Текст книги "Вторая жизнь Арсения Коренева книга четвёртая (СИ)"

Автор книги: Геннадий Марченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Отчего же, – пожал плечами генерал. – Буду рад видеть тебя, Арсений, у нас на даче. Оля не преувеличивает, там действительно красота неописуемая.

– С удовольствием приму приглашение, – улыбнулся я.

На вечер 1 января у меня уже был куплен билет на поезд, правда, удалось взять только в обычном купейном вагоне, 3-го утром я должен быть снова в Москве. С вокзала успею забросить вещи – и в институт, там в 10 утра начало сессии.

До Пензы добрался я без приключений. С вокзала на такси рванул в Арбеково и, надо же такому случиться, что у мамы и Юрия Васильевича гостил Марат. Уж как он был рад радиоконструктору – словами не описать.

– Дядь Арсений, а ты в Москву меня возьмёшь?

– Возьму, но попозже, – вдохнул я, потрепав его вихрастую голову. – Сейчас у меня очень напряжённые времена, хотя бы окончания сессии дождаться, будет чуть полегче.

– Знаешь, – задумчиво сказала мне мама, когда мы остались с ней наедине, – рядом с Маратом во мне снова просыпаются забытые материнские чувства. Не подумай, что в отношении тебя у меня нет таких чувств, ты был моим сыном и им навсегда останешься. Но Марат… Он такой маленький, такой беззащитный… Я когда Юре в этом призналась, он мне сказал, что испытывает тоже подобные чувства.

– Усыновить хотите? – прямо спросил я.

Мама вздохнула:

– Ой, Сеня, даже и не знаю… Я ведь тоже про это думала, но как-то осторожно, с опаской. Мальчишка, понятно, только рад будет, а вдруг мы с Юрой не справимся? Всё-таки нам уже не по двадцать лет, возраст...

– Мам, ну какой возраст?! Ты у меня точно женщина в самом соку, выглядишь от силы лет на тридцать пять. Да и Юрий Васильевич – мужчина хоть куда… Нет, ты не пойми, будто я уговариваю вас усыновить Маратку, это сугубо ваше личное дело. Но если вы чувствуете в себе такое желание – почему бы и не попробовать?

Мама обещала на пару с Юрием Васильевичем подумать над моим предложением.

Только вернулся в столицу, как меня пригласили на очную ставку с Геворгом Давидовичем Симоняном. Тот уже сидел в СИЗО, и вид у доцента был, скажем прямо, не слишком презентабельный. Однако, нужно отдать ему должное, упирался вовсю, не желая признавать того факта, что подкатывал ко мне с предложением поспособствовать сдаче племянником зимней сессии, а магнитофонную запись называл мерзкой подделкой. В общем, я дал свидетельские показания, и меня отпустили восвояси.

В институте уже каким-то образом прознали, что я приложил руку к аресту Симоняна. Не иначе ректор был оповещён, но не думаю, что чекисты посвятили его в детали дела. Скорее всего, в институте знали или догадывались, что Геворг Давидович пытался со мной договориться, а в итоге всё закончилось для него весьма плачевно. Сложили два и два, и пришли к логичному выводу, что причиной ареста стал не кто иной, как аспирант Коренев. Как-то уж резко, появляясь в институте на собраниях, я стал ловить на себе настороженно-задумчивые взгляды преподавателей. В том числе и от членов ректората, включая самого Лакина.

Да ну и плевать, думал я, это их проблемы. Зато будут знать, что с предложениями подобного рода ко мне подкатывать не стоит.

6 января позвонила Ольга Леонидовна. Она прошла обследование в поликлинике, где обследование у врачей, анализы и УЗИ молочных желёз подтвердили мои слова о том, что я снял с неё три недуга за один сеанс. Мне пришлось выслушать казавшийся бесконечным поток благодарности, но я выдержал это испытание.

Сессия прошла как по маслу, пролетела в один миг, и вот уже можно немного расслабиться. И морозы наконец-то ушли, а то, честно говоря, поднадоело передвигаться по улице, закутавшись так, что в щель между шапкой и шарфом только глаза видны.

Окончание сессии мы с Ритой отметили походом в ресторан «Арагви», который нравился мне своей кухней с неизменными хинкали, сациви, хачапури, купатами и прочими ткемали/сацебели… Но прежде всего, конечно, знаменитым цыплёнком табака в орехово-чесночном соусе.

А ещё памятен встречей с Джапаридзе. По счастью, в этот вечер его физиономии здесь не наблюдалось, так что помешать нам приятно провести время никто не мог.

