвода?»

До позиции метров пятьсот. Миронов огляделся. Впереди виднелась заросшая бурьяном яма. Словно кто-то подтолкнул лейтенанта, и он опрометью кинулся к яме, скатился на дно, отдышался. А потом, высунув осторожно голову, стал наблюдать за вражеской атакой. Постепенно дым рассеивался. Миронов увидел своих бойцов. Они все чаще оглядывались, будто ждали от кого-то поддержки. Ему даже показалось, что они заметили его. «Неужели я трус?» – тоскливо подумал Миронов, и сердце его больно сжалось. И вдруг ему страстно, как никогда, захотелось жить. Неужели вся его жизнь, стремление, мечты, учеба – все только для того, чтобы какой-то безвестный вражеский солдат безжалостно оборвал ее в этой яме?…

Он никогда еще не чувствовал себя таким одиноким и беспомощным. Взглянув в ту сторону, где были позиции его взвода, он увидал, как встал Подопрыгора и преградил дорогу нескольким бойцам, отходившим в беспорядке. «Вот он, твой боец, а ты? Зачем только тебя учили?… И что стоят твои два лейтенантских кубика, если ты не можешь владеть собой… Тебе ли повелевать подчиненными?»

Миронов вцепился пальцами в клеклую землю, выскочил из ямы и бросился бежать к позиции своего взвода.

Командир роты встретил Миронова с таким удивлением, как если бы в этот июньский день вдруг выпал снег. Аржанцев почти следом за командирами взводов направился на позиции. Увидев бледного лейтенанта, он встретил его спокойным, недоверчиво-прищуренным взглядом.

Миронову показалось, что Аржанцев догадался. Чувство стыда сковало его. К счастью, командир роты заторопился на левый фланг роты, где началась особенно ожесточенная ружейно-пулеметная перестрелка.

Теперь, когда Миронов возвратился на позиции к своим солдатам и был вдвое ближе к врагу, страх вдруг сменился спокойствием и уверенностью.

3

Нет, Миронову сегодня определенно не везло. Не успел он прийти в себя после пережитого, как его постигла новая неприятность.

Только он начал писать донесение командиру роты в окопчике, приспособленном под наблюдательный пункт, как за спиной послышалось лязганье гусениц. «Неужто немцы?» – мелькнула мысль, и тело стало безвольным.

Но, оглянувшись, он увидел наши танки. «Надо приготовиться поддерживать контратаку пулеметным огнем… Сейчас за ними подымется пехота, – с досадой подумал лейтенант, пряча карандаш и недописанное донесение в планшет.– Опять Аржанцев будет ворчать: «У вас разбит пулемет. За него отвечать надо? Надо. А на основании чего я буду докладывать комбату? Донесение когда представите?»

Только Миронов высунул голову из окопа, как рядом угрожающе заскрежетало, земля заколыхалась, поднялась стрельба. Миронов инстинктивно пригнул голову. Жаркая волна пыли, запах перегретого масла и бензина резко ударили в нос. Лейтенант разогнулся и, опираясь на руки, попытался вытащить засыпанные землей ноги. Танк остановился. Из полуоткрытого люка выглянул круглолицый курносый паренек. Его попытка сдвинуть к переносице бесцветные брови, – они должны были придать лицу сердитое выражение, – оказалась бесполезной. Брови шевелились, а лицо по-прежнему оставалось ясным и добрым.

Миронов бессильно выругался и погрозил пареньку кулаком. Танкист снял шлемофон и махнул им, приглашая к себе. Но увидев, что лейтенант не двигается, догадался, его завалило землей.

Плотно сбитый, маленького роста танкист, по-видимому командир танка, ловко спрыгнул и подбежал к Миронову,

– Вот раздавили бы, тогда знал! – крикнул он, ухватив лейтенанта под мышки и пытаясь вытащить.

– А вы что, не видите, на живых людей прете! – разозлился Миронов.

– Разглядишь тут в пыли и дыму. Прячетесь, точно мыши по норам…

– Вы полегче, младший лейтенант, – обозленно прервал Миронов.

Танкист вытер рукавом пот со лба и, почувствовав, что не вытащить ему Миронова, побежал к танку, достал лопату и начал разбрасывать землю. Отрывая, он бурчал:

– Наши в контратаку ушли, а мы вот копаемся…

И Саша уже досадовал, что погорячился. Наконец он вылез из окопа. Танкист, улыбаясь, помахал ему шлемофоном, и вскоре танк скрылся в клубах пыли, направляясь к лесу, откуда доносился шум танкового боя.

Час спустя, по пути на запасные позиции взвода, Миронов снова встретил младшего лейтенанта – он был с обгоревшими бровями и закоптелым лицом, покрытым водянистыми волдырями. Но танкист не унывал и, пристально глядя на Миронова, пошутил:

– Никак наша «жертва», – и протянул красную, обожженную руку. – Будем знакомы – Василий Кряжев. Гора с горой не сходится…

– Где это вас? – спросил Миронов, будто это имело значение.

– Там, – танкист неопределенно махнул рукой. Он снял шлемофон. На лбу, будто обруч, остался красный след, взмокшие волосы растрепал ветер.

– Ты не можешь дать мне двух бойцов, лейтенант?

– Зачем?

– Я, как видишь, ничего, а вот моих боевых братишек – башенного стрелка и механика-водителя – тяжело ранило. Надо в медсанбат снести. Они там лежат, – и он кивнул в сторону ямы, заросшей кустами.

– У нас тут недалеко батальонный медицинский пункт. Дам команду бойцам – снесут.

– Покурить есть, лейтенант? Угости.

Миронов достал портсигар и протянул танкисту.

– Бери еще.

– На всю жизнь не запасешься…

– Возьми, раненых товарищей угостишь.

– Спасибо, лейтенант. Ты только не сердись за то, что привалили тебя. Сам знаешь, когда на смерть идешь, вроде слепнешь немножко.

– Да что ты! Я уже и забыл, – проговорил Миронов вслед уходящему младшему лейтенанту.

…Миронов задумчиво глядел на огненно-дымный пылающий закат, откуда так неожиданно пришла война, когда к нему подбежал запыхавшийся боец Мурадьян.

– Товарищ лейтенант, Правдгока контузило!

– Где он? – тревожно спросил Миронов.

– Батальонные санитары забрали.

И эту новость Миронов воспринял теперь как потерю близкого человека.

4

Контратака нашей пехоты с танками, которая имела первоначально успех, захлебнулась. Вражеская пехота снова перешла в атаку и начала обходить позиции взвода лейтенанта Миронова, атакуя вдоль реки.

Соседний взвод, который занимал позиции против брода, сняли и куда-то перебросили. Из лесу выскочили несколько бойцов и побежали к взводу лейтенанта Миронова,

Низкорослый, посеревший от пыли боец, подбежав, крикнул: «Окружили!» И бойцы, только что представлявшие силу, имевшие достаточно боеприпасов и исправное оружие, сразу превратились в беспомощных людей, охваченных паникой.

Каждый думал только о себе. Куда бежать? Где спасаться? Растерянность нарастала с приближением резких винтовочных выстрелов, что смешивались с частой дробью автоматов. «Довоевались! Конец нам тут…» – мелькала мысль. Именно в эту минуту появился лейтенант Миронов. Заметив замешательство, он крикнул:

– По местам!… Оружие к бою!

И в его строгом взгляде, полном решимости, воины почувствовали ту силу, которой им недоставало. Сила эта передалась бойцам, и они, повинуясь команде, опять обрели прежнюю собранность. Стараясь не смотреть друг другу в глаза, они торопливо заряжали винтовки, готовили гранаты к бою.

А от леса бежали все новые солдаты. Особенно бросался в глаза один: он бежал, как затравленный заяц, за которым гналась стая гончих, и кричал: «Окружили, окружили!» Оружия у него не было, на боку висела чем-то набитая сумка от противогаза, пряжка ремня съехала набок, конец ремня болтался.

Неожиданно столкнувшись с лейтенантом и встретив его суровый взгляд, боец остановился, трусливо съежился и опустил глаза.

– Где оружие и противогаз? Куда дели лопату? – крикнул лейтенант, вытаскивая пистолет и сжимая до боли в руке рукоятку.

Еще секунда – и он застрелит паникера. В это время неизвестно откуда появился комсорг – старший сержант Рыкалов.

– Товарищ лейтенант, – сказал он, – не надо его, он ведь с перепугу горланит… Опомнится!