Попасть в ресторан так просто не получилось – у входа толклось с десяток тех, кто ждал своей очереди, то есть когда люди будут выходить из ресторана, освобождая места. Помогла «синенькая»[1], предъявленная сквозь стекло швейцару с помощью приложенной к стеклу пятерни, чтобы купюру не увидели те, кому этого не надо было видеть. Блин, подобное в любой другой стране хоть социалистической, хоть капиталистической представить было невозможно. Там ресторанов хватает ан всех. А у нас почему-то поход в ресторан для многих сродни небольшому подвигу.

Как бы там ни было, внутрь мы попали, хоть и под возмущённые комментарии оставшихся за спиной претендентов. Рите, хоть она и москвичка, бывать здесь прежде не доводилось, и девушка смогла по достоинству оценить грузинские блюда. А после ресторана мы на такси поехали ко мне. Тут-то всё и случилось…

Нет, Рита не была девственницей, да я и не рассчитывал на это. Однако в постели излишнюю фантазию не проявляла, для советской девушки подобное поведение в минуты интимной близости претит высокому званию комсомолки. Хе-хе… А вот я, старый козёл, старался вовсю, открыв для своей партнёрши целый новый мир в области сексуальных развлечений.

А вскоре произошла довольно неожиданная, но весьма любопытная встреча. Сначала был вечерний звонок на домашний телефон. Когда я поднял трубку, на том конце провода вежливо поинтересовались, Коренев ли я, который Арсений Ильич? Когда я ответил утвердительно, незнакомец представился:

– Меня звать Юрий Константинович, фамилия моя Соколов. Мне вас порекомендовал наш общий знакомый Михаил Борисович, директор концертного зала «Россия».

– Как же, знакомы… У вас, я догадываюсь, проблемы со здоровьем?

– Совершенно верно. Эхо, так сказать, войны.

– Что ж, давайте попробуем полечиться. В эту субботу сможете где-нибудь с утречка подъехать на Конюшковскую?

Юрий Константинович заверил, что сможет, а я, подложив трубку, призадумался. Слишком уж знакомое сочетание имени, отчества и фамилии. Тот ли это Соколов, что в эти годы является директором «Елисеевского», и которого расстреляют в 84-м? А что, очень может быть. Не знаю, получится ли мне его узнать в лицо, в кино его играл Маковецкий, а на исторических фото я этого директора, ставшего жертвой системы, не очень помню. Ну ничего, может, в разговоре между делом получится выяснить.

Юрий Константинович прибыл на чёрной «Волге» с водителем. Это я разглядел из окна своей съёмной квартиры. Соколов что-то ему сказал, тот кивнул, после чего гость с большим пакетом в руке направился к подъезду.

Дверь я открыл заблаговременно.

– Здравствуйте! – вежливо поздоровался Соколов.

– Здравствуйте, Юрий Константинович! Проходите… Пальто можете сюда повесить. А тапочки вот.

Я проводил гостя в комнату, тот осмотрелся и протянул мне пакет.

– Это вам, небольшой презент.

Я взял пакет и краем глаза заглянул в него. Та-а-ак, похоже, мои предположения насчёт «Елисеевского» оказались верными. В пакете я разглядел палку копчёной колбасы, какие-то консервы, апельсины, горлышко коньячной бутылки… Перевёл взгляд на Соколова.

– Это всё мне?

– Да, и совершенно безвозмездно, – расплылся тот в улыбке. – Михаил Борисович меня предупредил, что вы денег за свои услуги не берёте, причём принципиально, я и подумал, что тогда хоть так.

– Ну спасибо, – сказал я, ставя пакет на стол.

Вот же ведь, человек превратил «Елисеевский» в главный гастроном страны – а его к стенке. В принципе, понятно, за что, но при желании, как говорится, можно и до фонарного столба докопаться. А останься Соколов жив, и в 90-е мог бы так развернуться… Но пока он директор «Елисеевского» – над ним висит дамоклов меч советского правосудия.

– Итак, перейдём к цели вашего визита. Что конкретно вас беспокоит?

Соколов, повинуясь моему приглашающему жесту, присел на стул, я же устроился напротив.