Сразу Миронов почувствовал, будто на разбеге ему подставили подножку. «Чего суется не в свое дело? – гневно подумал он. – Защитник нашелся…»

– Сам трус и трусов защищаешь? – крикнул Миронов. – Сам знаю, что делаю! – И он осуждающе взглянул на растерянного помкомвзвода. Но пистолет вложил в кобуру и, не скрывая неприязни, добавил: – Пойдите винтовку ему отыщите. Он ее бросил… Выдать гранаты и – подносчиком патронов во второе отделение. Понятно? Под вашу ответственность.

Глядя вслед ему, он подумал о Рыкалове: «Кто только назначил такого на командную должность?… Придется просить, чтобы его забрали от меня…»

5

Ветер доносил из лесу нарастающий гул танков. Канашов то и дело подносил к глазам бинокль и пристально вглядывался в синеющую дымку леса, будто пытаясь разглядеть, что делалось у противника там, за лесом. «Если фашисты бросят на полк танки, нам не удержаться и часу, – думал он. – Ну что можно сделать против танков в окопе для ведения огня лежа?»

Единственно, что успокаивало Канашова, – у каждого бойца оставались еще по две-три противотанковые гранаты. Но не так-то просто бороться пехотинцу без поддержки артиллерии, имея при себе только гранаты, когда на тебя, лежащего в мелком окопчике, надвигается грохочущая тысячепудовая стальная громада и дрожит земля.

И еще одна мысль терзала Канашова: «Кто и почему запретил открывать огонь по фашистам? Почему сняли с роты Сизова, который первый вступил в бой, оттеснил вражескую разведку?! Не поддаваться на провокацию? Ну, да ведь на такие провокации лучше всего отвечать так, как на Хасане, на Халхин-Голе! Что же творится: глупость или предательство? Нас учили бить врага на его территории, а вот нас бьют, а мы сдачи не даем, пятимся…»

Рядом стоял Чепрак. Ему не терпелось доложить о чем-то важном, но, видя хмурое лицо командира полка, он не решался. И, наконец, улучив момент, разом выпалил:

– Товарищ подполковник, комдив требует в штаб лейтенанта Миронова. К прокурору, по делу Сизова…

Лицо Канашова исказила боль.

– Пошли ты их всех знаешь куда!… Что ж, мне воевать без командиров? Всех заберут, одних – подсудимыми, других – свидетелями! Миронова не посылать.

Снаряд заглушил его ругательства, щедро осыпав Чепрака и Канашова горячей землей.

– Видал, какие любезности! – обтирая с лица грязь, крикнул Канашов Чепраку. – Сюда бы их, этих законников… Под огнем они бы скорей рассудили, кто прав: Сизов или вот эти!

Еще два снаряда образовали вилку.

– Нащупали, сволочи… Сообщите в штаб: меняем наблюдательный пункт. Противник засек нас.

Перебежали на запасной. Отсюда увидели, как на лесной опушке развертывается, соскакивая с грузовиков, вражеская пехота. Слаженно, ловко. Вот уже минометчики кладут серию пристрелочных мин перед нашими неокопавшимися цепями.

– Накроют, – сквозь зубы процедил Канашов, опуская бинокль.

Чепрак взглянул. Немецкие пехотинцы бежали во весь рост, прижав к животам автоматы, – вели на бегу огонь. Трассирующие и зажигательные пули создавали пугающую завесу, казалось: все летит тебе в глаза. «Эх, из «максимов» резануть бы по ним…»

– Огня не открывать! – повторили из штаба.

– Что ж с ними – целоваться прикажете?! – заревел в трубку Канашов.

– Спокойно, спокойно, – услышал он голос Русачева, – не наломайте дров, как Сизов… Мы запросили штаб армии.

Канашов взглянул на поле боя и увидел, что он уже не в силах предотвратить развивающихся событий. Когда немецкие автоматчики приблизились к нашим позициям, пехота с криком «ура» кинулась в контратаку, Завязался не знающий пощады рукопашный бой. Сердитой скороговоркой заговорили станковые пулеметы, отрезая огнем вторую и третью волну вражеских атакующих цепей.

И тут же позвонил из штаба дивизии Русачев.

– Кто разрешил открывать огонь из пулеметов?…

Канашов молча слушал, наблюдая за полем боя. А когда комдив замолчал, ответил спокойно:

– Товарищ полковник, вы посмотрите, что тут происходит. Рукопашная схватка. Понимаете: схватка!… Что, прикажете разнимать их?

Комдив выругался и бросил трубку.

Вскоре снова позвонил Русачев.