– Да беспокоит много чего. В войну получил 5 ранений, с возрастом некоторые дают о себе знать. Больше всего мучает нога. Левая нога, – уточнил он. – Маленький осколок с войны так и сидит там, застрял в каком-то труднодоступном месте. Он мне не мешал, я про него и забыл, там всё мясом заросло. Но последние года два этот осколок начал давать о себе знать. Через знакомых вышел на одного профессора-хирурга, сделали флюорографию – сидит, зараза, прямо буквально прилепившись к бедренной артерии. Хирург и сказал, что есть опасность повредить бедренную артерию, поэтому на операцию он не решился. А боль иногда такая – хоть волком вой. Анальгин не помогает, только импортное болеутоляющее и спасает. Но его нельзя часто употреблять, оно влияет на восприятие окружающей действительности, притупляется реакция. Вот если бы получилось как-то разобраться с этой проблемой…

– Ясно, – сказал я, хлопнув себя по коленям. – Что ж, давайте попробуем. Но сначала я проведу общую диагностику вашего организма. Не исключено, найдём что-нибудь ещё, чего не нашли профессора.

Привычно надел белый халат и приступил к диагностике. И что вы думаете?! Помимо осколка обнаружил ещё и зарождающуюся аневризму аорты брюшной полости. Так-то в прежней моей реальности он спокойно дожил до декабря 1984 года, когда его расстреляли, а это ещё пять лет. Но кто его знает, что в этой ветви истории может произойти.

– Боли в области живота часто беспокоят? – спросил я. – Дискомфорт, отрыжка, тошнота, ощущение переполненного желудка? Падения давления?

– Хм, не так сильно и не так часто, но случается. А что? – с волнением в голосе поинтересовался Соколов.

– Зарождающуюся аневризму аорты брюшной полости разглядел у вас. А это… Не хочу вас пугать, но это вещь весьма нехорошая. Если не предпринимать никаких мер, всё может закончиться плачевно. Гипертония, сахарный диабет?

– Есть, – сглотнув застрявший в горле ком, кивнул Соколов.

– А это факторы, увеличивающие риск образования аневризмы. Ещё и курите небось?

– Курю, – снова покаянно кивнул пациент.

– И работа у вас нервная, верно?

После небольшой паузы Соколову вынужден был согласиться:

– Это да. Я директор гастронома №1, он же «Елисеевский». В торговле всегда так, постоянно приходится крутиться, чтобы всем угодить и себя не обидеть. Иногда уж думаешь, а пошло оно всё к чёрту! Уйду вон в главк бумажки с места на место перекладывать… И пусть зарплата ниже и нет доступа к деликатесам, зато избавлюсь от постоянного чувства, будто ты между молотом и наковальней. Спокойно досижу там до пенсии.

– А что, неплохая идея, – поддержал его я. – Я бы на вашем месте так и поступил. Вы подумайте, что вам выгоднее – постоянный стресс при деликатесах, или бумажная работа и душевный комфорт. До пенсии долго ещё вам?

– Четыре года.

– Вот спокойно их и проведите. А там – на заслуженный отдых, возитесь с внуками, летом хоть каждый день на речку, рыбу удить, или просто в лес по грибы и ягоды. Зимой с встанете на лыжи, да ещё и внуков с собой прихватите.

– Эх, – вздохнул Юрий Константинович, – кто ж меня отпустит…

– А кто не отпустит? Никто согласно КЗОТу не имеет права вас насильно удерживать в директорском кресле.

Соколов грустно усмехнулся:

– Увы, КЗОТ не всегда действует, когда в деле замешаны большие люди. Если я им выгоден на посту директора гастронома, то...

Он сделал многозначительную паузу. Я же, глядя ему в глаза, медленно, выделял каждое слово, произнёс:

– Юрий Константинович, вы, и только вы – хозяин собственной судьбы. Никто не может за вас решать, хоть сам Генеральный секретарь ЦК КПСС. Увольняйтесь к чёрту из этой структуры, чем дальше от торговли – тем лучше. Вы поняли меня?

Я смотрел на него, как удав на кролика. Соколов сделал глотательное движение и быстро пару раз мелко кивнул.

– Хорошо, Арсений Ильич, я попробую. И правда, чего бояться-то… Войну прошёл – так не боялся, как идти против… Ну, обойдёмся без имён.

Можно и без имён, хмыкнул я про себя, всё рано мне-то они известны. Тот же Гришин, первый секретарь Московского горкома партии. Или Галя Брежнева… Могла бы помочь, но к тому времени её отец уже ушёл в лучший мир, и она сама практически угодила в опалу. Как и её супруг, которому вообще пришлось отсидеть. Так что, дорогой Юрий Константинович, никто тебе не поможет, и единственный шанс уцелеть – вовремя соскочить с этой продовольственной иглы. Может быть, если хватит здоровья, развернёшься в 90-е. Правда, не уверен, что они наступят в том виде, в каком их пришлось пережить и мне, и всей стране, в одночасье развалившейся на отдельные республики.

– А чтобы у вас появился стимул… Давайте так, сейчас я продемонстрирую свои возможности, после чего вы проходите обследование, которое должно подтвердить у вас наличие аневризмы. Пока небольшой, но аппаратура должна увидеть. Вам могут предложить операцию, полостную операцию, и такой метод чреват разными осложнениями, тем более в вашем возрасте. Если вы прислушаетесь к моим рекомендациям и не только измените образ жизни, отказавшись от вредных привычек, но и смените место работы на более спокойное, то, скажем, через месяц я берусь избавить вас от аневризмы без всяких операций. В противном случае вверяйте своё здоровье традиционной доказательной медицине со всеми вытекающими последствиями. Согласны?

На этот раз он задумался. Если предыдущее предложение всё-таки оставляло ему пути для отступления, то сейчас требовался однозначный ответ – да или нет. Я, не отрываясь, смотрел его в глаза. Он сначала отводил взгляд, но, придя к какому-то решению, вздохнул:

– Хорошо. Если всё обстоит так серьёзно, то я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы в течение месяца отказаться от вредных привычек и сменить место работы на более спокойное.

Я растянул лицо в улыбке:

– Ну вот, совсем другой разговор. А теперь займёмся вашим наследием войны.

От иглорефлексотерапии я предпочёл на данный момент отказаться. Вся эта показуха ни к чему, только мешать будет. Будем работать с помощью ДАРа.

Сначала у меня была мысль вывести осколок на безопасное расстояние от артерии, а там, если что, хирург его извлечёт без особых проблем. Но затем я своё решение изменил. Захотелось наглядно показать, чего стоит мой метод. Хотя, конечно, энергии было потрачено изрядно, чтобы осколок прошёл сквозь мышцы и вышел через кожу наружу, оставив после себя небольшую ранку. При этом ещё пришлось и местную анестезию проводить опять же с помощью исполнительных «паутинок», которые временно блокировали нервные окончания по пути следования осколка.

Эффект, конечно, был такой, на который я и рассчитывал. Пациент пребывал просто в шоке. Держал на ладони малюсенький осколок металла, переводя взгляд расширенных глаз с него на меня и обратно, и так несколько раз.

– Давайте-ка я вам ранку продезинфицирую. Она хоть и небольшая, но кто знает… Не хватало ещё какую-нибудь гадость занести.

– Что? А, да, конечно, – рассеянно пробормотал Соколов, продолжая разглядывать «эхо войны».

Мы договорились, что ровно через месяц Юрий Константинович появится у меня, естественно, предварительно созвонившись. Перед уходом он вручил мне визитную карточку, выполненную даже скромнее моей.

– Это мой рабочий телефон. Если понадобится что-то, чего нет на прилавках других магазинов – звоните, не стесняйтесь. Я теперь ваш должник.

Ага, только вот мы не знаем, товарищ Соколов, ваш телефон уже стоит на прослушке или ещё нет. Скорее всего прослушку поставят через год-два, но всё же лучше не рисковать. Вслух же я сказал, что с радостью воспользуюсь предложением, как только возникнет такая необходимость.

Тем временем сессию Рита сдала на «отлично». В общем-то, в Лебедевой я был уверен, девочка не без способностей. Даже подыгрывать ей не пришлось. А Симонян вообще был не допущен к экзаменам.

И тут в конце января случился звонок от Мясникова.

– Арсений, – сказал он в трубку каким-то тяжёлым, давящим голосом. – Вы не могли бы приехать в Пензу?

– Срочно? – обречённо поинтересовался я.

– Чем скорее – тем лучше.

Мясников замолчал, я не стал вытягивать из него подробности. Только вздохнул про себя и сказал, что смогу подъехать в следующие выходные. В пятницу вечером сяду на поезд, в субботу утром буду в Пензе. Машину я снова решил не гонять, тем более на трассе обещали гололёд. Шины «ёлочка» не настолько хороши для таких поверхностей, чтобы рисковать жизнью.

Пришлось звонить Рите, оправдываться, что срочно приходится ехать в Пензу, и наше субботнее свидание откладывается до лучших времён.

– Сеня, хоть бы раз меня в свою Пензу свозил, – неожиданно заявила девушка. – Ты столько интересного о ней рассказывал, что хочется и самой посмотреть на эти достопримечательности.

Я хотел было пообещать, что когда-нибудь, возможно… Но в последний момент подумал – а почему бы и нет?

– Слушай, ну если есть желание – поехали вместе. Я возьму два билета, может быть, даже получится в спальный вагон, в купе на двоих. Заодно и с моей мамой познакомишься, я ей про тебя рассказывал. Родители-то отпустят?

– С тобой? Да хоть на край света, – негромко рассмеялась Рита.

– Ну тогда беру билеты на вечерний поезд, готовься в пятницу вечером отправляться в Пензу.

Достать билеты в СВ получилось только через Лесневского, имевшего связи, наверное, даже в Кремле. Причём за свою услугу он снова ничего не взял, хотя за сами билеты, конечно, я заплатил согласно номиналу.

В дорогу мама снабдила дочку домашней выпечкой, на которую была мастерица, ну и ещё кое-какой закуской. Я прихватил жареную курицу, свежие овощи и фрукты, купленные у грузин на Центральном рынке.

Поужинали за разговорами, начали готовиться ко сну. Под мерный, убаюкивающий стук колёс так и тянуло провалиться в сон. Но я ждал. Лежал с закрытыми глазами ровно на спине, прикрывшись полушерстяным, запрятанным в пахнувший стиральным порошком пододеяльник, и ждал. Минуло, наверное, минут пятнадцать, и я услышал:

– Сеня, ты спишь?

Открыл глаза, повернул голову в сторону лежащей напротив Риты, чей также накрытый одеялом силуэт смутно угадывался в темноте, изредка разрываемой отблеском фонарей, мимо которых проносился наш поезд.

– Ещё нет. А тебе чего не спится?

– Да вот всё думаю…

– О чём?

– О том, как сложится моя жизнь.

– И какой ты её видишь?

– Счастливой. Я буду работать врачом. У меня будут муж, дети… Ну а что, это ли не счастье?

– Пожалуй, что и счастье, – согласился я. – Только вот у каждого оно своё. Тебе важны работа по нраву, семья, а другому, может, жизнь не в радость без возможности путешествовать по миру, или без того, чтобы ставить рекорды в спорте. Писателю важно книги писать, художнику – полотна, и каждый из них рад, когда задуманное удаётся и находит признание у поклонников.

– А для тебя что значит счастье? – после некоторой паузы спросила Рита.

– Для меня? – я на секунду задумался. – Наверное, для меня эквивалент счастья – душевное спокойствие. А оно складывается из многих факторов, в том числе и от осознания того, что ты любишь и любим.

И снова пауза, уже длиннее. Наконец Рита спросила чуть дрогнувшим голосом:

– Сеня, а ты меня любишь?

Я паузу брать не стал, в таких случаях нужно отвечать сразу.

– А ты как думаешь? Конечно, люблю!

– Но ты ведь и своих предыдущих любил, говорил им такие же слова.

Блин, детский сад, штаны на лямках. Думал, мы ещё в нашу первую близость все эти вопросы обсудили, а она снова к тому же вернулась. Женщины…

– А сейчас люблю тебя, – сказал я. – Могу это доказать прямо сейчас.

И, не дожидаясь ответа, выскользнул из-под одеяла, чтобы секунду спустя оказаться рядом с Ритой. Она тут же откинула одеяло. На девушке были только трусики и короткая маечка, нежно облегающие её стройное тело, как лепестки весеннего цветка. Она лежала, глядя мне в глаза и чуть приоткрыв пухлые губы. Я медленно, чуть касаясь, провёл по ним указательным пальцем, словно рисуя невидимые узоры. Потом наклонился и приник к губам возлюбленной своими, чувствуя лёгкое дуновение её тёплого дыхания. Кончики наших языков соприкоснулись, а моя правая ладонь проникла под майку и легла на упругую девичью грудь, ощущая учащённое сердцебиение. Легонько сжал отвердевший сосок, и по телу Риты электрическим разрядом пробежала крупная дрожь.

Я почувствовал на своей спине её пальцы, и мои губы скользнули вниз, целуя тонкую шею с маленьким родимым пятнышком чуть выше ключицы. А потом я стащил с неё эту чёртову майку, и принялся целовать соски, нежно их покусывая. Дрожь пробегала по её телу волнами, одна за другой, как круги на воде от брошенного камня.

Наконец, решив, что мы оба уже готовы к главному, я помог ей избавиться от трусиков, и сам разделся до состояния «в чём мать родила». Тут выяснилось, что полка для двоих узковата. Я вышел из положения, просто скинув матрас на пол, и вскоре наши тела слились в едином ритме, словно музыка, играющая в наших сердцах.

Дальнейшее запомнилось смутно. Но помню, как уже в первом часу ночи я наконец оказался на своей полке и, полный умиротворённости, сразу же провалился в глубокий, спокойный сон.

[1] Пятирублёвая купюра, в народе за свой цвет получившая название «синенькая» или «синица».